Честно говоря, я Бардак!

Подготовка к открытию галереи заняла весь март. Джейн просыпалась в шесть утра — не потому что нужно было, а потому что не могла спать. Мысли о проекте будили её раньше будильника. Она проверяла макеты, переписывалась с типографией, согласовывала последние детали с Марго. Приглашения уже были разосланы — плотная кремовая бумага, золотое тиснение, её работа. Она держала одно в руках и не могла поверить, что это сделала она. За три дня до открытия она почти жила в галерее. Картины уже висели — современная абстракция, несколько скульптур, инсталляция из золотой проволоки, которая занимала целую стену. Джейн помогала расставлять свет, спорила с флористом о цветах, утверждала меню для фуршета. Марго, наблюдавшая за ней с бокалом белого вина, однажды сказала: — Ты работаешь так, будто это твоя галерея. — Может быть, когда-нибудь, — ответила Джейн. И сама удивилась. Она не думала о «когда-нибудь» уже много месяцев. — Не когда-нибудь, — сказала Марго. — Теперь. Ты уже здесь. Твоё имя будет на всём, что увидят гости. Джейн не ответила. Но внутри у неё что-то расправлялось — то, что было сжато в комок последние четыре с половиной месяца. Вечером, за день до открытия, она стояла посреди пустого зала и смотрела на стену с логотипом «Aurum» — золотую спираль на тёмно-синем фоне. Всё было готово. Завтра здесь будут люди. Завтра она наденет платье — то самое, которое купила месяц назад и до сих пор не решалась вынуть из чехла. Завтра она выйдет в мир. Эти волнительные ощущения накрывали ее с головой. Она успела забыть это, отвыкнуть от этого. В её жизни это, скорее, статьи о ком-то, но не её реальность. В каком-то отрезке времени она коснулась этой жизни. Том ворвался и пронес её ураганом по всем этим приёмам, дорожкам, таблоидам. Но сейчас это казалось каким-то сном, который был, но где-то в другой жизни, наполовину утрачен, или забыт. Само то, что ей придется завтра столкнуться хоть с чем-то подобным вызывало в ней желание закрыться в домике, зажмурить глаза, закрыть уши и не выходить, пока не минует опасность. Но она решительно отгоняла от себя эти мысли. Она сама выбрала этот проект, это открытие она почти организовала сама. Она выбрала жить. Даже, если в этой новой жизни ей иногда придется выбираться из своей ракушки. Открытие галереи «Aurum» было назначено на семь вечера. К пяти часам Джейн уже была на месте, проверяя последние мелочи. Цветы стояли в высоких вазах — белые орхидеи, её выбор. Освещение было мягким, золотистым. Бармен расставлял бокалы. Официанты в чёрном расставляли сервированные подносы с закусками . Все кружились, вертелись! Казалось, это движение не закончится никогда! Невольно и она влилась в этот поток бесконечных задач. В общем, она была этому рада — все было в области её контроля, а значит и спокойствия. Она проверяла букеты, просила флористов поправить, или заменить цветы, которые пострадали при транспортировке. Проверяла украшения. Проверяла технику и петлички для ведущих, будто сама что-то в этом понимала. Она даже проверила кухню — у них был организован кейтеринг для гостей. На красивые зеркальные подносы сотрудники партнерской службы бережно выкладывали всевозможные виды канапе, тар-тары, сыры, вяленое мясо. На кухне вообще была отдельная суета. Они распределяли напитки по холодильникам, отделяли виды игристых вин и шампанского, чтобы официанты не путали при работе в зале. Убедившись, что и там все работает как часы, она решила подняться в основной зал. Кухня находилась в подвальном помещении. Блюда и напитки можно было доставлять на кухонном лифте. А весь персонал летал как на крыльях по лестнице. Джейн не летала. Ей приходилось очень осторожно подниматься, чтобы не упасть. Она уже была в том платье, на которое боялась даже смотреть, когда покупала. Но решимость менять в своей жизни всё не дала оставить ей его в шоуруме. Оно было чёрным. Длинным, в пол, из плотного шёлка, который струился при каждом движении. Спереди — закрытое, строгое, с высоким воротом-стойкой и длинными рукавами. Сзади — вырез, который начинался от лопаток и спускался до самой поясницы, открывая спину полностью. Никаких застёжек, никаких бретелек — только кожа и шёлк. Она надела бабушкины серьги — винтажное серебро с изумрудами — и серебряный браслет, который Том подарил ей на день рождения. Она не снимала его все эти месяцы. Даже когда было больно. Даже когда хотелось выбросить. Он был на ней — и этого было достаточно. Поднявшись наверх, к зоне встречи гостей, она задержалась у зеркала. Оттуда на неё смотрела женщина, которую она не видела давно. Собранная. Красивая. Живая. Взволнованная. Она выдохнула и вышла в зал. Галерея сияла. Золотистый свет, отражённый в тёмных стенах, создавал ощущение, что ты внутри драгоценной шкатулки. Гости начали собираться к семи тридцати — коллекционеры, критики, художники, несколько журналистов. Джейн знала многих по именам, но не всех. Список приглашённых составляла Марго, и Джейн видела его лишь частично — те имена, которые касались её работы. Она ходила по залу, отвечала на вопросы, принимала комплименты. «Это вы сделали логотип? Потрясающе». «Приглашения — просто искусство». «Марго говорила, что у неё лучший дизайнер в городе. Теперь я вижу». Она улыбалась, благодарила, поддерживала лёгкую беседу. Она блистала. Она знала это. Она чувствовала это. Впервые за долгое время она была собой — той Джейн, которая когда-то сбила с ног голливудскую звезду и не испугалась. — Джейн! — Марго подошла к ней, сияя. — Иди сюда, познакомься с Генри Лайонсом. Он коллекционер и ужасный сноб, но полезный. Генри Лайонс — высокий мужчина в очках — оглядел Джейн с головы до ног. — Так это вы сделали логотип? — спросил он. — Я, — сказала она. — Интересно. Очень интересно. — Он наклонил голову. — Вы понимаете, что это работа музейного уровня? — Я польщена. — Не будьте. Я не льщу. Я констатирую факты. — Он отпил шампанского. — Вы давно в Нью-Йорке? — Около десяти лет. — И где вы учились? — В Петербурге. Потом здесь. — Чувствуется европейская школа. — Он кивнул. — Если захотите поработать над каталогом для моей частной коллекции — дайте знать. Марго знает мой телефон. Он отошёл. Марго подмигнула Джейн: — Видишь? Ты звезда этого вечера. И это только начало. Джейн улыбнулась. Но что-то в слове «звезда» кольнуло её. Она вспомнила другую звезду. Другой вечер. Другую жизнь. Она взяла бокал шампанского и продолжила обход. — Кто делал шрифты для приглашений? — спросила одна из гостий, женщина в ярко-красном платье. — Я, — ответила Джейн. — Это ручная работа? — Да. Я каллиграф. — Потрясающе. — Женщина достала визитку. — Я владелица маленького издательства. Мне нужен дизайнер для обложек. Позвоните мне, если будет интересно. — Обязательно. Она проводила женщину удивленным взглядом и еще несколько минут рассматривала визитку. В её голове пролетела мысль, что этого она добилась сама. Её оценили. Здесь и сейчас. Одну, без Тома. За её труды, успехи, за её специфический вкус и взгляд на работу. Она почти даже почувствовала гордость к себе, когда к ней подошёл мужчина в элегантном сером костюме. Джейн медленно повернула голову в его сторону. — Джейн, простите, что отвлекаю. Я Джеральд. Джеральд Коноли, из «Art Review». Мы делаем материал о новых галереях Челси. Можно вам пару вопросов? — Конечно. — она пару раз хлопнула ресницами от неожиданности. Но невольно выпрямила спину и разгладила несуществующие складки на своем платье. — Не могу пропустить мимо тот факт, что логотип галереи не отвечает классическим представлениям. Но это не умоляет его утонченности и свежести взглядов. Что для вас стало главным вызовом в этом проекте? — Найти баланс, — сказала она. — Галерея называется «Aurum», золото. Очень легко скатиться в пафос. Мне хотелось, чтобы золото было тёплым, а не кричащим. Чтобы люди чувствовали себя желанными гостями, а не посетителями музея, где нельзя дышать. Джеральд записывал. — И еще один, последний вопрос: Ваше портфолио включает разные страны, но почти не акцентируется ни на чём другом, кроме Нью-Йорка. Вы когда-либо работали с крупными европейскими клиентами раньше? — Я работала в Лондоне, — выпалила она и осеклась. Лондон. Это слово вырвалось само. Её как на истребителе пронесло по обрывочным воспоминаниям. Тем, что хотелось спрятать глубоко в памяти. Она остановилась, замолчала. На её лице были видны перемены, но Джеральд не задавал лишних вопросов и тактично ждал продолжения. — Простите. В Лондоне и здесь. У меня есть опыт работы с европейскими проектами. Возможно, не такими значимыми как этот. Тем не менее, для меня это важный отрезок моей профессиональной карьеры. — Спасибо. — Он закрыл блокнот. И мягко улыбнулся. — Материал выйдет на следующей неделе. Удачи вам. Он отошёл. Джейн выдохнула. Лондон. Она сказала «Лондон». Город, название которого она избегала четыре с половиной месяца. Она опустила голову, сделала глубокий вдох и отогнала от себя эти мысли. Впереди был вечер. Возможно, самый важный в её карьере. Она должна быть в строю. Он стоял перед зеркалом в своём номере отеля в Мидтауне и смотрел на человека, который смотрел на него. Тёмный костюм — почти чёрный, с узким лацканом. Чёрная рубашка. Никакого галстука. Он выглядел как Драко Малфой на похоронах — и ему было всё равно. Может, даже нарочно. Когда ты пуст внутри, проще надеть маску, которую ты носил годами — в этом он был благодарен Драко. Друг позвонил три дня назад. Маркус Грин — не тот Маркус, другой, художник, с которым Том познакомился ещё в Лондоне, — умолял прийти. «Том, это моя первая выставка в Штатах. Новая галерея, всё такое. Я знаю, ты не в форме. Но мне нужно, чтобы ты был». Том согласился, потому что отказать другу было бы трусостью. А он устал быть трусом. Он вызвал водителя и всю дорогу смотрел в окно. Нью-Йорк был всё тем же — шумным, ярким, равнодушным. Когда-то он любил этот город. Теперь он ничего не чувствовал. Машина остановилась перед зданием в Челси. Старый кирпичный фасад, большие окна, подсвеченные золотым. Над входом — логотип: золотая спираль на тёмно-синем фоне. «Aurum». Том вышел из машины и на секунду задержался, разглядывая вывеску. Логотип был хорош. Очень хорош. Не пафосный — тёплый. Элегантный. Он приковывал внимание, но не кричал. Кричало всё остальное: золотые буквы, мраморные ступени, швейцар в форме. Галерея явно была из тех мест, где бомонд оставляет деньги, не глядя на ценники. Над логотпом, очевидно, трудилась целая команда матёрых дизайнеров — Том в этом немного разбирался, спасибо Джейн. Он одёрнул себя. Не думать. Он поднялся по ступеням. Швейцар приветствовал его с профессиональной улыбкой. Внутри было ещё более впечатляюще: высокие потолки, кирпичные стены, приглушённый золотой свет. Картины на стенах — абстракция, яркие пятна на тёмном фоне. Скульптуры. Инсталляция из золотой проволоки. Всё кричало о деньгах и вкусе — или о деньгах, которые пытались купить вкус. Во всём, что он видел, читалась рука дизайнера. Каждый сантиметр помещения был отдельным произведением искусства, при этом не забивал собой остальные. Он прошёл в зал. Его сразу узнали — пара человек обернулась, кто-то зашептался, кто-то улыбнулся ему. Он привык. Он обменялся парой дежурных фраз с каким-то коллекционером, которого смутно помнил по Лондону, кивнул журналистке, которая явно хотела задать вопрос. Её глаза просто полыхали от удивления и воодушевления, а лице была такая улыбка — будто она вот вот разгадает какую-то сокровенную тайну! Но подходить она пока не стала. Всё как обычно. — Фелтон! — Маркус Грин, художник, возник из толпы и заключил его в объятия. — Ты пришёл! Я боялся, что ты сольёшься. — Я не сливаюсь, — сказал Том. — Только когда играю Драко. Маркус засмеялся. Они обменялись ещё парой фраз — о выставке, о картинах, о том, как Маркус нервничал, потому что «это не Лондон, здесь всё по-другому». — Ты как сам? — спросил Маркус, понизив голос. — мы не виделись с тобой года три точно… Я читал в прессе... — В прессе всегда что-то пишут. — Том. Я серьёзно. Ты в порядке? Выглядишь... ну, ты выглядишь хорошо, но я тебя знаю. Ты похудел. Ты спишь вообще? — Сплю, — сказал Том. — Иногда. — А ешь? — Иногда. — А с людьми видишься? — Я сейчас с тобой. — Это не считается. Я твой старинный друг, ты не мог не прийти. — Маркус помолчал. — Ты был у кого-нибудь? Ну, знаешь... у специалиста? — Я в порядке, Маркус. Правда. Не в идеальном, но в порядке. — Ты держишься? — Держусь. — А гитара? Играешь? Том покачал головой. — Пока нет. Маркус хотел сказать что-то ещё, но его окликнули — какой-то критик, которого он ждал. Он извинился, сжал плечо Тома и исчез в толпе. Том отпустил его легко — это был его вечер, его минута славы. Не Тома. Том остался один. Он повернулся, чтобы найти бар. Ему нужно было выпить — иначе он помрёт со скуки и отсутствия интереса к происходящему. Возможно, даже что-то перекусить. В общем-то, общество не напрягало его, когда оно уважало и соблюдало его границы. Сегодня был такой вечер и он поймал себя на мысли, что здесь ему , на удивление, становится спокойно и уютно. Бара в ближайшем обозрении не было и Том медленно двинулся по залам — осмотреться. Он знал, что рано или поздно найдет искомое. Одна его рука лежала в кармане, другой он поправлял свою прядь, которая вечно выбивалась и падала на лоб. В залах было немного народу, но достаточно, чтобы затеряться среди них. И тут он увидел спину. Неприлично шикарную спину. В неприличном декольте. Чёрный шёлк струился до пола. Вырез начинался от лопаток и спускался до самой поясницы — ничего, кроме кожи и ткани. Женщина стояла к нему спиной, разговаривая с Марго и каким-то коллекционером. У неё были каштановые волосы, собранные в низкий пучок. У неё были серьги — винтажное серебро с изумрудами. У неё был браслет. Серебряный. С гравировкой. Тот самый. Он и без него узнал бы эту спину из тысячи. Вся его галактика в этот момент схлопнулась на этом декольте. Рука, которой он поправлял прядь медленно сползла вдоль туловища. Он замер. Он не мог пошевелиться. Он не мог дышать. Он смотрел на неё — и мысли понеслись, быстрые, рваные, как пулемётная очередь. «Это она. Блядь. Это она. Что она здесь делает? Почему она здесь? Она... она выглядит... блядь, как она выглядит! Это платье. Это чёртово платье!!! Кто надел на неё это платье?! Кто придумал этот вырез?! Я убью его. Я убью их всех. Половина этих старперов с баблом пялится на её спину. На ЕЁ спину. Какого хера она так вырядилась? Она шикарна. Она всегда была шикарна. Но это... это... блядь. А с кем она? Сара? Да, это Сара. А эти двое кто? Марго — я знаю Марго, она владелица. А мужик в очках? Почему он стоит так близко? Почему она улыбается?» А она действительно улыбалась. Почти смеялась в ответ на какую-то фразу. Она была живая. Она была красивая. Она была здесь — без него. И он стоял, не в силах отвести взгляд, не в силах пошевелиться. Его вселенная с голой спиной держала его как магнит. Она что-то увлеченно рассказывала, жестикулировала и повернула голову. Их глаза встретились. Её улыбка медленно ушла — не исчезла, а именно ушла, как уходит солнце за горизонт. Оставив после себя тишину. Марго, заметив перемену, что-то сказала — Джейн не услышала. Коллекционер, почувствовав, что разговор окончен, тактично удалился. Марго бросила на Тома быстрый, оценивающий взгляд, но не стала вмешиваться и последовала за ним. Они остались одни посреди зала. Вокруг было много людей, но в данный момент были только он и она. Она — у стены. Он — в десяти шагах. Четыре с половиной месяца. Десять шагов. Бесконечность. Он понимал: либо сейчас, либо никогда. И он пошёл. Медленно, не сводя с неё глаз, через весь зал, мимо картин и скульптур, мимо гостей, которые что-то говорили и смеялись. Он не слышал их. Он шёл к ней. Он остановился в шаге. Ближе, чем позволяли приличия. Ближе, чем позволяла их история. Она чувствовала запах его парфюма — тот самый, древесный с сандалом и что-то ещё. Она видела его ресницы, морщинки вокруг глаз, которые стали глубже за эти месяцы. Она видела, как он смотрит на неё — будто не верит, будто боится моргнуть и потерять. Она не могла говорить. Он тоже. А потом он выдохнул — и произнёс одно слово. — Джейн...