Честно говоря, я Бардак!

Её имя повисло в воздухе между ними. Он произнёс его тихо, почти шёпотом, но она услышала — услышала сквозь гул голосов, сквозь звон бокалов, сквозь биение собственного сердца, которое вдруг стало слишком громким. — Том, — удивленно и на выдохе ответила она. Просто имя. Никаких «привет», никаких «как ты». Просто имя, которое она не произносила вслух четыре с половиной месяца. Которое она шептала в подушку, когда никто не слышал. Которое она видела в заголовках статей и отводила глаза. Теперь оно сорвалось с губ само. Они стояли посреди зала, и люди вокруг — коллекционеры, критики, художники — продолжали жить своей жизнью, не подозревая, что в двух шагах от них рушится и заново собирается целая вселенная. Том смотрел на неё — и она видела, как он смотрит. Она видела этот взгляд раньше. Так он смотрел на неё в парке, когда она узнала его. Так он смотрел на неё в кофейне, когда они перешли на «ты». Так он смотрел на неё каждое утро — будто не верил, что она настоящая. — Я... — начал он и осёкся. — Здесь слишком людно. Можем мы... — Он не договорил. Вместо этого кивнул в сторону ниши у окна — там было чуть тише, меньше людей, и никто не стоял рядом. Она кивнула и пошла первой. Он — за ней, на расстоянии, достаточном, чтобы это выглядело как случайная прогулка двух гостей галереи. Она остановилась у высокого окна, выходящего на ночной Челси. Он встал рядом — не слишком близко, но и не слишком далеко. На расстоянии вытянутой руки. Достаточно, чтобы чувствовать. Недостаточно, чтобы сорваться. Вокруг них продолжалась жизнь галереи: кто-то смеялся над шуткой Марго, кто-то обсуждал инсталляцию из золотой проволоки, официанты разносили шампанское. Но для них двоих всё это стало фоном — как шум далёкого моря. Том стоял, засунув руки в карманы — защитный жест, она знала. Он делал так, когда нервничал. Она стояла, обхватив себя за плечи — хотя ей не было холодно. — Ты выглядишь... — начал он и запнулся. — Я знаю, — сказала она, и в её голосе мелькнула тень прежней иронии. — Ты уже говорил это раньше. С тем же выражением лица. — Каким? — Как будто не веришь, что я существую. Он выдохнул — почти смешок. — Я до сих пор не верю. — Он помолчал. — Ты... ты потрясающе выглядишь. Это платье... — Слишком откровенное? — Она чуть улыбнулась. — Ты всегда ненавидел, когда на меня пялятся. — Я и сейчас ненавижу. — В его голосе мелькнуло что-то знакомое — та самая ревность, которую она помнила. Но он тут же осёкся. — Прости. Я не имею права. — Ты имеешь право на свои чувства. — Имею? — Он внимательно посмотрел на неё. — Я даже не знаю, кто мы теперь друг другу. Я не знаю, что можно говорить, а что нельзя. Я не знаю правил. — Здесь нет правил, Том. — Это усложняет задачу. — Я знаю. Они замолчали. Тишина была тяжёлой, но не враждебной. Как вода, в которую боишься войти, потому что не знаешь глубины. Мимо прошла пара гостей — мужчина в смокинге и женщина в серебристом платье, — они даже не взглянули на Тома и Джейн. Просто два человека у окна. — Я не знал, что ты работаешь над этой галереей, — сказал он наконец. — А я не знала, что ты придёшь. — Меня пригласил друг. Маркус Грин. Он художник. — Том кивнул в сторону главного зала. — Я не хотел идти. Честно говоря, я вообще никуда не хотел идти последние четыре месяца. — Я заметила. — Она тут же пожалела об этих словах. Он поймал их. — Ты следила за мной? — Нет. — Она покачала головой. — Я не следила. Просто... иногда видела статьи. Случайно. Алгоритмы. — Алгоритмы, — повторил он. — Конечно. — Он помолчал. — Я тоже видел. Твои. То есть не твои. Но о тебе. — Обо мне не пишут. — Пишут. — Он повернулся к ней. — «Дизайнер Джейн работает над новым проектом». «Джейн, бывшая спутница Тома Фелтона, замечена в Челси». Я читал их. Все. Я знаю, это жалко. — Это не жалко. — Жалко. Но я всё равно читал. — Он провёл ладонью по волосам. — Я читал и думал: она жива. Она работает. Она в порядке. И от этого становилось легче. И одновременно хуже. — Почему хуже? — Потому что ты была в порядке. А я — нет. И от этого... ну, ты понимаешь Она смотрела на него — на его лицо, подсвеченное мягким светом, на морщинки вокруг глаз, на то, как он сжимал и разжимал пальцы в карманах. Ей хотелось сказать: «Я не была в порядке. Я плакала в новогоднюю ночь. Я не могла смотреть на собак, похожих на Уиллоу. Я носила твой браслет каждый дурацкий день». Но она не сказала. — Я тоже не был в порядке, — сказал он, будто отвечая на её мысли. — Я... блядь, я не знаю, как это сказать. Я не играл на гитаре четыре месяца. Я не мог. Каждый раз, когда я брал её, я вспоминал, как ты сидела на диване и слушала. И я просто... не мог. Она вспомнила сообщение Лены — «Он не играет на гитаре». Вот оно. — Мне жаль, — сказала она тихо. — Не жалей. — Он покачал головой. — Это не твоя вина. — А чья? Он замолчал. Она видела, как он подбирает слова — те самые, которые они оба избегали четыре с половиной месяца. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Я думал об этом каждый день. Каждый грёбаный день. Что я сделал не так. Что я мог сделать иначе. Почему ты ушла. Почему ты не сказала мне. Почему я не спросил. — Я думала, что ты хотел, чтобы я ушла, — сказала она. Он замер. — Что? — Я думала... — Она перевела дыхание. — Я думала, что ты не любишь меня. Что ты считаешь, что мы ошиблись... С переездом… Что ты думаешь, что мы слишком разные. — Откуда? — Его голос стал резче. — Откуда ты это взяла? — А ты? — Она подняла на него глаза. — Почему ты не остановил меня? Почему ты сказал «может, тебе нужно время»? Почему ты не спросил, что случилось? — Потому что я думал, что ты хочешь уйти! — Он почти крикнул, но сдержался, понизив голос, помня, что они не одни. — Я думал, что ты устала. От меня. От камер. От всего этого цирка. Я думал, что ты несчастлива. — Несчастлива? — Она не верила своим ушам. — Я была счастливее, чем когда-либо в жизни. — Тогда почему? Почему ты замолчала? Почему ты перестала смотреть на меня, говорить со мной, уехала вообще? — Потому что... — Она нервно замялась. Сейчас или никогда. — Потому что я получила сообщение. — Сообщение? — Да. Скриншоты. Мне прислал Доминик. Твоя переписка с Крисом. И с Мэттом. Ты писал, что не уверен. Что, может быть, мы слишком разные. Что, может быть, я заслуживаю кого-то лучше, что зря я переехала... Том смотрел на неё. Его лицо менялось — непонимание, шок, ужас. — Я никогда не писал этого, — сказал он медленно. — Никогда. Я не мог такого написать. — Я знаю, что ты не имел в виду, что ты не любишь… — сказала она. — Но тогда... — Подожди. — Он вдруг замер. — Ты сказала — скриншоты? Доминик прислал? — Да. — И он прислал их когда? В октябре? — Да. А что? Он закрыл глаза и провёл ладонью по лицу. — Блядь, — сказал он. — Блядь! Чёртов мудак! — Что?! Не стоит называть его так. Он неплохой парено и он действительно хотел как луч…. — Да это не Доминик! — Он перебил, когда понимание настигло его в полном объёме. — Сообщения. Скриншоты. Твоя переписка с Леной. Я тоже такое получил! И тоже от Доминика. Ты писала, что не уверена. Что устала. Что, может быть, тебе не стоило переезжать. Я читал это и думал... — Он осёкся. — Я думал, что ты хочешь уйти. Что я — твоя ошибка. Она смотрела на него, и внутри у неё всё переворачивалось. — Я никогда не писала этого, — сказала она. — Никогда. Том, я не могла такого написать. Ты был лучшим, что случилось со мной. Они смотрели друг на друга. Истина, которая была скрыта месяцами, вдруг начала проступать — пока ещё смутная, как очертания берега в тумане. — Выходит, — задумалась она, — что Доминик прислал это и мне и тебе? Но зачем ему это…? Это как-то глупо. Мы всегда здорово ладили. И ты с ним всегда был добр… — Это не Доминик. Это мог быть… ОН, — сказал Том медленно, и в его голосе звучало не утверждение — догадка, ещё не проверенная. — Маркус. Если это он подделал сообщения... с обеих сторон... Взломал аккаунт Доминика… — Он осёкся. — Я не знаю. Я не уверен. Но это единственное объяснение, которое имеет смысл. Кто-то, кто знает нас обоих. Кто-то, кто был рядом. Кто-то, кто уже взламывал почту. — Ты думаешь, это он? — Я не знаю. — Он покачал головой. — Но что-то мне подсказывает, что Доминик тут такая же жертва как и мы и я намерен это проверить. Я отдам это детективу. Пусть сравнит номера, IP-адреса, время отправки. Если это был он — мы узнаем. — А если нет? — Тогда мы узнаем что-то другое. — Он помолчал. — Но я не верю, что это кто-то другой. Я не писал этого. Ты не писала. Доминику вообще до нас нет дела - у него свадьба через месяц, в театре его повысили, роди у нас не перекликаются. У него мотива просто не существует. Кто-то еще хотел, чтобы мы в это поверили. Она кивнула. Медленно. Она всё ещё переваривала. Четыре месяца она жила с уверенностью, что он её не любит. Четыре месяца он жил с уверенностью, что она хочет уйти. И теперь эта уверенность рушилась — не в один момент, а постепенно, как стена, в которой появилась первая трещина. Что делать теперь с этой правдой она не понимала. — Ты всё ещё носишь его, — сказал он вдруг. — Что? — Браслет. — Он кивнул на её запястье. — Ты всё ещё носишь его. — А! Да, я…. Я никогда не снимала его... Он протянул руку — медленно, давая ей время отстраниться. Она не отстранилась. Его пальцы коснулись серебра на её запястье — того самого, которое он нашёл в антикварном магазине. Того самого, на котором было выгравировано «Always. T.». — Я помню, как дарил его тебе, — сказал он. — Ты плакала. Ты сказала, что не знаешь, что сказать. А я сказал... — «Скажи, что тебе нравится», — продолжила она. — А я ответила: «Мне не нравится. Я люблю это. И тебя». Они замолчали. За окном шумел город. Из главного зала доносилась музыка — что-то классическое, скрипичное. Где-то рядом Марго рассказывала очередную историю, и гости смеялись. А они стояли у окна, посреди чужого праздника, и держались за один браслет. — Что теперь? — спросила она. — Я не знаю. — Он не отпускал её руки. — Я знаю только, что я , наверное, не хочу снова тебя терять. — Я… Наверное, я тоже. — Она помолчала. — Но я не знаю, готова ли я просто... вернуться. Как будто ничего не было. Четыре месяца — это долго. Я строила стены. Я училась жить без тебя. — Я тоже. — Он смотрел на неё. — Я не жду, что всё будет как раньше. Я просто... я хочу, чтобы ты знала. Я никуда не ухожу. Даже если ты не готова. Даже если ты никогда не будешь готова. Я буду здесь. — А Суррей? — Где угодно. — Он чуть улыбнулся. — Я могу переехать в Нью-Йорк. У меня здесь ничего нет, кроме плохих воспоминаний и одного хорошего друга. Но я могу. — У тебя дом в Суррее. — Дом — это не стены. Дом — это... — Он осёкся. — Дом — это ты. Я понял это, когда ты ушла. Там больше не было дома. Там был просто дом. Она почувствовала, как к глазам снова подступают слёзы. Она не стала их скрывать — но и не позволила им пролиться. Она просто стояла, чувствуя его пальцы на своём запястье, и думала о том, что четыре месяца — это много. Но, может быть, не настолько много, чтобы не попробовать снова. — Я не готова сказать «да», — сказала она. — Прямо сейчас. Но я готова попробовать. Медленно. Осторожно. С начала. — С начала? — Он поднял бровь. — Это значит — снова парк, кофе и Клякса? — Клякса теперь живёт с Леной и Крисом за океан отсюда. Придётся обойтись без неё. — Жаль. Она была отличным связным. Она улыбнулась — впервые за весь вечер по-настоящему. И он увидел это. И улыбнулся в ответ. — Я позвоню тебе, — сказал он. — Завтра. Если ты не против. — Я не против. — И я отдам детективу задание. Насчёт Маркуса. Если это он — я найду его. Я не позволю ему снова... — Том. — Она коснулась его руки. — Не сегодня. Сегодня просто... давай просто побудем здесь. — Здесь? В галерее? — Здесь. В этом моменте. Без планов. Без расследований. Он кивнул. И они остались стоять и аккуратно разговаривать, выстраивая диалог как карточный домик. У окна — два человека, которые четыре с половиной месяца думали, что потеряли друг друга. И которые только что поняли, что, может быть — только может быть, — они ошибались.