Честно говоря, я Бардак!

Утро после открытия галереи началось с заголовков. Джейн проснулась в своей бруклинской студии, потянулась за телефоном и замерла. Уведомления сыпались одно за другим. «Том Фелтон и его бывшая спутница Джейн замечены на одном мероприятии в Нью-Йорке: случайность или воссоединение?» «Таинственная брюнетка снова в кадре: Том Фелтон и Джейн пересеклись в галерее "Aurum"» «Спина, которая свела с ума Драко Малфоя: откровенное платье Джейн на открытии галереи» «Инсайдеры сообщают: пара говорила около часа. О чём? Мы можем только догадываться» Она пролистывала заголовки, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Они не сделали ничего — просто стояли у окна и разговаривали. Но пресса уже всё знала. Кто-то из гостей, видимо, узнал Тома и проследил за ними. Или просто увидели их вместе и сделали выводы. Телефон завибрировал. Том. — Ты видел? — спросила она вместо приветствия. — Видел. — Его голос звучал устало. — Блядь, они как стервятники. Мы просто стояли у окна. Мы даже не касались друг друга. Ну, почти. Не зря та репортерша так улыбалась и смотрела на меня как на сенсацию, когда я приехал — она понимала уже тогда, что сорвёт куш. — Почти не касались, — повторила она. — Ей этого хватило. — Я знаю. — Он помолчал. — Слушай, я хочу, чтобы ты знала: я не давал комментариев. Я не отвечал на звонки. Я вообще выключил телефон на час, просто чтобы не слышать эти грёбаные уведомления. — Я тоже молчу. — Это правильно. Не давай им ничего. Они будут писать что угодно — мы не обязаны это комментировать. — Он снова замолчал, и она услышала, как он глубоко вздохнул. — Знаешь, что меня бесит больше всего? — Что? — Что они называют тебя «бывшей спутницей». «Таинственная брюнетка». Как будто у тебя нет имени. Как будто ты — просто аксессуар. Ты — дизайнер. Ты сделала эту галерею. Твой логотип висит у входа. Но они пишут о твоей спине. О твоём платье. Не о твоей работе. — Том... — Нет, я серьёзно. — Он почти рычал. — Это так тупо! Ты создала брендинг для одной из лучших галерей Челси, а они обсуждают твой вырез! Да, он откровенный! Да, он красивый! Но это не единственное, что в тебе есть! Ты — талантливый дизайнер, а не... блядь, не «таинственная брюнетка»! — Ты закончил? — Нет! — Он перевёл дыхание. — Ладно. Да. Закончил. Прости. Просто я взбешён. — Я знаю. — Она улыбнулась — он не видел, но, кажется, почувствовал. — Спасибо, что защищаешь меня. Даже когда я не прошу. — Я всегда буду тебя защищать. — Он сказал это тише, серьёзнее. — Даже если мы не... даже если мы просто... блядь. Ты понимаешь. — Понимаю. Они помолчали. — Мне сегодня звонил Ройстон, — сказал Том. — Точнее, его коллега из Нью-Йорка. Детектив Миллер. Ройстон передал ему все материалы, когда мы поняли, что Маркус может быть здесь. И они нашли его. — Здесь? В Нью-Йорке? — Да. По счастливому совпадению. Или по несчастливому — с какой стороны посмотреть. Он снимает квартиру в Куинсе. И он был на открытии галереи. Джейн почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Он был там? Вчера? — Да. Они проверили камеры. Он вошёл через полчаса после меня. Был в толпе. Стоял в углу. Смотрел на нас. На тебя. На меня. Всё время, пока мы говорили. — Том помолчал. — Он хотел увидеть финал. Хотел увидеть, как мы встретимся. И он его увидел. Только не такой, как рассчитывал. — Где он сейчас? — В участке на Манхэттене. Миллер сказал, что он не сопротивлялся. И он хочет говорить с нами. — С нами обоими? — Да. Ты не обязана идти. — Я пойду. — Она выдохнула. — Я хочу увидеть его лицо. Участок находился в центре Манхэттена — серое здание, которое Джейн проходила мимо десятки раз, не замечая. Сегодня она вошла внутрь. Том ждал её у входа — в джинсах, в простой чёрной футболке, без костюма, без камер. Просто человек, который пришёл закрыть главу своей жизни. — Готова? — спросил он. — Нет. Но пойдём. Комната для допросов была маленькой, с серыми стенами и тусклым светом. Маркус Пирс сидел за столом, скованный наручниками. Он был старше, чем на детских фотографиях, которые Том помнил — похудевший, с ввалившимися щеками. Но взгляд был цепким. Горящим. Таким, какой бывает у людей, которые провели слишком много времени в одиночестве, питаясь собственной ненавистью. Том и Джейн вошли и встали напротив — не как пара, а как два человека, которых этот человек пытался уничтожить. — Ну вот, — сказал Маркус, глядя на них. — Вы пришли. Оба. Я знал, что придёте. — Ты хотел говорить, — сказал Том. — Говори. Маркус откинулся на спинку стула — насколько позволяли наручники. Его губы искривились в усмешке — не весёлой, а злой. Почти торжествующей. — Ты знаешь, сколько раз я видел твоё лицо за последние двадцать лет? — спросил он. — Как Тома Фелтона. Как Драко Малфоя. Постеры, журналы, телевизор. Ты был везде. Ты был всем. А я был никем. И знаешь, что самое смешное? Ты даже не талантлив. Ты — средний актёр, которому повезло. Просто повезло. А я — я был лучше. Мне все говорили. Но выбрали тебя. Потому что у тебя были светлые волосы. Потому что ты умел хмуриться. И из-за этого моя жизнь пошла под откос. А твоя — стала сказкой. — Ты пробовался на роль, — сказал Том. — Ты её не получил. Это не моя вина. — Не твоя? — Маркус подался вперёд, насколько позволяли наручники, и в его голосе зазвенел металл. — Ты украл мои фразы ра кастинге! Ты же ничего не знал о Драко! Ты даже книг не читал! Ты украл мою жизнь. Ты её прожил вместо меня. Ты снимался в фильмах, ты ходил по красным дорожкам, ты купался в славе и деньгах — а я смотрел. Годами. И каждое твоё интервью, каждая твоя улыбка, каждая твоя победа были мне как нож в спину. Ты хоть понимаешь, каково это — видеть, как кто-то живёт твою жизнь? Лучше тебя? Счастливее? Успешнее? — Блядь, мы были детьми! Нас была грёбаная толпа детей! Там все крали друг у друга фразы!!! И я не жил твою жизнь, — выпалил Том. — Я жил свою. И она не была сказкой. У меня были проблемы. Зависимость. Реабилитация. Ты хоть знаешь об этом?! Или ты следил только за красными дорожками?! — Я знаю всё. — Маркус ухмыльнулся. — Я знаю про больницу. Про терапию. Про то, как ты чуть не умер. И знаешь что? Когда я узнал, я был рад. Я думал: наконец-то. Наконец-то он чувствует то, что я чувствовал годами. Пустоту. Боль. Отчаяние. — Ты болен, — сказала Джейн. Маркус перевёл взгляд на неё — и в его глазах вспыхнуло что-то тёмное. — А ты. — Он смотрел на неё почти с отвращением. — Ты вообще кто такая? Простая русская девка, которая непонятно как оказалась в его постели. Думаешь, ты особенная? Думаешь, ты первая? Таких, как ты, у него были десятки. И будут ещё. Ты — просто эпизод. Но ты возомнила себя героиней. И за это я тебя наказал. — Ты подделал сообщения. Ты взломал аккаунт Доминика. Ты отправил тот конверт, цветы. Ты следил за нами! Ты хоть понимаешь что ты натворил?! — Да! — Он почти выкрикнул это, подавшись вперёд. — Всё это был я. И я бы сделал это снова. Я хотел, чтобы ты ушла. Чтобы ты поняла, что ты никто. Чтобы он снова остался один. Чтобы он страдал. Чтобы он потерял всё — так же, как я когда-то. В комнате повисла тишина. Том смотрел на Маркуса, и в его глазах была не ненависть — что-то другое. Усталость. И, может быть, отвращение — не к человеку, а к тому, во что он себя превратил. — Ты разрушил наши жизни, — сказал он тихо. — На четыре месяца. Ты отнял у нас время, которое мы могли бы провести вместе. Ты заставил нас думать, так как хочешь ты. И ты считаешь это победой?! — Да. — Маркус смотрел ему прямо в глаза. — Я считаю это победой. Эти четыре месяца вы не вернёте. Никогда. Ты можешь вернуть её, можешь жениться на ней, можешь прожить с ней до старости — но эти четыре месяца мои. Я их забрал. И это — моя плата за всё. Джейн смотрела на него — на его горящие глаза, на искривлённый рот, на пальцы, сжатые в кулаки даже в наручниках, — и чувствовала, как внутри поднимается не гнев даже, а что-то холодное. Он был жалок. Он был страшен. Но больше всего он был пуст. — Ты потратил двадцать лет на ненависть, — выплюнула она. — Ты мог бы построить свою жизнь. Ты мог бы стать кем угодно. Но ты выбрал это. Ты выбрал следить за человеком, который даже не помнил о твоём существовании. Ты потратил двадцать лет, чтобы сломать ему жизнь. И теперь ты сидишь здесь, в наручниках, и называешь это победой? — повторила она вопрос Тома. — Да, — сказал Маркус. — Потому что я ничего не потерял. У меня не было ничего, что можно потерять. А у вас — было. И я это забрал. — Не всё, — сказал Том. — Ты не забрал главного. Мы здесь. Вместе. — Пока нет. — Маркус ухмыльнулся. — Но даже если будете — эти четыре месяца мои. И ты никогда их не вернёшь. Каждый раз, когда ты будешь смотреть на неё, ты будешь помнить. И она будет помнить. Это — мой подарок. На память. Второй, возможно, ты подаришь сам, — когда опять скатишься в алкоголь, или начнёшь таскать в дом первых попавшихся шлюх! И сам разрушишь вдребезги твою мнимую жизнь! Ты же даже славой пользоваться не умеешь! Посмотри на себя! Зачем она тебе?! Ты трижды влетал в рехаб, ты портил отношения своими изменами, ты трусил, когда мог жениться на Джейд, ты скинул дом в Лос Анджелесе с молотка, чтобы сбежать к мамочке в деревню! Ты не смог принять этот дар судьбы! Ты опошлил его и залил виски! А сейчас стоишь и строишь из себя настоящего и доброго парня с соседнего дома! Чушь собачья! И если ты считаешь, что, услышав все это, она еще захочет с тобой связываться, то ты непроходимый тупица! Таких не берут даже в Пуффендуй! Ты не заслужил этой роли! Ты никогда не заслуживал Драко! Том смотрел на него долгим взглядом. Потом покачал головой. — Возможно. Но ты, в свою очередь, не заслуживаешь моей ненависти, — сказал он. — Ты не заслуживаешь даже моего гнева. Ты — просто сломанный человек, который решил, что его боль даёт ему право причинять боль другим. Но это не так. Ты — не жертва. Ты — преступник. И ты ответишь за то, что сделал. Маркус ничего не ответил. Он просто смотрел на них — и в его глазах горела та же ненависть. Но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Осознание. Он проиграл — и он это знал. Детектив Миллер кивнул полицейским. Маркуса подняли со стула. У двери он обернулся. — Я не извиняюсь, — сказал он. — Извинения — для слабаков. Но я хочу, чтобы вы знали: я ни о чём не жалею. Эти четыре месяца были лучшими в моей жизни. Потому что вы страдали. Потому что ты страдал! Как я все эти двадцать лет! И я был причиной твоих страданий. Я не прощаюсь! — бросил он через плечо, когда его выводили да дверь. — Я тут не на долго! Дверь закрылась. Том и Джейн остались вдвоём в пустой комнате. — Ты в порядке? — спросил он. — Не знаю. — Она смотрела на закрытую дверь. — Я думала, что почувствую облегчение. А чувствую... пустоту. — Я тоже. — Он взял её за руку — просто взял, без слов, без обязательств. — Это конец. Всего этого дерьма. Теперь... теперь мы можем просто жить. Я не давлю. — Он посмотрел на неё. — Я просто хочу, чтобы ты знала: я здесь. И я никуда не уйду. Даже если ты захочешь. Я буду стоять тут как идиот. Они вышли из участка и остановились на тротуаре. Нью-Йорк гудел своей обычной жизнью: сигналили такси, кричали уличные торговцы, толпа текла мимо, огибая их, как вода огибает камни. Никто не смотрел на них. Никто не знал, что только что произошло в сером здании за их спинами. Том стоял, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то вдаль — на просвет между небоскрёбами. — Ну... вот... — сказал он наконец. — Что теперь? Она повторила его интонацию — ту же паузу, ту же смесь усталости и растерянности: — Что теперь? Он усмехнулся — коротко, без веселья. — Теперь я могу быть спокоен. Наверное. Суд ещё будет. Миллер сказал, что дело передадут в прокуратуру — киберпреследование, кража личности, нарушение закона о защите персональных данных. Ему грозит срок. Может, не огромный, но реальный. И он уже за решёткой. — Он помолчал. — Знаешь, это странное чувство. Как тогда, после «Поттера». Когда съёмки закончились, и я стоял посреди павильона и думал: «И что теперь?» Десять лет моей жизни закончились. Просто взяли и закончились. И впереди была пустота. Я не знал, куда идти. Что делать. Кем быть. — И что ты сделал? — Начал пить. — Он усмехнулся — невесело. — Но это было давно. Сейчас я не об этом. Сейчас я о том, что это похожее чувство. Оконченное действие. Тупик. Как будто книга закончилась, а я ещё не начал новую. Она стояла, глядя на него. На его профиль — чуть сутулый, уставший. На его пальцы, которые он сжимал и разжимал в карманах. На его глаза, которые смотрели на город и не видели его. Она знала этот взгляд. Так он смотрел, когда думал о чём-то важном. Она смотрела на него долго. Пристально. Он почувствовал её взгляд и повернулся. — Что? — спросил он. — Давно ли ты пил этот жуткий кофе из фудтрака? Он моргнул. Вопрос был настолько неожиданным, что он на секунду потерял дар речи. — Что? — Кофе. Из фудтрака. На углу у Центрального парка. Ты помнишь? Тот, что ты пил, когда Клякса сбила тебя с ног. — Она чуть улыбнулась. — Ты сказал, что он ужасный. Что это худший кофе в твоей жизни. Но ты его допил. Он моргнул. Потом до него дошло. — Ты хочешь пойти в парк? — Да. Прямо сейчас. Пройтись. Выпить кофе. Как тогда. — Сейчас? — Да. Сейчас. Он посмотрел на неё — и вдруг улыбнулся. Той самой улыбкой. От которой вокруг глаз собирались лучики. — Это приглашение? — Это предложение. — Она сделала шаг ему навстречу — первый шаг за четыре с половиной месяца. — Пройтись. Выпить кофе. Поговорить. Не как тогда. По-новому. — По-новому, — повторил он. — Мне нравится. Она сделала ещё один шаг. Теперь они стояли совсем близко. — Только давай договоримся, — сказала она. — О чём? — Если я снова собью тебя с ног — на этот раз без Кляксы, — ты не будешь смеяться. Он засмеялся — впервые за долгое время по-настоящему. — Договорились. — Он протянул ей руку. — Пойдём? Она взяла его за руку. Не как пара. Но как два человека, которые только что закрыли одну главу и , возможно, готовы начать новую.