Время не лечит, оно...

«Наши детские фотографии

Могут быть не идеальными,

Но улыбки на них не были

фальшивыми.»

Изана

***

Глава 3. Чужая девочка

Её звали Мона. Я узнал это от воспитательницы, которая ворчала: «Опять эта странная девчонка пришла». Мона не жила в приюте. У неё была мать, и она жила с ней где-то в городе. Она приходила сама — каждый день после школы, иногда в выходные. Приходила, чтобы найти друзей. Но друзей здесь не заводят — здесь выживают. Я долго не понимал, почему она так стремится в это серое, пропитанное отчаянием место. Пока не увидел её мать. Та пришла однажды, чтобы забрать Мону. Худая, измождённая женщина с такими же тёмными глазами, но в них не было живой боли Моны — только мутная, усталая пустота. От неё пахло дешёвым алкоголем и чем-то сладковатым, приторным — потом я узнал, что это запах наркотиков. Она схватила Мону за руку и потащила прочь, даже не взглянув на неё. Мона обернулась, и в её взгляде я прочитал мольбу. Она не хотела уходить. Я не понимал тогда почему. Позже я начал замечать. Иногда Мона приходила с синяками на запястьях — не от побоев, а от собственных ногтей. Она прятала руки в длинных рукавах, но я видел. Её мать, как мне объяснили старшие девочки, была нимфоманкой. Она приводила мужчин каждый вечер, и Мона вынуждена была слушать. Иногда эти мужчины обращали внимание и на неё — девочку с большими тёмными глазами. Мона никогда не говорила об этом прямо. Но однажды, когда мы сидели в библиотеке, она вдруг прошептала: «Я не хочу быть дома. Я боюсь темноты». Я ничего не ответил. Просто взял её за руку. Молчание было нашим языком, и я понимал: её боль была глубже моей. И от этого моя собственная казалась чуть меньше.

***

Глава 4. Наше королевство

Прошло четыре года. Мне четырнадцать, Моне тринадцать. Мы срослись, как два сломанных дерева, переплетённые корнями. Я не представлял жизни без её ежедневных приходов. Даже когда её не было, я знал — она придёт. Она всегда приходила, сбегая из дома, где по ночам раздавались пьяные крики и звуки, от которых её тошнило. У нас появился третий. Какучо. Его привезли в приют после гибели родителей в аварии. На лице — уродливый шрам, делающий его похожим на затравленного зверька. Он боялся всего — громких звуков, старших мальчишек, собственной тени. Но когда я подошёл к нему, он не убежал. Он посмотрел на меня с обожанием, словно я был богом. Я сделал его своим «слугой» — не из жестокости, а потому что это было единственное, что я умел: повелевать. И единственное, что ему было нужно: кому-то подчиняться. Мона не одобряла: «Ты не должен так с ним, Изана. Он же ребёнок». Я пожимал плечами: «Он сам выбрал. Я его не заставлял». Она вздыхала, но молчала. Втроём мы строили королевство в своей голове — мир, где нет предательства, одиночества, боли. Я был королём. Мона — королевой. Какучо — генералом. Мы давали клятвы, вырезали имена на старом дереве за приютом. Это было по-детски наивно, но для нас — священно. Однажды я узнал, что у меня есть сводный брат — Шиничиро Сано. Он пришёл волонтёром: высокий, с доброй улыбкой. Говорил о байкерах, о «Чёрных драконах», о братстве. Я слушал, затаив дыхание. Он был для меня всем — идеалом семьи, которой у меня никогда не было. Я писал ему письма, полные надежд. Мона видела это. «Ты слишком веришь людям, Изана», — сказала она однажды, глядя на меня своими всё понимающими глазами. «Он мой брат», — ответил я. «Кровь ничего не значит. Посмотри на мою мать». Я отмахнулся. А зря. Шиничиро пригласил меня на семейный праздник. Я готовился как к коронации. Мона помогла выбрать лучшую одежду. Я шёл туда с колотящимся сердцем, но когда пришёл, увидел Майки — младшего брата Шиничиро. И глаза Шиничиро, полные любви и гордости, когда он смотрел на него. На меня он так никогда не смотрел. Я ушёл, не попрощавшись. Вернулся в приют и сжёг все его письма. Мона нашла меня над кучкой пепла. «Я же говорила», — тихо сказала она. Села рядом и взяла за руку. В тот момент я поклялся: я построю своё королевство, и в нём не будет места предательству. Никогда.