Доспехи

Ядерный гриб из спальни нашей увидят все на местности,

Ее контузит даже это, я шепчу ей мерзости.

— Я не нуждаюсь в твоей помощи, — слова Виктории прозвучали слабо и крайне неубедительно. Просто рефлекс, последняя попытка удержать рушащуюся стену своей гордости. Мэрилин в ответ лишь тихо хмыкнула. Она убрала руку от её груди, и Райдос ощутила укол разочарования, такой острый, что ей стало стыдно. Но эстонка не отстранилась. Вместо этого она подалась вперёд, почти ложась на скрещенные ноги, и приблизила своё лицо к лицу Виктории. Их разделяли считанные сантиметры. — Твои слова говорить одно, — прошептала Мэрилин, её дыхание опалило щёку Райдос, — а твоя кожа кричать о другом. Ей быть холодно и плохо. Она хотеть тепло. Любой тепло. Её рука снова нашла руку Виктории, но на этот раз прикосновение было другим: не целительским, не исследовательским, оно было медленным, чувственным. Её пальцы переплелись с пальцами Вики, и она начала поглаживать большим пальцем её ладонь, находя чувствительные точки, заставляя по телу Жрицы пробегать волны незнакомой, тревожащей дрожи. Это было не просто пугающе, такая бессовестная реакция её собственного организма в глазах Вики выглядела как предательство.  — Ты думать, я не знаю, как это? — шёпот Мэрилин стал ниже, интимнее, проникая под кожу, минуя сознание, — быть один против всех, показывать только сила, потому что слабость сожрут и не подавятся. Я это знать. Но иногда… иногда даже самому сильному воину нужно снять доспехи, или они врасти в кожу. Она наклонила голову, и её рыжие волосы коснулись плеча Виктории. Запах пачули, сандала и чего-то ещё, неуловимо женского, сладкого, ударил в голову, затуманивая мысли. — Оно уходит, — прошептала Мэри прямо в ухо Райдос, — чувствуешь? Холод бояться огня. А мы с тобой… — она сделала паузу, и её губы почти коснулись мочки уха Вики, — …мы мочь разжечь такой огонь, что все твари в этом лесу сгореть до, — Керро запнулась, потому что нужно слово опять не нашлось в загашнике.  Виктория дёрнулась, но не отстранилась. Её тело превратилось в один натянутый нерв, а сердце, которое ещё недавно, казалось, остановилось, теперь бешено колотилось о рёбра. Шёпот Мэрилин был ядом и лекарством одновременно. Он унижал, вскрывая её самые глубокие страхи, и в то же время обещал такое нужное и такое призрачное избавление. — Что тебе нужно, Керро? — выдавила из себя Виктория, собрав всю (и того парня) волю в кулак. Далось ей это нелегко, как будто она участвовала в бобслейной гонке и была толкающей. Мэри чуть отстранилась, чтобы снова заглянуть ей в глаза. В её взгляде не было ни жалости, ни насмешки. Только тёмное, колдовское пламя. — То же, что и тебе, Райдос, — её голос снова обрёл тягучий эстонский акцент, а фамилия вылетела изо рта как ответный пас, — я просто хотеть пережить эту ночь. И мне быть скучно просто сидеть и ждать. Я хочу… посмотреть, что будет, если столкнуть лёд и пламя в одной маленькой комнате. Она медленно, демонстративно, провела языком по своим губам. — Давай согреемся, Вика, — прошептала она снова где-то над ухом, — по-настоящему. Свечи догорали, их свет стал низким, красным, почти кровавым, а тьма за пределами круга затаилась, наблюдая. И в этой густой, давящей тишине Райдос, впервые за всю свою жизнь, не знала, что ответить. Она знала только одно: что бы она ни выбрала — сопротивление или капитуляцию — эта ночь изменит всё. Слова Мэри повисли в воздухе, густые и тяжёлые, как расплавленный воск из ритуальных свечей.  «Давай согреемся».  Это был не вопрос. Это был вызов, брошенный в лицо, провокация, завёрнутая в шёлковую ткань соблазна. Виктория смотрела в её глаза, в эти зелёные омуты, в которых плясали красные отблески свечей, и видела там своё отражение – абсолютно бледное, напряжённое, растерянное. И это бесило. Бесило, что эта рыжая ведьма смогла загнать её в угол не силой, не магией, а простыми словами и прикосновениями. — Ты играешь, — выдохнула Виктория, пытаясь вернуть себе контроль, — это всё часть твоей игры. И это бессовестно.  — Вся наша жизнь быть игра, Вика, — Мэрилин улыбнулась, и уголки её губ хищно изогнулись, — просто сейчас мы играем по моим правилам. А моё главное правило — не замерзать насмерть. Она не стала ждать ответа. Медленно, не разрывая зрительного контакта, она отпустила её руку и потянулась к воротнику свитера. Пальцы эстонки были ловкими, уверенными. Они потянули горловину вниз, обнажая напряжённую шею. Виктория сидела неподвижно, как зачарованная змея перед флейтой факира. Она могла бы остановить её: один резкий удар, одно холодное слово, и всё бы закончилось. Но она не двигалась. Потому что лёд внутри неё не хотел больше быть льдом. Он хотел треснуть, рассыпаться, превратиться в воду под этим настойчивым, обжигающим жаром. Руки Мэри скользнули на плечи Райдос,  и через тонкую ткань она чувствовала, как напряжены её мышцы, твёрдые, как камень. — Ты не уметь расслабляться, да? — прошептала Мэрилин, а руки начали медленно, но настойчиво разминать затёкшие плечи Вики, — даже когда не быть нужно сражаться. Прикосновения были обжигающими и требовательными, они находили узлы напряжения и безжалостно давили на них, заставляя Викторию шипеть сквозь зубы от смеси боли и странного, запретного удовольствия. Этот массаж был похож на допрос, на пытку, которая должна была выбить из неё всю её броню, всю её выдержку. — Перестань, — голос Виктории был хриплым и крайне неуверенным. Даже дети в детском саду на утренники были более убедительными.  — Заставить меня, — выдохнула Мэрилин ей на ухо и, сместив одну руку, провела тыльной стороной ладони по её щеке, а затем ниже, по шее, очерчивая линию челюсти. И в этот момент лёд треснул. Ярость, унижение, страх и проснувшееся против воли желание — всё это смешалось в один гремучий коктейль. Виктория резко подалась вперёд, перехватывая запястье Мэрилин. Она рванула эстонку на себя с такой силой, что Керро потеряла равновесие и повалилась в круг, едва не задев свечи. В одно мгновение они поменялись ролями: теперь Виктория была сверху, прижимая Мэрилин к полу, её колено упиралось ей в бедро, а руки держали её запястья над головой. Они лежали лицом к лицу, их дыхание смешивалось. Удивление в глазах Мэри сменилось азартным, торжествующим блеском. Она не испугалась, она именно этого и ждала. — Вот так быть лучше, — прошептала она, облизывая губы, — я знать, что внутри тебя быть огонь. — Заткнись, Керро, — прорычала Виктория. Она смотрела на неё сверху вниз, на её разметавшиеся по полу рыжие волосы, на приоткрытые губы, на бледную шею, по которой струилась жилка, пульсирующая в такт её сердцу. И всё, чего ей хотелось в этот момент — это впиться в эту шею зубами. Или губами. Она и сама уже не понимала. Контроль, который она так ценила, улетучивался с каждым ударом сердца. Она больше не была жрицей. Она была просто женщиной, доведённой до предела, в чьей крови кипела смесь ненависти и влечения к той, кто лежал под ней, податливая и в то же время насмешливая. — Или что? — Мэрилин чуть приподняла бёдра, едва заметно, но этого движения хватило, чтобы Виктория ощутила жар её тела сквозь слои одежды, — что ты мне сделаешь, Райдос? Нашлёшь на меня проклятие? В её голосе звучала откровенная провокация. Мэри дразнила зверя, которого сама же и выпустила из клетки. Виктория ничего не ответила. Она просто наклонилась ниже, так, что их лица разделяли миллиметры. Она вдыхала её запах — запах трав, воска и женской кожи, который сводил с ума. Она видела, как расширяются её зрачки, как в их зелёной глубине отражается её собственное лицо: озлобленное, страстное, потерянное. И Райдос обрушила на Мэри свой поцелуй.  В нём не было абсолютно никакой нежности. Это был укус, нападение, попытка доказать своё превосходство, заставить замолчать, подчинить. Её губы были жёсткими, требовательными. Вика ожидала сопротивления, борьбы, но Мэрилин ответила ей с той же яростью, с тем же голодом. Их поцелуй превратился в поединок: языки сплетались в яростном танце, зубы сталкивались, пальцы Виктории до боли сжимали тонкие запястья эстонки. Это было одновременно неправильно, невозможно, безумно. Поцелуй с врагом, с соперницей, посреди магического круга, в то время как за его пределами рыскала голодная тьма. Но в этом безумии была своя извращённая логика: они обе были существами крайностей, и их столкновение не могло быть иным. Никаких облаков из сладкой ваты, никаких «ми-ми-ми», только бешеная борьба на грани боли и какого-то изощрённого наслаждения. Райдос оторвалась от её губ, тяжело дыша. На губах Мэри осталась капелька крови, чья — они таки не разобрались. Эстонка медленно слизала её кончиком языка, не сводя с Райдос горящего взгляда. — На вкус быть как железо, — прошептала она с придыханием, — Вкус твоей броня. Мне нравиться. Эти слова стали последней каплей. Виктория отпустила её руки, но не для того, чтобы отстраниться. Её пальцы зарылись в рыжие волосы Мэрилин, сжимая их у корней, чуть оттягивая её голову назад, открывая шею. А её вторая рука скользнула вниз, по телу эстонки, сминая тонкую ткань майки, очерчивая изгиб талии, бёдер.  — Ты хотела согреться, Керро? — прохрипела Виктория, её губы коснулись чувствительной кожи за ухом Мэрилин. — Будь осторожна в своих желаниях. Мой огонь может сжечь дотла. — Я люблю играть с огонь, — выдохнула Мэри куда-то в пустоту, выгибаясь навстречу её руке, — давай мы сгореть вместе? Свечи почти полностью стекли на пол, образуя собой безобразные восковые лужи, их пламя стало скудным и почти не греющим. Круг света сжался до крошечного пятачка, едва вмещавшего их сплетённые тела. А тьма снаружи затихла. Она больше не скреблась и не выла. Она просто ждала, затаив дыхание. Потому что самый опасный и голодный дух этой ночи был уже не за стеной. Он был здесь, внутри этого круга, где лёд и пламя наконец-то сливались воедино.