Доспехи

Заряжен рожек и снова опустошен,

Штык-нож обнажен — лезу на рожон

Райдос не привыкла отвечать словами, поэтому перешла к действиям. Она подавила тихий, торжествующий смешок Мэрилин новым поцелуем, это прикосновение было яростным, глубоким и карающим. Всё её действия больше не походили на борьбу, это было самое настоящее завоевание — реконкиста потерянных территорий и упущенных регалий . Вика впилась в мягкие губы, раздавила их трепет своей силой, требуя полного, безоговорочного ответа. И Мэрилин отвечала. Её руки, теперь свободные, вцепились в чёрную ткань свитера Виктории, сжимая его в кулаках, а затем зарылись в её волосы, притягивая ещё ближе, не давая ни шанса на отступление. Во мраке комнаты это было больше похоже на погоню дыма за огнём и полное его поглощение. Виктория отстранилась, чтобы вдохнуть, и её взгляд упал на тонкую майку Мэрилин, прилипшую к телу от пота. Эта хрупкая преграда бесила её. В целом, со стороны Райдос была очень похожа на Гнев из «Головоломки», ей не хватало только полыхающего от злости огня на голове. Одним резким, рваным движением она схватила ткань у ворота и дёрнула. Белая ткань безоговорочно сдалась, разошлась, открывая взгляду бледную кожу, кружево бюстгальтера и мягкую ложбинку между грудей. Вика усмехнулась и пару раз прокрутила лоскут на пальце, прозрачно намекая, что Керро пора размахивать белым флагом.  Мэри ахнула от шока или от восторга, она, если честно, сама не поняла. Её глаза блеснули в полумраке, как у кошки, которой показали мышь. — Да… — выдохнула она, и это слово было похоже на стон, — это быть хорошо. Ярость Виктории требовала большего. Ей нужно было не просто доминировать, ей нужно было оставить след. Оставить клеймо, которое бы кричало, что этой ночью эстонская ведьма принадлежала ей. Она наклонилась и с силой впилась зубами в нежную кожу на плече Мэри, где-то чуть выше ключицы. Она не прокусила кожу до крови, но укус был достаточно сильным, чтобы вызвать боль, чтобы завтра на этом месте расцвёл тёмный, багровый синяк. Тело Мэрилин под ней выгнулось дугой. Из её горла вырвался сдавленный, полузадушенный звук — не то крик боли, не то стон высшего наслаждения. Она задергалась, но не для того, чтобы вырваться, а как рыба, бьющаяся на крючке, в агонии и экстазе одновременно. Райдос отстранилась, её губы и кожа неумолимо горели. Казалось, что она находится в сауне или прямо посередине костра инквизиции. На бледной коже Мэрилин алел чёткий след её зубов. Её клеймо. Она посмотрела на своё творение, и впервые за эту ночь волна первобытного удовлетворения прокатилась по её телу. Наконец-то ощущалось владение ситуацией. Но, взглянув в лицо Мэри, Вика поняла, что совершила огромную ошибку. Она её не подавила. Даже близко. В зелёных глазах не было ни страха, ни унижения. Только чистое, незамутнённое желание и триумф. — Р-р-райдос… — прошептала Мэрилин, глядя на Викторию снизу вверх с такой откровенной жадностью, что у Райдос перехватило дыхание.  Мэри не просила. Она требовала, и её  взгляд был абсолютно прозрачным приказом. Райдос, которая только что упивалась своей властью, поняла, что попала в ловушку. В самую сладкую, самую желанную ловушку в своей жизни. Она была хищником, которого сама же жертва вела на поводке. Слова Мэрилин и её горящий взгляд окончательно сорвали с Виктории последние остатки разума. Вся её суть, вся её сдерживаемая годами тёмная, животная энергия вырвалась на свободу. Она больше не думала, она действовала, подчиняясь инстинктам, которые были древнее всего её рода, древнее её богов. Её руки снова прошлись по телу Мэрилин, но уже не с гневом, а с грубой, собственнической лаской. Она сорвала остатки майки, отбросила их в сторону. Ловкие пальцы нашли застёжку бюстгальтера и расстегнули её. Горячая, упругая грудь оказалась на свободе, и Виктория, не медля, накрыла её губами, языком очерчивая сосок, заставляя его затвердеть под её ласками. Мэрилин под ней стонала, её пальцы впивались в спину Виктории, оставляя на ней длинные царапины сквозь тонкий кашемир. — Твой одежда… — прохрипела Мэри, её голос напрочь отказался слушаться, — снять… я хочу чувствовать тебя. Всью. Ноги эстонки обвились вокруг талии Виктории, прижимая её к себе так плотно, что они, казалось, стали одним существом, одним пульсирующим сгустком желания. Это движение, одновременно и подчинение, и команда, взорвало сознание Райдос. Она резко выпрямилась, нависая над Мэрилин, и в несколько грубых движений содрала с себя свитер. Затем, расстегнув ремень, избавилась от брюк. Последняя свеча зашипела и погасла. Комнату поглотила почти абсолютная тьма. Теперь вокруг не было ничего, кроме ощущений. Запах пота, мускуса и женского возбуждения. Звуки — сбивчивое дыхание, тихие стоны, шуршание тел по полу. И прикосновения. Виктория опустилась на Мэрилин, и их обнажённые тела соприкоснулись. Горячая кожа к горячей коже. Это было похоже на взрыв атомной бомбы и падение метеорита одновременно.  В темноте её руки обрели новую свободу: они исследовали каждый изгиб тела под ней — мягкие бёдер, округлые ягодицы, влажное, горячее лоно. Вика больше не пыталась причинить боль, она хотела доставить удовольствие. Самое мучительное, невыносимое удовольствие, которое сотрёт личность, оставив только инстинкты. Её пальцы дразнили, терзали, проникали внутрь, и Мэрилин отвечала ей, извиваясь, умоляя о большем, её стоны становились всё громче, всё бесстыднее. Руки едва слушались от нахлынувших ощущений, движения и толчки внутри становились то жёсткими до грани с болью, то нежными и будто изучающими.  В какой-то момент, в пике этого безумия, они снова поменялись местами. Мэрилин, гибкая и ласковая, словно кошка, перекатилась, оказавшись сверху. Теперь она смотрела на Райдос сверху вниз в непроглядной тьме, её волосы падали на лицо Вике огненным водопадом. — Теперь быть мой очередь, — прошептала она, и её губы нашли губы «соперницы», но на этот раз поцелуй был другим. Медленным, глубоким, вбирающим в себя стоны, забирающим дыхание. Её руки и рот начали своё собственное исследование, повторяя путь Виктории, но с ленивой, мучительной основательностью. Она находила каждую чувствительную точку на теле Райдос, каждую тайную слабость, и играла на ней, как на струнах. Сначала — лёгкое и мокрое прикосновение к соскам, затем — их полноправный и мучительный плен в горячем рту по очереди. После — витиеватая дорожка языком до пупка, ниже по самой откровенной линии на теле и сладкие прикосновения мягких губ к изнывающему от желания клитору. Трепетный танец умелого (и где только научилась) языка на самой чувствительной точке, проворные и тонкие пальцы, мягко исследующие податливые стенки, пробирающиеся внутрь и ласкающие плавно, осторожно.  Райдос, для которой поклонение было чем-то совершенно неестественным, лежала в темноте, полностью отдавшаяся воле эстонской ведьмы. И когда пальцы и язык Мэрилин довели её до грани, заставив её тело выгнуться в беззвучном крике наслаждения, она поняла. Это не было поражением. Это было освобождением. Они не просто занимались сексом, они проводили ритуал. Изгоняли холод, выжигая его изнутри огнём своих тел. Они падали вместе в бездну, и в этом падении обретали друг друга и самих себя. Рассвет был ещё далеко. И вся ночь была в их распоряжении.