Долг под кожей

Утро началось не с солнечного света, а с резкого звука раздвигаемых штор. Рома вздрогнул и зажмурился, пытаясь спрятаться под одеялом, но его бесцеремонно лишили этого укрытия. ‎ ‎— Вставай. Время завтрака, — голос Саши был сухим и не терпящим возражений. ‎ ‎Рома с трудом сел на кровати. Голова всё еще кружилась, а тело казалось чужим и неповоротливым. На прикроватном столике уже стоял поднос: небольшая порция овсянки на воде, вареное яйцо и стакан чего-то густого и зеленого. Для обычного человека — скромный перекус, для Ромы, чей желудок отвык от еды, — невыполнимая миссия. ‎ ‎— Я... я не могу это съесть, — прошептал он, глядя на тарелку с ужасом. — Пожалуйста, не надо. ‎ ‎Саша сел в кресло напротив, скрестив руки на груди. Его лицо напоминало каменную маску, хотя внутри всё сжималось от вида этих дрожащих плеч. ‎ ‎— Ты съешь всё, до последней ложки, — холодно произнес Фиксай. — У тебя есть двадцать минут. Если через двадцать минут тарелка не будет пустой, я прикажу врачам поставить тебе зонд. Ты ведь знаешь, как это делается? Трубка через нос в пищевод. Тебе не понравится. ‎ ‎Рома побледнел. Он видел, как это делают в больницах, и этот образ привел его в состояние панического ужаса. Дрожащей рукой он взял ложку. Каждая порция давалась с трудом, его подташнивало, но под тяжелым, немигающим взглядом Саши он продолжал глотать. ‎ ‎Для Ромы это было высшим проявлением жестокости. Он думал: «Он хочет сломать мою волю. Он хочет превратить меня в овощ, чтобы я не мог даже сопротивляться». Он видел в Саше тирана, который наслаждается своей властью над слабым. ‎ ‎Саша же в это время считал каждое движение ложки. *«Еще одну, маленькую, давай... еще чуть-чуть»,* — молил он про себя. Ему хотелось выхватить эту ложку, обнять Рому и сказать, что он может не есть, если ему так больно. Но он знал: если он даст слабину сейчас, Рома умрет. Его организм просто отключится. Поэтому он продолжал играть роль безжалостного надсмотрщика. ‎ ‎Когда тарелка опустела, Рома откинулся на подушки, тяжело дыша. ‎ ‎— Хорошо, — коротко бросил Саша, вставая. — Теперь отдых. Через два часа придет реабилитолог. Он начнет заниматься твоими мышцами. ‎ ‎— Я хочу... я хочу танцевать, — вдруг подал голос Рома. В его глазах на миг вспыхнула прежняя страсть. — Пожалуйста, отпустите меня в зал. ‎ ‎Саша резко остановился у двери. Он обернулся, и в его глазах на мгновение мелькнула ярость, которую Рома принял на свой счет. ‎ ‎— Танцевать? — Саша усмехнулся, и эта усмешка была горькой. — Ты не можешь дойти до туалета, не держась за стенку, а мечтаешь о сцене? Забудь об этом. Пока я не разрешу, ты даже шага лишнего не сделаешь. Твое тело теперь — моя собственность. А я не люблю, когда моя собственность портится. ‎ ‎Он вышел, с грохотом закрыв дверь, и только в пустом коридоре позволил себе ударить кулаком в стену. ‎ ‎«Он ненавидит меня», — пронеслось в голове у Саши. — «Он смотрит на меня как на монстра. Но он жив. Он поел. И он будет жить, даже если возненавидит меня до глубины души». ‎ ‎А Рома, оставшись один, свернулся калачиком на огромной кровати и беззвучно зарыдал. Ему казалось, что мир рухнул окончательно. Те, кто избивали его в подворотне, были понятными врагами. Но этот человек, который кормит его изысканной едой и держит в золотой клетке, забирая последнюю мечту о танцах — он был куда страшнее. ‎ ‎Рома еще не знал, что под кроватью, в потайном ящике, Саша уже приказал установить самое современное оборудование для контроля его состояния, и что сам Фиксай проведет следующую ночь, наблюдая за показателями пульса Ромы на мониторе, боясь пропустить даже малейший сбой в его израненном сердце. ‎— Еще немного, маленький, — прошептал он, закрывая глаза. — Потерпи еще немного. Ты будешь ненавидеть меня вечно, но ты будешь ходить по этой земле. ‎ ‎Этой ночью Рома долго смотрел в потолок, планируя побег, а Саша сидел в кабинете, глуша виски и глядя на монитор, где Рома наконец-то уснул, свернувшись в клубок от одиночества. Жестокость правил убивала обоих, но только один из них знал, что это — единственный путь к спасению.