Долг под кожей

Побег был продуман до мелочей, хотя и был отчаянно глуп. Рома дождался, пока в доме воцарится ночная тишина, а датчики в коридоре, по его расчетам, перейдут в режим пониженной чувствительности. Взломать электронный замок удалось чудом — помогло то, что Саша, будучи в своей одержимости внимательным к деталям, сам же показал Роме, как работает система, когда в сердцах поправлял сбой системы безопасности. ‎ ‎Выбравшись наружу, Рома не дышал. Холодный ночной воздух показался ему пьянящим. Он бежал, шатаясь, опираясь на забор, пока не достиг ворот. Казалось, вот он — путь к спасению, к той жизни, где он мог бы снова стать собой, пусть даже нищим, но свободным. ‎ ‎Но судьба оказалась куда более жестокой, чем правила Саши. ‎ ‎Прямо за воротами, словно в дурном сне, стояли они. Трое парней, те самые, что когда-то превратили его жизнь в ад в школьные годы. Они курили, обсуждая что-то, и их смех оборвался, когда в свете уличного фонаря они увидели выходящего из особняка исхудавшего, бледного Рому. ‎ ‎— Гляньте, кто это, — усмехнулся один из них, отбрасывая окурок. — Наш балерун. Сбежал из психушки или выгнали из притона? ‎ ‎Рома попытался развернуться, но ноги, ослабленные неделями заточения и вынужденной гиподинамии, подвели его. Он споткнулся и упал. Дальше всё превратилось в сюрреалистичный кошмар. Они не просто избили его — они наслаждались своим превосходством. Это было низкое, грязное насилие, от которого у Ромы перехватило дыхание, а сознание начало медленно уплывать в спасительную темноту. ‎ ‎Когда они ушли, бросив его изломанное, полураздетое тело на холодный асфальт, он еще долго лежал неподвижно. Он чувствовал только ледяной холод и физическую нечистоту. В этот момент ему было всё равно, умрет он или нет. Его идеальный мир, где он мечтал о сцене, окончательно рассыпался, превратившись в кровавое месиво. ‎ ‎Тем временем в кабинете Саши сработал тревожный датчик периметра. Увидев на мониторе пустую комнату, Саша похолодел. Он вылетел на улицу, его сердце колотилось с такой силой, что, казалось, оно проломит ребра. ‎ ‎Он нашел его через десять минут. ‎ ‎Вид Ромы — окровавленного, разбитого, лежащего на земле в грязи — ударил по Саше сильнее, чем любое физическое воздействие. В этот миг в нем умер «надсмотрщик» и «инвестор». Остался только человек, чья самая страшная мечта стала реальностью. ‎ ‎Саша упал на колени рядом с Ромой, не заботясь о том, что пачкает свои дорогие брюки в грязи и крови. Он дрожащими руками накрыл парня своим пиджаком, бережно, почти боясь дышать, приподнял его голову. ‎ ‎— Рома... Рома, посмотри на меня, — голос Саши дрожал, срываясь на хрип. ‎ ‎Рома приоткрыл глаза. В них не было страха — только пустота и такая всепоглощающая ненависть, что у Саши внутри всё выгорело. ‎ ‎— Я... я заставлю их... — прошептал Саша, но Рома лишь слабо дернулся, отстраняясь, будто прикосновение Саши было для него ожогом. ‎ ‎Саша подхватил его на руки и понес к дому. Он чувствовал каждый вздох Ромы, каждое его содрогание. В тот момент жестокие правила, которые он устанавливал ради спасения Ромы, показались ему детской игрой по сравнению с реальностью мира, который он так отчаянно пытался не допустить к парню. ‎ ‎Он понял: он проиграл. Он пытался спасти Рому от его собственного тела, но не смог спасти от людей. И теперь, в его глазах, Рома видел не спасителя, а того, кто допустил это — того, кто не уберег. ‎ ‎Этой ночью в особняке царила тишина, прерываемая лишь звуками работы медицинских приборов. Саша не уходил из палаты ни на секунду. Он сидел в кресле, глядя на то, как врачи обрабатывают раны Ромы, и каждый вскрик парня от боли вонзался в него, как нож. Саша понимал: он стал для Ромы не просто тюремщиком — он стал частью ада, который никогда не закончится.