Эхо Мач-Марлинг

Агата пришла в «Вересковый уют» на следующий день, ближе к полудню. Гвендолин как раз заканчивала разбирать папки за 1979 год — счета, письма, реестры. Ничего важного. Она раскладывала документы по хронологии, стараясь не думать о прочитанном, но мысли всё равно возвращались к тетрадям в тёмных переплётах, которые теперь лежали на отдельной полке. Агата вошла без стука. Остановилась на пороге, оглядела комнату. Взгляд её задержался на полке с дневниками. — Я пришла помочь, — сказала она. Гвендолин отложила папку. — С архивами? Или с чем-то ещё? — С архивами, — Агата прошла к столу и села напротив. — Но, думаю, разговор всё равно будет. Она выглядела уставшей. Под глазами залегли тени, и Гвендолин поняла: Агата не спала так же, как она сама. Возможно, вообще не ложилась. Возможно, тоже читала — или пыталась. — Вы прочли дневники? — спросила Гвендолин осторожно. — Немного. Первые страницы. Про то, как он сажал розу. Про то, как держал меня на руках. — И? Агата долго молчала. Потом положила левую руку на стол ладонью вверх. Белый шрам пересекал линию жизни — старый, но всё ещё заметный. — Вот, — сказала она. — Это он сделал. Когда мне было пятнадцать. Гвендолин смотрела на шрам, не зная, что сказать. — Вы читали про то, как он хотел меня спасти, — продолжала Агата ровным голосом, за которым чувствовалось напряжение. — Про то, как моя мать пожертвовала собой. Про то, как он начал эксперименты, чтобы вернуть её. Всё это очень... трогательно. Очень возвышенно. Трагический герой. Любящий отец, который потерял жену и не справился с горем. Она убрала руку. — А теперь скажите мне, Гвендолин: когда он запер меня в подвале на три дня без еды и воды — это был любящий отец? Когда он заставлял меня слушать фамильный гримуар, надиктованный его голосом — «сострадание — это гниль, милосердие — слабость», — это он так справлялся с горем? Когда он взял нож и провёл по моей ладони — медленно, не спеша, глядя мне в глаза, — и сказал: «Боль — единственное честное чувство», — это была его любовь? Гвендолин молчала. Возражать было нечего. — Я не говорю, что дневники лгут, — сказала она наконец. — Я просто... я пытаюсь понять. — Понять — что? — Агата подалась вперёд. — Что он был сломлен? Что он страдал? Я это знаю. Я всегда это знала. Он не был чудовищем от рождения. Но он стал им. И то, что он когда-то сажал розы, не отменяет того, что он сделал со мной. — Я не пытаюсь оправдать его. — Тогда что ты делаешь? — Я пытаюсь понять, кто я! — голос Гвендолин сорвался. — Я — дочь человека, которого все считали монстром. Я — дочь женщины, которая этого монстра преследовала. Я ношу его перстень, я слышу его голос, я хожу во сне в его подвал! И ты хочешь, чтобы я просто... что? Осудила его и забыла? Я не могу забыть. Я должна знать, что во мне от него. Свет или тьма. Или и то, и другое. Агата откинулась на спинку стула. Молчание длилось долго. За окном шумел ветер, и изгородь из терновника что-то нашёптывала сама себе — слов не разобрать. — Ты хочешь знать, что во мне от него? — сказала Агата тихо. — Я тоже его дочь. И я живу с этим почти полвека. Каждый раз, когда я злюсь, я слышу его голос. Каждый раз, когда я срываюсь на Уильяма или на Джонатана — я вижу его лицо. Каждый раз, когда я кладу ладонь на этот шрам, я помню: он сделал это не потому, что был монстром. Он сделал это потому, что я была похожа на неё. На мою мать. И он не мог этого вынести. Она замолчала. Гвендолин увидела, как дрогнули её губы. — Я не оправдываю его, — повторила Гвендолин. — Я знаю. — Но я не могу просто возненавидеть. Понимаешь? Я не жила с ним. Я не стояла в том подвале. Моя мать — не та, кого он любил. Моя мать — та, кого он не замечал. И я не знаю, что хуже: быть дочерью женщины, которую он обожал и из-за этого мучил, или быть дочерью женщины, которую он даже не видел. Агата подняла на неё глаза. — Хуже — быть дочерью, которая не знает, кто она. Гвендолин опустила взгляд. Перстень на цепочке качнулся, поймав свет. — Я знаю, кто я, — сказала она. — Я — Корнуолл. Как и ты. И я не могу изменить кровь. Но я могу изменить то, что с ней делаю. Агата долго смотрела на неё. Потом встала, подошла к полке с дневниками и взяла первую тетрадь. — Я прочту, — сказала она. — Не потому, что хочу его простить. Потому что я должна знать. Как и ты. — Спасибо, — тихо сказала Гвендолин. Агата не ответила. Она стояла у полки, держа тетрадь в руках, и смотрела на обложку так, будто та могла укусить. — Знаешь, что самое страшное? — спросила она наконец. — Я помню его руки. До того, как всё случилось. Он носил меня на плечах. Он пел колыбельные. У него был ужасный голос, но мне нравилось. А потом эти руки взяли нож. И я не могу разделить в памяти одно и другое. Это одни и те же руки. Она поставила тетрадь обратно. — Я не готова простить. Возможно, никогда не буду. Но я хочу, чтобы моя дочь знала: её дед не был чудовищем. Он был человеком, который сломался. И это не оправдание. Это просто правда. — У тебя сын, — поправила Гвендолин. — Джонатан. — Да, — Агата слабо улыбнулась. — Я знаю. Я просто... задумалась. Она повернулась к двери. — Я вернусь завтра. Принести тебе обед? Уильям опять напёк гору хлеба. — Принеси, — сказала Гвендолин. — И приходи сама. Агата кивнула и вышла. Гвендолин осталась одна. В комнате было тихо. Энни не появлялась — возможно, чувствовала, что сейчас не время. Она взяла со стола папку и вернулась к работе. Но перед глазами всё ещё стоял белый шрам на ладони сестры — и слова, которые она сказала: «Я не могу разделить в памяти одно и другое. Это одни и те же руки». Гвендолин подумала о своём перстне. О том, что эти руки когда-то носили его. Те самые — которые сажали розы. И те самые — которые держали нож. — Я знаю, кто я, — прошептала она. — Я — дочь этих рук. И я сама решу, что ими делать. Свеча мигнула. За окном изгородь из терновника прошелестела едва слышно: — Вот теперь ты говоришь как Корнуолл.