Эхо Мач-Марлинг

На следующий день Гвендолин продолжила читать. Она разложила тетради в хронологическом порядке — теперь, когда тайник был найден, дневники обрели структуру. Первая тетрадь, которую она прочла раньше, заканчивалась апрелем 1977 года — появлением Имогены у ограды. Вторая начиналась с мая и была исписана тем самым убористым почерком с наклоном влево. Почерком человека, который уже начал меняться. Гвендолин зажгла свечи, заварила чай и села за стол. --- «3 мая 1977 г. Сегодня провёл четвёртый ритуал. Тёмная материя поддаётся. Я чувствую, как сила вливается в меня — чужая, холодная, но мощная. Если я продолжу, то смогу пробить границу. Смогу вернуть её. Элинор. Я всё ещё помню её имя. Я всё ещё помню, что любил её. Но я уже не помню — как. Я смотрю на её портрет и знаю: это моя жена. Я должен чувствовать боль. Должен чувствовать тоску. Должен хотеть её вернуть. Но внутри — только пустота и холод. Ритуал вытягивает из меня что-то. Я не знаю, что именно. Но я знаю, что это — цена». Гвендолин перевернула страницу. Записи шли одна за другой, и каждая следующая была страшнее предыдущей. Алджернон описывал ритуалы методично, как учёный: ингредиенты, последовательность заклинаний, результаты. Он экспериментировал с тёмной материей — субстанцией, которую извлекал из старых гримуаров Корнуоллов. Она давала силу, но забирала взамен человеческие чувства. С каждым ритуалом он становился сильнее — и терял частицу себя. «17 июня 1977 г. Агата спросила меня сегодня: «Папа, почему ты больше не смеёшься?» Я не нашёлся с ответом. Я попытался вспомнить, когда смеялся в последний раз. Не смог. Я помню, что смеялся когда-то. Помню, как Элинор говорила: «У тебя ужасный смех, Алджернон, он похож на карканье». И я смеялся ещё громче, чтобы её позлить. Это было. Я знаю, что это было. Но я не чувствую этого. Агата ждала ответа. Я сказал: «Взрослые не всегда смеются. Привыкай». Она опустила глаза и ушла. Я видел, что она расстроена. Я должен был пойти за ней. Обнять. Сказать, что папа просто устал. Но я не пошёл. Мне было всё равно. МНЕ БЫЛО ВСЁ РАВНО. Я повторяю это, чтобы запомнить, каким я стал». Гвендолин отложила тетрадь и потёрла глаза. Чай остыл. Она не заметила. За окном шумел ветер. В углу комнаты дрогнул воздух — Энни проявилась на мгновение и исчезла, не желая мешать. Гвендолин взяла тетрадь и продолжила. --- «3 сентября 1977 г. Она снова спросила про мать. Я не мог сказать ей правду. Не мог сказать: «Твоя мать там, по ту сторону, и я пытаюсь её вернуть, но у меня не получается». Не мог сказать: «Она пожертвовала собой ради тебя, а я не смог её остановить». Вместо этого я сказал: «Она бросила нас. Она ушла и не вернулась». Агата заплакала. Я стоял и смотрел. Я помнил, что должен утешить её. Но я не мог. Что-то внутри меня сломалось окончательно. Она убежала в свою комнату. Я слышал, как она плачет. Я ничего не сделал. Позже я вышел в сад и вырвал все розы. Те, что сажал в год её рождения. Те, что сажал для Элинор. Я выдирал их голыми руками, с корнями, с землёй. Шипы рвали ладони, но я не чувствовал боли. Я вообще ничего не чувствовал. Наутро сад был пуст. Агата спросила: «Где розы?» Я сказал: «Они умерли. Как и всё в этом доме». Гвендолин закрыла ладонью рот. Вот оно. Розы в саду, которые она видела сейчас — яркие, октябрьские, неестественно живые для этого времени года, — были посажены не Алджерноном. Их посадила Агата. После его смерти. Она восстановила сад — и, может быть, восстановила что-то ещё. Гвендолин перевернула страницу. --- «12 декабря 1977 г. Ритуалы продолжаются. Я близок к прорыву. Ещё немного — и я смогу пробить границу. Но я замечаю другое. Когда я смотрю на Агату, я не вижу дочь. Я вижу Элинор. Те же глаза. Та же улыбка. Тот же упрямый подбородок. Она — живое напоминание о том, что я потерял. И я не могу на неё смотреть. Я срываюсь. Кричу. Наказываю её за мелочи. Она не понимает, за что. Она просто хочет, чтобы папа был прежним. Но папа больше не будет прежним. Папа забыл, каким он был. Сегодня я запер её в подвале. На час. Она плакала и стучала в дверь. Я стоял с другой стороны и не открывал. Я думал: «Так ей будет лучше. Она должна научиться не надеяться на меня». Но это неправда. Я запер её, потому что не мог вынести её лица. Я чудовище. Я знаю. Но я не могу остановиться». Гвендолин закрыла тетрадь. Руки дрожали. Она знала, что будет дальше. Знала — и всё равно не была готова. Подвал, гримуар, нож. Шрам на ладони Агаты. Всё это было в дневниках, и всё это было правдой. Но она также видела другое. Видела человека, который начал ритуалы из любви — отчаянной, безрассудной, невозможной. Который хотел вернуть жену и спасти дочь. Который не рассчитал цену. И который, осознав, кем он стал, не остановился. Потому что остановиться значило бы признать: всё было зря. И Элинор не вернуть. И Агата никогда его не простит. И он сам никогда себя не простит. Дверь скрипнула. Гвендолин подняла голову. На пороге стояла Агата. С подносом в руках — чай, хлеб, сыр. Уильям, как всегда, напёк гору. — Ты опять не спала, — сказала Агата. — Я читала. — Я вижу. Агата поставила поднос на стол и села напротив. Взгляд её упал на раскрытую тетрадь. — Это вторая? — спросила она. — Да. Май 1977-го. Он пишет о ритуалах. О том, как терял способность чувствовать. О том, как сказал тебе, что мать бросила вас. Агата кивнула — коротко, сухо. — Я помню этот день. Он сказал: «Она ушла и не вернулась». Я плакала до ночи. А утром роз не стало. — Он вырвал их, — тихо сказала Гвендолин. — Он написал об этом. Сказал, что выдирал их голыми руками. — Знаю, — Агата смотрела куда-то в стену. — Я нашла их на следующее утро. Гору вырванных кустов. Он не потрудился убрать. — Но ты посадила новые. — Через много лет. После его смерти. Я не хотела, чтобы сад оставался мёртвым. Это был единственный способ... — она запнулась. — Единственный способ сказать себе, что я не такая, как он. Что я могу что-то выращивать, а не только разрушать. Гвендолин потянулась через стол и накрыла ладонь Агаты своей. Агата вздрогнула, но не отдёрнула руку. — Он не мог остановиться, — сказала Гвендолин. — Он пишет об этом. Он знал, что становится чудовищем. Знал — и продолжал. Потому что если бы он остановился, то всё, что он сделал с тобой, оказалось бы напрасным. И он не смог бы с этим жить. — Он и так не смог, — сказала Агата. — Он умер, так и не вернув её. — Да. Но он пытался. Агата долго молчала. Потом высвободила руку — мягко, без резкости. — Этого недостаточно, — сказала она. — Я знаю. — Но это что-то. — Да, — сказала Гвендолин. — Это что-то. Агата встала, подошла к окну и посмотрела на сад. Там, за стеклом, цвели поздние розы — алые, белые, чайные. — Я посадила их в год, когда родился Джонатан, — сказала она. — Решила: пусть у него будет сад. Пусть у него будет то, чего у меня не было. — У него есть, — сказала Гвендолин. — И у тебя теперь тоже. Агата не обернулась, но Гвендолин показалось, что она чуть заметно кивнула. За окном изгородь из терновника прошелестела: — Розы. Вечно эти розы. Лучше бы терновник посадили. Практичнее. И Гвендолин — впервые за долгое время — улыбнулась.