Мы не обещали чувств

Чонгук вернулся домой на рассвете. Он был измотан — не физически, а морально. Ночь, проведенная у Чимина, оказалась для него пыткой: он словно пытался выжечь себя изнутри, чтобы забыть холодный, требовательный взгляд Юнги, с которым тот провожал его вчера. Он вошел в дом, стараясь двигаться бесшумно. В особняке царила абсолютная тишина. Чонгук прошел на первый этаж, в свою спальню, чувствуя потребность немедленно смыть с себя этот чужой, приторный запах, который теперь вызывал у него только раздражение. Когда он толкнул дверь своей спальни, его сердце пропустило удар. На широкой кровати, в самом центре, в глубоком, изнуренном сне лежал Юнги. Он выглядел почти беззащитным. Его волосы были растрепаны, а лицо — спокойным, лишенным той привычной настороженности, с которой он всегда смотрел на Чонгука. Но внимание альфы привлекло не это. Юнги спал прямо поверх сбитого покрывала, обнимая то, что было ему ближе всего — одну из рубашек Чонгука. Она была измята, рукава скручены в узлы, ткань в районе плеч была натянута до предела, будто Юнги держал её так крепко, что не отпустил даже во сне. Чонгук замер на пороге. Воздух в спальне казался густым и заряженным. Он подошел ближе, ступая осторожно, как хищник. Юнги спал крепко, даже не шевельнувшись, когда Чонгук остановился рядом. В этом сне была какая-то детская уязвимость, которая на мгновение выбила почву из-под ног альфы. Он смотрел на то, как мерно вздымается грудь омеги, как его пальцы до побелевших костяшек впиваются в воротник чужой рубашки, вдыхая его запах, который Юнги, очевидно, считал своим единственным спасением от реальности. Чонгук протянул руку, словно собираясь коснуться лица Юнги, но замер в паре сантиметров, так и не решившись нарушить этот покой. Вся его ярость, с которой он приехал сюда, чтобы затеять скандал из-за «делового ужина» с Намджуном, внезапно испарилась. Она сменилась другим чувством — пугающим и собственническим. Он понял, что Юнги сейчас находится в состоянии, когда он не может контролировать свои чувства, когда его ревность и зависимость выплеснулись вот так — в тихом, безмолвном поиске Чонгука в его же спальне. Чонгук медленно опустился на край кровати. Его ладонь, дрогнув, накрыла сжатый кулак Юнги, который всё еще держал рубашку. Омега во сне лишь на секунду сильнее прижался к ткани, не осознавая, кто именно коснулся его руки, и едва слышно выдохнул имя, которое Чонгук не должен был услышать. В этот момент альфа понял, что он больше никогда не сможет просто уйти. Он наклонился к самому лицу Юнги, чувствуя его дыхание, и прошептал так тихо, что звук растворился в пространстве спальни: — Ты всё-таки нашел способ добраться до меня, даже когда меня здесь не было. Он остался сидеть там, в полумраке, не сводя глаз со спящего Юнги, осознавая, что это утро меняет всё. Чонгук чувствовал, как внутри него всё клокочет от этого зрелища. Вид Юнги, который всю ночь провел в его постели, буквально «питаясь» его запахом, был для него одновременно и высшим триумфом, и опаснейшим откровением. Но время работало против него. Солнце уже начало окрашивать горизонт, и Юнги, который спал до этого момента очень беспокойно, в любой момент мог открыть глаза. Если он проснется и увидит Чонгука здесь, на краю кровати, в этой интимной тишине — всё, что альфа выстраивал: холод, отстраненность, напускное равнодушие — рассыплется в прах. Чонгук резко отдернул руку, словно от раскаленного железа. Он не мог позволить Юнги увидеть его таким — уязвимым, разгаданным, захваченным врасплох собственной ревностью. Он поднялся с кровати бесшумно, как тень. Его сердце колотилось в груди, отдаваясь тяжелыми ударами в виски. Он бросил последний, жадный взгляд на Юнги — на то, как тот слегка дернулся во сне, уткнувшись носом в измятую рубашку. Чонгук развернулся и почти выбежал из спальни. Он влетел в свой кабинет, закрыл за собой дверь на ключ и прислонился к ней спиной, тяжело дыша. Его руки дрожали. Он чувствовал себя вором, который только что похитил нечто невероятно ценное, но не знает, что с этим делать. Чонгук подошел к столу, схватил первый попавшийся документ, пытаясь изобразить занятость. Ему нужно было время. Нужно было скрыть следы — снять этот въедливый запах чужого парфюма, который еще оставался на коже после ночи у Чимина, и привести мысли в порядок, прежде чем столкнуться с Юнги лицом к лицу. *«Пусть просыпается»,* — пронеслось у него в голове. — *«Пусть проснется в пустой постели и поймет, что я был здесь. Пусть эта неопределенность изводит его так же, как меня изводит его присутствие».*Чонгук сжал зубы, принимая максимально отстраненный вид, и, не оборачиваясь к двери, стал ждать, когда омега войдет в кабинет. Юнги проснулся от резкого ощущения холода. Постель, которая еще мгновение назад казалась такой уютной и пропитанной запахом Чонгука, теперь была пустой и остывшей. Он резко сел, сжимая в руках скомканную рубашку, и его сердце бешено заколотилось. В голове всё ещё стоял густой туман сна, но реальность ударила под дых: он в спальне Чонгука. Сердце пропустило удар. Юнги вскочил, едва не запутавшись в простынях. Он чувствовал себя пойманным с поличным. Неужели он действительно всю ночь проспал здесь? Он лихорадочно огляделся, пытаясь понять, был ли кто-то в комнате, пока он спал. Ему показалось, что воздух всё ещё хранит едва уловимое присутствие альфы — тяжелое, властное, почти осязаемое. Юнги быстро натянул рубашку Чонгука, даже не пытаясь её аккуратно сложить, и выскочил в коридор, стараясь не шуметь. Его охватила паника: если Чонгук вернется и застанет его здесь, это будет означать полное поражение. Он добежал до своей комнаты, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, пытаясь унять дрожь в руках. Прошло около десяти минут. Тишина в доме стала невыносимой. Юнги умылся холодной водой, пытаясь смыть с себя следы этой нелепой ночи, переоделся и, сам не понимая зачем, спустился вниз. Его тянуло к Чонгуку, как магнитом — это было болезненное, почти навязчивое желание узнать: вернулся он или нет? Узнал ли он? Он прошел мимо кабинета. Дверь была приоткрыта. Юнги замер. Изнутри доносился тихий, ритмичный звук — Чонгук был там. Юнги сделал глубокий вдох, выпрямил спину и толкнул дверь. Чонгук сидел за столом, склонившись над бумагами. Он был в свежей рубашке, волосы идеально уложены, ничто в его облике не выдавало недавней ночи. Он выглядел как воплощение холодной профессиональности. Он даже не поднял головы, когда Юнги вошел. — Ты поздно встал, — сухо произнес Чонгук, не отрывая взгляда от документов. — У нас на сегодня запланировано несколько важных звонков. Надеюсь, ты в состоянии работать. Юнги застыл на пороге. Тон Чонгука был таким обыденным, таким отстраненным, что Юнги на секунду показалось, что ему всё приснилось. Но затем он заметил одну деталь: Чонгук не смотрел на него, но его рука, лежавшая на столе, была неестественно напряжена, а костяшки пальцев — побелели. — Я… мне нужно было выспаться, — ответил Юнги, чувствуя, как голос слегка подрагивает. Он медленно вошел в кабинет. — Ты… ты давно вернулся? Чонгук на долю секунды замер. Кончик его ручки застыл на бумаге. — Достаточно давно, чтобы заметить, что мой дом сегодня полон странных передвижений, — Чонгук медленно поднял голову. В его глазах не было привычного льда — там полыхало что-то темное, скрытое под слоем маски, которая трещала по швам. Он медленно встал из-за стола, обходя его и сокращая расстояние между ними. Юнги не отступил, хотя внутри него всё кричало об опасности. — Ты что-то хотел спросить, Юнги? — вкрадчиво произнес Чонгук, останавливаясь прямо перед ним. — Или ты пришел сюда за ответами, которые боишься услышать? Юнги замер, чувствуя, как внутри него всё сжимается от этого близости. Чонгук нависал над ним, его взгляд был острым, как скальпель, словно он пытался разрезать Юнги на части, чтобы добраться до самой сути его лжи. Юнги встретил этот взгляд прямо, заставив себя не отводить глаза. В горле пересохло, но он придал лицу максимально равнодушное выражение, скрывая бушующий внутри хаос. — Нет, — произнес он твердо, почти чеканя каждое слово. Чонгук прищурился. В тишине кабинета стало слышно, как тяжело и ритмично бьется сердце Юнги. Альфа молчал, продолжая сверлить его взглядом, словно взвешивая каждое слово, каждую микроэмоцию на лице омеги. Секунды тянулись бесконечно долго. — Нет? — повторил Чонгук, и в его голосе проскользнула опасная бархатная нотка. — Ты уверен, Юнги? Он сделал еще один крошечный шаг вперед, сокращая дистанцию до критической. Теперь Юнги чувствовал терпкий, древесный аромат Чонгука — запах, который сейчас казался ему одновременно и удушающим, и желанным. Альфа медленно поднял руку и, не касаясь кожи, провел кончиками пальцев по воздуху рядом с лицом Юнги, словно очерчивая контур его скул. — Потому что, — Чонгук понизил голос до шепота, — мне показалось, что я слышал шаги в своей спальне сегодня на рассвете. Или, может быть, мне просто показалось, что чьи-то руки слишком долго держали мою вещь… Юнги почувствовал, как по спине пробежал холодок. Его сердце пропустило удар, но он продолжал стоять неподвижно, не выдавая себя ни единым движением. — Тебе, вероятно, показалось, — ответил Юнги с напускным спокойствием, хотя внутри него всё кричало от желания либо сбежать, либо вцепиться в рубашку Чонгука и потребовать правды. — Возможно, это просто эхо твоего беспокойного сна. Чонгук резко усмехнулся, но в этой улыбке не было тепла. Он был хищником, который знал, что добыча лжет, но решил пока не загонять её в угол. — Эхо, значит, — задумчиво протянул Чонгук. Он вдруг развернулся и вернулся за свой стол, снова принимая вид холодного, невозмутимого руководителя. — Что ж, раз ты утверждаешь, что ничего не знаешь — вернемся к работе. У нас много дел. Юнги выдохнул, чувствуя, как ноги становятся ватными. Он только что прошел по самому краю лезвия.  Юнги уже взялся за ручку двери, когда голос Чонгука, ровный и отстраненный, заставил его остановиться. — Юнги, — позвал альфа. Он не поднял головы от бумаг, продолжая делать пометки в документах. Его голос был лишен привычной резкости, в нем сквозила лишь прохладная дистанция, свойственная деловому общению. — Сегодня вечером состоится закрытый благотворительный вечер в поместье семьи Ким. Юнги обернулся, опираясь на дверной косяк. Чонгук выглядел безупречно, его поза была расслабленной, но взгляд, направленный в бумаги, оставался холодным и непроницаемым. — Тебе придется поехать, — продолжил Чонгук, наконец подняв глаза. Его лицо было спокойным, почти безжизненным, словно он говорил об обычной встрече совета директоров. — Мое присутствие там обязательно, и я не хочу ехать один. Это будет выглядеть подозрительно в глазах партнеров. Мы должны демонстрировать единство. Юнги почувствовал неприятный укол в груди. «Подозрительно» — вот и всё, что для него значил этот выход в свет. Чонгук говорил об их браке как о корпоративном активе, который требует технического обслуживания. — Хорошо, — коротко ответил Юнги, стараясь, чтобы его собственный голос звучал так же ровно и безразлично. — Я буду готов. Он развернулся и вышел, чувствуя, как внутри растет странное опустошение. Чонгук не требовал, не давил, не искал конфликта — он просто поставил его перед фактом, вежливо и отстраненно, словно Юнги был для него лишь частью протокола. Весь день прошел в странном, звенящем молчании. Юнги готовил одежду к вечеру, постоянно глядя на себя в зеркало. Он выбрал строгий, безупречно сидящий костюм, который делал его фигуру еще более хрупкой и утонченной. Он хотел выглядеть так, чтобы скрыть за этой идеальной оболочкой бурю чувств, которую вызвал в нем утренний разговор. Когда пробило семь часов, в дверь его комнаты постучали. Это был не Чонгук, а прислуга, которая передала короткую записку: > *«Жду в машине в 19:50. Не опаздывай».* >  Юнги сжал бумагу в руке. Даже в этом коротком сообщении не было ни намека на тепло. Только холод, долг и дистанция, которую Чонгук так мастерски выстроил вокруг себя за считанные часы. Юнги потратил на сборы почти час, с маниакальной тщательностью подбирая образ, который должен был пробить брешь в ледяной броне Чонгука. Он выбрал вечерний костюм из атласа цвета глубокого, насыщенного бордо. Комплект состоял из свободных, струящихся брюк и рубашки из тяжелого, почти жидкого шелка, глубокий вырез которой был расстегнут чуть больше, чем требовал этикет. Крой «лодочкой» полностью открывал его бледные, тонкие ключицы, а спущенное плечо обнажало острую линию плеча, которая при каждом движении соблазнительно поблескивала в полумраке салона автомобиля. Насыщенный бордовый цвет вызывающе контрастировал с его фарфоровой кожей, делая облик одновременно аристократичным и опасно притягательным. Юнги не использовал никаких украшений, позволяя ткани самой подчеркивать линии его тела. Волосы, уложенные с легкой небрежностью, открывали длинную линию шеи, на которой в свете уличных фонарей пульсировала тонкая жилка. Когда он плавно опустился на кожаное сиденье рядом с Чонгуком, салон автомобиля мгновенно наполнился тонким ароматом его парфюма. Чонгук, который до этого момента был полностью погружен в чтение документов на планшете, замер. Тишина в машине стала густой и наэлектризованной. Чонгук медленно оторвал взгляд от экрана, и в тот момент, когда он увидел Юнги, в его глазах отразилась борьба. Он скользнул взглядом по глубокому вырезу, задержался на открытых, манящих ключицах, и Юнги увидел, как у альфы на секунду перехватило дыхание. Чонгук медленно повернулся к нему. Его взгляд, еще секунду назад холодный и отстраненный, скользнул по открытой линии ключиц Юнги и задержался на обнаженном плече. Он изучал его с такой внимательностью, что воздух в салоне стал казаться плотным и наэлектризованным. Чонгук не стал тянуться к нему, лишь слегка наклонил голову, признавая то, что видел. — Этот цвет… — негромко произнес он, и в его голосе не было прежней сухости, лишь глубокая, сдержанная оценка. — Бордо тебе необычайно идет. Ты выглядишь безупречно, Юнги. Это, пожалуй, самый удачный твой выбор за долгое время. Это был комплимент — сдержанный, почти деловой в своей формулировке, но от того, как именно Чонгук это произнес, вкладывая в каждое слово скрытое напряжение, у Юнги перехватило дыхание. В ответ на это признание, под влиянием тяжелого, пристального взгляда альфы, внутри Юнги что-то дрогнуло. Контроль, который он поддерживал с таким трудом, дал слабину. Его истинный запах — густой, бархатный аромат темных, почти черных роз, пронизанный едва уловимой горечью — начал медленно просачиваться наружу, заполняя ограниченное пространство автомобиля. Это был запах, который сложно скрыть, когда эмоции достигают предела: сладкий, дурманящий и очень личный. Чонгук резко замер. Его ноздри едва заметно дрогнули, улавливая этот внезапный шлейф. Он не подался вперед, не изменил позы, но Юнги видел, как потемнели глаза альфы и как сжались его челюсти. В салоне стало душно от доминирующего аромата кожи и дорогого табака, который исходил от самого Чонгука — он словно непроизвольно ответил на призыв омеги, окутывая его своим присутствием, но не позволяя себе ни одного лишнего жеста. Альфа лишь на мгновение задержал руку на подлокотнике; его пальцы слегка дернулись, словно желая коснуться обнаженной кожи Юнги, но он тут же сжал их в кулак, возвращаясь в свою «безопасную» зону. — Ты открылся, — тихо заметил Чонгук, не отрывая взгляда от глаз Юнги. В его голосе не было торжества, только констатация факта, окрашенная в темные тона подавляемого желания. Он отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен, но его дыхание стало чуть глубже и тяжелее. Теперь они ехали в тишине, окутанные переплетающимися ароматами — запахом темных роз и холодного мужского парфюма. Эта сдержанность со стороны Чонгука ощущалась для Юнги гораздо опаснее, чем любая открытая агрессия. Он понимал: Чонгук не собирается ничего предпринимать прямо сейчас. Он выжидает, наслаждаясь тем, как сильно его признание повлияло на Юнги, и как отчетливо теперь звучит этот цветочный, пьянящий аромат, выдающий омегу с головой. Юнги чувствовал, как его собственные щеки слегка загорелись от того, насколько откровенным стал этот парфюмерный диалог в тишине машины. Он плотнее сжал губы, стараясь выровнять дыхание, и уставился в противоположное окно, пытаясь сохранить последние крохи самообладания до того момента, как двери автомобиля откроются. Машина плавно остановилась у парадного входа в поместье. Как только водитель открыл дверь, снаружи на них обрушился шквал яркого света — десятки фотовспышек ослепили Юнги на долю секунды. Чонгук первым вышел из салона, поправил пиджак и, сохраняя безупречную, ледяную невозмутимость, подал руку Юнги. Когда омега выбрался из машины, свет прожекторов отразился от шелковистой ткани его бордового костюма, подчеркивая безупречную линию открытых ключиц и хрупкость плеч. Пресса пришла в неописуемое оживление. Щелчки затворов слились в непрерывный гул, напоминающий треск сухого дерева в огне. Юнги чувствовал, как сотни глаз — жадных, оценивающих, любопытных — устремлены на них. Чонгук не позволил ему отстраниться. Он уверенно, но сдержанно обхватил Юнги за талию, притягивая ближе, чем того требовал приличный светский этикет. Его рука, плотно лежащая на пояснице Юнги, была не просто жестом вежливости — это был знак собственности, четкий и недвусмысленный сигнал всем присутствующим. — Улыбайся, — тихо, почти одними губами, произнес Чонгук, глядя прямо перед собой с той же непроницаемой маской на лице. — Мы должны выглядеть как идеальная пара. Юнги послушно поднял голову, стараясь сохранить выражение легкой, аристократичной отстраненности. Но он чувствовал, как этот жест Чонгука заставляет его сердце биться чаще. Из-за того, что они стояли так близко, запах роз, исходящий от Юнги, вплелся в прохладный вечерний воздух, смешиваясь с ароматом дорогого парфюма Чонгука. Стоящие ближе всех репортеры на мгновение замешкались, почувствовав эту внезапную, пьянящую волну феромонов. В глазах Чонгука на долю секунды мелькнуло торжество — он видел, как это воздействует на окружающих, и его хватка на талии Юнги стала едва заметно крепче. Они медленно двинулись по ковровой дорожке. Юнги шел, чувствуя себя центром этой бури, этим «трофеем», который Чонгук с такой гордостью демонстрировал миру. Вспышки камер продолжали следовать за ними, запечатлевая контраст между холодным спокойствием альфы и едва уловимым, почти болезненным сиянием омеги в его руках. — Ты притягиваешь их взгляды, как магнит, — прошептал Чонгук, едва наклонившись к самому уху Юнги, так, что его теплое дыхание коснулось кожи шеи. — Надеюсь, ты готов к тому, что сегодня вечером все будут смотреть только на нас. Зал, украшенный живыми цветами и залитый мягким светом хрустальных люстр, казался сценой из дорогого фильма. Когда Чонгук и Юнги вошли, гул голосов на мгновение стих, а затем плавно перетек в вежливое жужжание. Юнги, в своем атласном костюме цвета глубокого бордо, выглядел как ожившее произведение искусства. Открытые ключицы и бледная кожа в сочетании с темным винным оттенком ткани создавали образ, от которого невозможно было отвести взгляд. Чонгук не отпускал его ни на секунду. Его присутствие было как невидимый купол, защищающий и одновременно ограничивающий Юнги. — Господин Чон, какая неожиданность, — к ним постоянно подходили деловые партнеры, политики, светские львы. Чонгук принимал поздравления, обменивался любезностями, и Юнги с безупречной улыбкой исполнял свою роль «идеального супруга». Однако вечер изменился, когда в дверях возник Чимин. Он появился, как и подобало звезде такого уровня: безупречно одетый, с той самой легкой, притягательной харизмой, которая заставляла окружающих невольно оборачиваться. Как известный модель, Чимин привык к вниманию, но сегодня его появление ощущалось по-особенному. Его взгляд, цепкий и понимающий, сразу же нашел в толпе Юнги. Чонгук почувствовал, как Юнги рядом с ним напрягся. Аромат роз, исходящий от него, стал чуть резче, словно омега невольно реагировал на появление давнего знакомого. Чимин, заметив их, направился прямо к ним. Его походка была легкой, почти танцующей. — Добрый вечер, Чонгук, — пропел Чимин, игнорируя Юнги почти полностью. Его улыбка была легкой, но в ней читался вызов. Он чуть склонил голову, изучая Чонгука так, словно они были единственными людьми в этом зале. Юнги стоял рядом, чувствуя, как внутри него закипает холодная ярость. Он видел, как Чонгук слегка напрягся, как его челюсть едва заметно дернулась. Юнги ощущал кожей этот невидимый ток между ними — электричество старой близости, которое Чимин намеренно транслировал на весь зал. Омега вцепился пальцами в ткань своего бордового костюма, с трудом удерживая себя от того, чтобы не сделать шаг вперед и не прервать этот молчаливый диалог взглядов. Аромат темных роз стал резким, почти горьким, отражая его внутреннее состояние. В этот момент музыка в зале сменилась. Заиграли первые торжественные ноты вальса, и ведущий объявил начало танцев. Чимин, не дожидаясь приглашения, сделал шаг к Чонгуку, грациозно вытянув руку, словно приглашая того на паркет. В его глазах читалось предвкушение: он хотел показать всем, кому на самом деле принадлежит право танцевать с альфой сегодня вечером. — Чонгук, не составишь мне компанию в вальсе? — промурлыкал Чимин, небрежно бросив мимолетный взгляд на Юнги, в котором читалось снисходительное превосходство. Чонгук на долю секунды замешкался, и этого короткого мгновения хватило Юнги, чтобы взорваться. Его терпение, которое он выстраивал весь день, рухнуло. Юнги резко подался вперед, перехватывая руку Чимина еще до того, как тот успел коснуться лацкана пиджака Чонгука. Его движения были быстрыми, решительными и пугающе точными. Он одернул руку модели, властно отстраняя его, и, обернувшись к Чонгуку, его глаза сверкнули огнем. — Боюсь, Чонгук занят, — отрезал Юнги, его голос звучал холодно и властно. Он развернулся к супругу, игнорируя застывшего в недоумении Чимина, и протянул Чонгуку руку, требуя внимания к себе. — Потанцуешь со мной, Чонгук? — Юнги почти не моргал, глядя альфе прямо в глаза. В зале повисла звенящая тишина. Все взгляды — осуждающие, любопытные, шокированные — обратились к ним. Юнги чувствовал, как сильно он рискует, выставляя свою ревность на показ, но отступать он был не намерен. Теперь слово оставалось за Чонгуком. Когда Юнги протянул руку, в зале на мгновение повисла почти осязаемая тишина. Чимин, стоявший в полушаге, слегка прищурился, ожидая отказа, но Чонгук лишь на секунду задержал взгляд на его лице, прежде чем медленно перевести его на Юнги. В глазах альфы промелькнуло что-то сложное — смесь удивления, скрытого восхищения и осознания того, что омега только что перехватил инициативу. Чонгук мягко, почти с долей нежности, обхватил ладонь Юнги своей, чувствуя прохладу его кожи. Его движение было плавным, полным той грации, которую ожидают от человека его положения. — С удовольствием, — негромко произнес он, и в его голосе не было и тени прежнего раздражения. Чонгук уверенно повел Юнги на паркет. Как только они оказались в центре зала, вокруг них начали расступаться другие пары, словно чувствуя невидимое силовое поле, исходящее от этой пары. Звуки классического вальса наполнили пространство, и Чонгук мягко, но настойчиво притянул Юнги к себе. Их движение стало единым целым. Чонгук вел безупречно: каждый его шаг был выверен, каждое движение руки на талии Юнги — уверенным и собственническим, но в то же время невероятно бережным. Бордовый шелк рубашки Юнги переливался в свете люстр, а открытые ключицы и плечи казались особенно хрупкими и прекрасными на фоне строгого, темного костюма альфы. — Ты выглядишь невероятно, — прошептал Чонгук прямо над ухом Юнги, когда они сделали плавный поворот. Его дыхание коснулось волос омеги, и Юнги почувствовал, как этот жест успокаивает бурю внутри. — Смотри только на меня. Пресса делает свою работу, а мы — свою. Юнги чувствовал на себе десятки взглядов, слышал шёпот гостей и постоянное «стрекотание» затворов фотоаппаратов, но в этот момент всё это отошло на второй план. Он полностью доверился ведению Чонгука. Они кружились по залу, словно в собственном изолированном мире. Аромат темных роз, исходящий от Юнги, нежно окутывал их, смешиваясь с дорогим парфюмом Чонгука, создавая вокруг них шлейф, который невольно заставлял окружающих затаивать дыхание. Чонгук умело разворачивал их так, чтобы вспышки камер падали на них под выгодным углом, подчеркивая их «идеальность». Его рука на спине Юнги была твердой и надежной, не позволяя омеге почувствовать себя неуверенно. При каждом повороте Юнги видел в глазах альфы отражение света люстр и — на короткие мгновения — ту искру, которую он так жаждал увидеть: не холодную вежливость, а глубокое, затаенное чувство. — Ты прекрасно справляешься, — добавил Чонгук чуть громче, когда они сделали еще один стремительный виток. — Посмотри на них. Сейчас они видят именно то, что должны видеть. Юнги слегка улыбнулся — искренне, без принуждения, наслаждаясь ритмом музыки и тем, как уверенно альфа держит его в своих руках. Весь мир вокруг сузился до этого ритма, до ощущения тепла руки Чонгука на пояснице и до того, как их движения идеально совпадали, подчиняясь одной мелодии. Это был вальс, в котором не было места для Чимина или деловых рисков — только они двое, грация, музыка и этот вечер, который, казалось, принадлежал им обоим без остатка. Музыка медленно затихала, и последний пассаж скрипок казался особенно пронзительным. Юнги, все еще находясь в плену этого безупречного танца, чувствовал, как мир вокруг него обрел четкость. Он был полностью поглощен Чонгуком, их синхронным дыханием и тем, как властно, но заботливо альфа держал его в своих руках. Однако в самом конце, совершая финальный поворот, Юнги невольно поймал на себе взгляд Чимина. Тот стоял чуть в стороне, и вся его прежняя грациозность куда-то испарилась. Чимин больше не улыбался. Его челюсть была плотно сжата, а глаза, обычно полные насмешливого азарта, теперь метали ледяные стрелы прямо в сторону Юнги. Юнги увидел, как Чимин, не в силах скрыть свою ярость, резко обернулся и направился к выходу из зала. Его движения, лишившись прежней легкости, стали резкими и порывистыми — каждый шаг каблука по мраморному полу звучал как удар кнута. Чимин даже не попытался притвориться, что ему все равно; его злость была настолько осязаемой, что люди, стоящие на его пути, инстинктивно отступали, чувствуя исходящую от него угрозу. Чонгук, поглощенный финальным поклоном, не заметил ухода Чимина. Он все еще удерживал Юнги за талию, их лица находились в опасной близости, и альфа с едва заметной, мягкой улыбкой смотрел на омегу, наслаждаясь моментом триумфа, который они только что создали на глазах у всего высшего общества. — Ты был великолепен, — тихо произнес Чонгук, его глаза светились искренним одобрением, в котором не было и следа светской маски. Юнги лишь коротко кивнул, его сердце все еще бешено колотилось, но уже не от музыки, а от осознания того, что он только что увидел. Он понимал, что эта вспышка ненависти в глазах Чимина была не просто капризом отвергнутого любовника. Это был сигнал начала настоящей борьбы, в которой правила приличия больше не будут иметь значения. Едва музыка стихла, а зал заполнился гулом аплодисментов, вокруг пары мгновенно сомкнулось кольцо. Журналисты, словно почувствовав запах сенсации, прорвались сквозь негласный барьер, игнорируя охрану. Вспышки камер превратили пространство вокруг Юнги и Чонгука в сплошное белое марево. — Господин Чон! Господин Мин!— раздались голоса, перебивающие друг друга. — Скажите, этот танец — знак примирения после недавних слухов о разладе? — Юнги, вы выглядите просто потрясающе, кто автор вашего образа? — вторил другой голос, пока объективы жадно фиксировали каждую деталь: от бордового шелка до напряженных пальцев Чонгука, все еще не отпускающих талию мужа. Юнги чувствовал, как внутри него всё сжимается. Ему хотелось отступить, сбежать в тень, но он помнил, что сейчас он — часть «идеальной картинки». Чонгук среагировал мгновенно. Он чуть развернулся, закрывая Юнги собой, но при этом делая это так естественно и галантно, словно просто защищал его от толпы, а не выстраивал оборону. — Господа, прошу вас, — голос Чонгука звучал ровно, с тем самым оттенком «холодной вежливости», который всегда заставлял репортеров невольно притормозить. — Мы здесь, чтобы насладиться вечером в кругу друзей, а не давать интервью. Мы глубоко ценим ваше внимание, но всему есть время и место. Несмотря на мягкость слов, в глазах Чонгука читался стальной запрет. Он мастерски перехватил инициативу, не давая журналистам задать тот самый провокационный вопрос о Чимине, который наверняка уже вертелся у них на языке. — Но, господин Чон, все видели, как вы танцевали с супругом, — настаивал наглый репортер, делая шаг вперед. — Это выглядит как редкий момент искренности. Вы прокомментируете отношения внутри вашей семьи? Юнги почувствовал, как рука Чонгука на его пояснице стала ощутимо тверже. Альфа посмотрел на журналиста с легкой, почти снисходительной улыбкой, в которой не было ни капли тепла. — Искренность — это то, что мы предпочитаем оставлять за закрытыми дверями, — ответил Чонгук, притягивая Юнги ближе к себе. — А то, что вы видите сегодня — это просто два человека, которые довольны обществом друг друга. Разве этого недостаточно? Репортеры замерли, разочарованные отсутствием скандала, но завороженные властным тоном Чонгука. Юнги чувствовал, как от альфы исходят волны его аромата — кедр и кожа, — которые сейчас работали как щит, не давая никому подойти ближе. Он видел краем глаза, как в толпе гостей, уже почти у самых дверей, мелькнул силуэт Чимина. Модель на секунду обернулся, его взгляд был направлен прямо на Юнги. Эта короткая встреча взглядов была полна скрытой угрозы, но Юнги заставил себя улыбнуться — мягко, покорно, так, как того требовал момент. — Пойдем, — прошептал Чонгук ему на ухо, и в этом слове было больше команды, чем просьбы. — Нам здесь больше нечего делать. Они вышли на террасу, где ночной воздух был пропитан запахом цветущего жасмина и влажной травы. Шум банкета остался позади, приглушенный тяжелыми стеклянными дверями. Чонгук остановился у каменного парапета, глядя в темноту сада. Его рука, всё еще лежащая на талии Юнги, была тяжелой и неподвижной. Телефон Чонгука снова коротко вибрировал — дважды. Альфа вынул его, бросил быстрый взгляд на экран и замер. Юнги не спрашивал, от кого сообщение; он видел, как напряглись плечи Чонгука, как изменилась его поза — она стала еще более закрытой, отстраненной. Чонгук пробежал глазами текст, который прислал Чимин. Его лицо оставалось маской — ни единая мышца не дрогнула, не выдала раздражения или уязвленного эго. Это была привычная броня, за которой он скрывал всё, что не касалось бизнеса и репутации. — Работа? — Юнги задал вопрос, намеренно подчеркивая в голосе холодную вежливость. Он отодвинулся на полшага, разрывая тактильный контакт, который до этого момента казался чем-то самим собой разумеющимся. Чонгук медленно убрал телефон обратно в карман пиджака. Его взгляд, холодный и расчетливый, сфокусировался на горизонте, а не на Юнги. — Ничего, что требовало бы твоего внимания, — сухо ответил он. Его тон был сухим, деловым, лишенным даже намека на ту интимность, которая возникла во время танца. — Просто неприятный шум. Чонгук развернулся, поправляя манжеты. Его движения были безупречно выверенными, возвращающими их обоих в привычное русло: двое людей, связанных брачным контрактом и общественным статусом, но эмоционально — на огромном расстоянии друг от друга. — Нам нужно вернуться, — сказал он, его голос звучал как приказ, направленный в пустоту. — Если мы будем отсутствовать слишком долго, поползут новые слухи. А это совсем не то, что нам сейчас нужно. Юнги кивнул, поджимая губы. Он чувствовал, как внутри него пульсирует скрытая досада, но он также надел свою маску. Никакой искренности, никакого признания чувств — только холодная корректность, которую они выстроили между собой как стену. — Конечно, — ответил Юнги, возвращая своему лицу выражение вежливого равнодушия. — Мы ведь здесь только ради репутации, не так ли? Чонгук на мгновение задержал на нем взгляд — долгий, изучающий, в котором промелькнуло что-то похожее на тень, но он тут же подавил это движение. Он предложил Юнги руку — не для того, чтобы притянуть к себе, а для того, чтобы соблюсти светский протокол. — Именно, — ответил Чонгук. Они развернулись и направились обратно к огням зала, снова превращаясь в безупречную пару, внутри которой, под слоями дорогой ткани и светского воспитания, не было ничего, кроме холодного, тщательно охраняемого отрицания. Они вернулись в зал, вновь надев привычные маски — холодные, отстраненные, но безупречно вежливые. Чонгук держался с тем же надменным спокойствием, а Юнги сохранял легкую, почти аристократичную улыбку. Но напряжение, оставшееся после сообщения Чимина, висело между ними невидимой нитью. Чимин всё ещё был здесь. Он не ушел, а лишь переместился вглубь зала, общаясь с другими знаменитостями. Когда Чонгук и Юнги приблизились к группе, где стоял Чимин, тот обернулся. Его взгляд был невинным, почти дружелюбным, но в глубине глаз по-прежнему скрывалась холодная сталь. Проходя мимо Чимина, Юнги почувствовал легкое движение — модель, якобы оступившись на ровном месте, неловко повел рукой. Бокал дорогого шампанского, который он держал, опрокинулся, и холодная шипучая жидкость мгновенно пропитала бордовый пиджак и рубашку Юнги. — О, боже! Юнги, прошу прощения! — голос Чимина звучал искренне встревоженно, но его глаза, направленные на Чонгука, который стоял чуть поодаль, на секунду блеснули торжеством. — Я такой неуклюжий, это вышло совершенно случайно. Юнги застыл. Липкое шампанское неприятно холодило кожу, а резкий запах алкоголя начал смешиваться с его собственным ароматом роз. Чонгук тут же сделал шаг вперед, его лицо мгновенно стало жестким, но он сдержался, помня о публике. — Это ничего, — процедил Юнги, стараясь не смотреть на Чимина, чтобы не выдать охвативший его гнев. — Я… я пойду приведу себя в порядок. Он резко развернулся и, не дожидаясь помощи, быстрым шагом направился в сторону уборных, стараясь сохранить остатки достоинства. Чимин, виновато улыбнувшись Чонгуку и извинившись перед окружающими, грациозно последовал за Юнги, будто намереваясь предложить свою помощь или выразить искреннее сожаление. Оказавшись в тихом, пустом коридоре, ведущем к уборным, Юнги ускорился. Но стоило ему зайти в помещение и начать стряхивать капли с ткани, как дверь за ним тихо прикрылась. Чимин вошел следом.  Он не запирал дверь, но само его присутствие в этом замкнутом пространстве мгновенно изменило атмосферу. — Тебе идет бордовый, — тихо произнес он, глядя на отражение Юнги в зеркале. — Жаль, что теперь он пахнет вином и отчаянием. В уборной повисла давящая тишина, нарушаемая лишь мерным шумом воды из крана. Юнги стоял у зеркала, пытаясь оттереть пятно с бордового пиджака, когда дверь за ним тихо, но отчетливо щелкнула, запираясь. Чимин вошел, не торопясь. Его шаги были бесшумными, а взгляд, скользивший по напряженной спине Юнги, — хищным и изучающим. Юнги не обернулся, продолжая вытирать ткань. Он видел отражение Чимина в зеркале: тот подошел ближе, остановившись всего в паре шагов, и в его глазах читалось неприкрытое торжество. — Тебе не стоило этого делать, — холодно произнес Юнги, не глядя на него. Его голос был ровным, лишенным дрожи. Чимин усмехнулся, его губы растянулись в тонкую, почти ядовитую улыбку. Он подошел еще ближе, нарушая все границы личного пространства. — Сделать что? Напомнить тебе, чье место ты занял? Юнги, посмотри на себя — ты весь вечер играешь роль, которую он тебе навязал. Юнги медленно отложил салфетку, расправил плечи и, наконец, обернулся. Он посмотрел на Чимина с таким выражением абсолютной холодности, что тот на мгновение замер. Юнги не собирался оправдываться или защищаться. Он знал правила их игры, и сейчас, в этом уединенном пространстве, он решил нанести удар. — Ты сильно ошибаешься, если думаешь, что можешь диктовать здесь свои условия, — сказал Юнги, делая шаг навстречу, вынуждая Чимина отступить. — Пока наш контракт в силе, я — его законный супруг. Я — тот, кто стоит рядом с ним на каждом приеме, тот, кто делит с ним свет софитов. Юнги прошелся взглядом по фигуре Чимина, нарочито пренебрежительно, словно оценивая какой-то незначительный предмет интерьера. — Ты пришел сюда, облил меня шампанским, надеясь вывести меня из себя? — Юнги издал короткий, ледяной смешок. — Ты так стараешься быть значимым для него, но посмотри на факты: ты здесь — ничто. Просто случайный прохожий, не имеющий ни прав, ни места в его жизни. Для Чонгука ты сейчас — пустое место. Даже не досадная помеха, а просто тень, которую он не замечает, потому что она больше не отбрасывает света. Чимин дернулся, словно от удара хлыстом. Его лицо исказилось от ярости, а руки, сжатые в кулаки, заметно дрожали. — Ты… — начал было он, но Юнги перебил его, его голос звучал как лед. — Иди домой, Чимин. Если у тебя еще осталось хоть немного гордости, ты не будешь сегодня больше подходить к нему. Потому что в моих глазах и, что важнее, в глазах Чонгука, твои действия сегодня выглядят не как борьба, а как отчаянная мольба о внимании. И поверь, он это видит. Юнги прошел мимо него, нарочно задев плечом. Он остановился у двери, но не оглянулся. — Мы вернемся в зал, — сказал он, обращаясь к зеркалу, где отражался ошарашенный Чимин. — И я буду там, рядом с ним. А ты можешь остаться здесь и дальше размышлять о том, почему твоя значимость так стремительно тает. Юнги толкнул дверь и вышел, оставив Чимина в тишине уборной, лицом к лицу с осознанием того, что этот раунд был проигран всухую.