Мы не обещали чувств

Юнги вернулся в зал, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя место ледяному спокойствию. Пиджак был слегка влажным, но, к счастью, темный бордовый цвет удачно скрывал пятно от шампанского. Чонгук ждал его у края танцпола. Стоило ему заметить Юнги, как его взгляд мгновенно просканировал омегу — от кончиков волос до туфель, отмечая отсутствие Чимина за его спиной. В глазах альфы не было ни жалости, ни любопытства, лишь холодная, острая проницательность. Он понял всё без лишних слов. Весь остаток вечера прошел как в тумане. Они демонстрировали идеальное единство: Чонгук держал Юнги под локоть, их плечи едва соприкасались, создавая для окружающих образ нерушимой пары. Но внутри этого «кокона» царило напряжение, которое можно было резать ножом. Когда они наконец выбрались из душного зала на парковку, прохладный ночной воздух показался спасением. Чонгук молча открыл дверь машины, дождался, пока Юнги сядет, и занял место рядом. Как только водитель тронулся с места, тишина в салоне стала осязаемой. Решили что сегодня поедут особняк отдохнуть от шумного города Чонгук не смотрел на него. Он откинулся на спинку сиденья, скрестив руки на груди. Его профиль в свете пролетающих мимо уличных фонарей казался высеченным из камня. Машина мягко затормозила у особняка, но в салоне не шелохнулся никто. Тишина была такой плотной, что казалось, будто воздух стал осязаемым Юнги, не выдержав этого напряжения, первым выскочил из машины. Он не оглянулся, почти взбежал по ступеням и вошел в дом, сбрасывая с плеч тяжелый, пропитанный ночным холодом пиджак.Чонгук вошел следом через пару минут. Он не стал снимать верхнюю одежду, сразу направился к бару в глубине холла. Резким, рваным движением он вытащил графин с виски. Стеклянный стопор ударился о край с неприятным, режущим слух звоном. Он налил себе полный стакан, пролив несколько капель на полированное дерево, и выпил залпом, чувствуя, как обжигающий алкоголь обжигает горло, но не приносит привычного успокоения. Ярость внутри него клокотала, не находя выхода. Он развернулся, прислонившись спиной к стойке, и увидел Юнги. Омега стоял у подножия лестницы, спиной к нему, его плечи были напряжены до предела. Чонгук сделал глубокий вдох, пытаясь сдержать пульсирующую в висках боль. Его не отпускала картина того, как Юнги защищал свою позицию сегодня. Это не было «игрой» в супругов. Это было нечто другое —собственническое, опасное и совершенно неуместное в их сделке. — Сколько это может продолжаться? — голос Чонгука прозвучал хрипло, почти неузнаваемо. Юнги замер, но не обернулся. — О чем ты? — спросил он, и в его голосе проскользнула нотка усталости. Чонгук отставил стакан, с силой вдавив его в столешницу. Он сделал шаг в сторону холла, сокращая дистанцию. — О том, как ты вел себя сегодня, — произнес он, чеканя слова. — Ты защищал своё место. Рьяно, почти отчаянно. Ты кинулся на Чимина так, словно он посягал на нечто сакральное. Что это значит, Юнги? Ты что, действительно что-то чувствуешь ко мне? Или ты просто настолько глубоко заигрался, что сам поверил в эту фикцию? Чонгук подошел к нему почти вплотную, заставляя обернуться. Его глаза горели темным, нездоровым огнем. — Отвечай мне, — процедил он, нависая над Юнги. — Между нами нет ничего. Мы оба это подписали. Так почему ты ведешь себя так, будто я действительно принадлежу тебе? Ты на что-то надеешься? Ты ждешь, что я вдруг признаю этот фарс чем-то настоящим? Во что ты играешь, когда между нами ничего нет?! Юнги, до этого момента сдерживавший себя, вдруг вздрогнул, будто от удара током. Его лицо, бледное и напряженное, вдруг вспыхнуло ярким пламенем. Он резко развернулся, и его глаза, полные слез и ярости, впились в лицо альфы. — Ты хочешь знать, во что я играю?! — голос Юнги сорвался на крик, который эхом разлетелся по всему дому. — Я не играю, Чонгук! Это ты играешь в безразличие! Ты — трус, который прячется за контрактом, пока я схожу с ума от твоих взглядов и касаний! Юнги сделал резкий шаг вперед, тыча пальцем в грудь Чонгука. — Да, я ревную! Я ревную тебя до бешенства, до боли в груди! Я ненавижу этого Чимина, ненавижу то, что ты позволяешь ему хоть на секунду думать, будто он имеет на тебя право! Я хочу, чтобы ты принадлежал мне! Слышишь?! Юнги закричал, не заботясь о том, кто может услышать его в этом доме. — Я устал от этой игры! Устал от твоих холодных масок, от твоей вечной отстраненности, от того, что мы притворяемся чужими, когда в машине ты смотрел на меня так, будто готов был сожрать живьем! Если для тебя это только вопрос «территориальности», то ты просто боишься признать правду! Ты боишься признать, что хочешь этого не меньше меня! Чонгук стоял неподвижно, его дыхание стало тяжелым и прерывистым, когда Юнги буквально обрушил на него этот крик. Но альфа продолжал упорствовать, его лицо снова застыло в болезненной, пустой маске. Он сделал шаг назад, будто слова омеги обожгли его, и сжал челюсти так сильно, что на скулах заиграли желваки. — Ты бредишь, — глухо прорычал Чонгук, пытаясь вернуть контроль, хотя его руки, сжатые в кулаки, заметно подрагивали. — Ты просто накрутил себя из-за этого вечера. У тебя истерика, Юнги, ничего более. Ты ищешь смысл там, где его нет. Мы — контракт. Только контракт. Юнги, который только что выплеснул всё, что держал в себе месяцами, не отступил. Он рассмеялся — коротко, горько и болезненно, — и этот звук был страшнее любого крика. — Истерика? — Юнги рванулся вперед, сокращая остатки дистанции, и теперь их лбы почти соприкасались. В его глазах отражалась такая боль, смешанная с яростью, что Чонгук невольно дернулся. — Ты можешь лгать себе сколько угодно, Чонгук! Можешь прятаться за своими бумажками, за своим статусом и холодным безразличием! Но ты не можешь лгать мне! Он ударил ладонью по груди альфы — раз, другой, — туда, где бешено колотилось сердце. — Ведь ты тоже чувствуешь то же, что и я! — взревел Юнги, вкладывая в эти слова всю свою измученную душу. — Ты чувствуешь это каждый раз, когда я вхожу в комнату! Ты чувствуешь это, когда смотришь на меня так, будто хочешь убить, но при этом не можешь отвести взгляд! Ты чувствуешь эту чертову связь, которая рвет нас изнутри, потому что она настоящая! И именно поэтому ты так злишься, именно поэтому ты так боишься! Ты боишься, что если признаешь это хоть на секунду, твоя идеальная жизнь рухнет! Юнги тяжело дышал, его голос дрожал, но он продолжал смотреть прямо в глаза Чонгуку, требуя ответа. — Скажи мне, что это не так. Посмотри мне в глаза и скажи, что тебе плевать, когда я рядом. Скажи, что ты не хотел сорвать с меня одежду в той машине! Скажи, что тебе было безразлично, когда Намджун коснулся меня! Ну же, Чонгук, соври мне еще раз! Чонгук молчал. Его лицо исказилось в гримасе внутренней борьбы, поглотившей его целиком. В этой тишине, нарушаемой лишь их прерывистым дыханием, он не мог вымолвить ни слова. Его самообладание трещало по швам, а глаза, в которых еще минуту назад был только лед, теперь потемнели до черноты, выдавая его с головой. Он был прижат к стене не Юнги, а собственной правдой, которую он так долго и отчаянно пытался загнать в самый дальний угол своей души. Чонгук не выдержал. В одно мгновение вся его ледяная броня разлетелась вдребезги под натиском слов Юнги. Он сорвался, издав низкий, рычащий звук, который больше походил на звук загнанного в угол зверя. Одним мощным рывком он впечатал Юнги в барную стойку, так что хрусталь на ней жалобно звякнул. Он навис над ним, удерживая омегу за плечи с такой силой, что пальцы впились в ткань костюма, едва не разрывая её. Его дыхание было опаляющим, а глаза, потемневшие до состояния чернильной бездны, впились в лицо Юнги. — Ты хочешь правды?! Ты хочешь, чтобы я признался?! — Чонгук прорычал это прямо ему в губы, и в его голосе не осталось ни капли холода — только чистая, концентрированная страсть, смешанная с яростью. — Хорошо! Да, черт возьми, я чувствую то же самое! Ты думаешь, я не схожу с ума?! Он прижался к нему еще теснее, так что Юнги почувствовал, как колотится сердце альфы — с таким же бешеным ритмом, как и его собственное. — Ты думаешь, мне было легко смотреть на тебя?! — Чонгук начал говорить быстро, страстно, выплевывая слова, которые душили его месяцами. — Я чувствую то же самое, Юнги! Каждый раз, когда ты рядом, я забываю, как дышать! Ты думаешь, я не видел, как ты смотрел на Намджуна? Как ты позволял ему быть рядом?! Когда я вижу тебя с ним, я готов разнести всё вокруг! Ты не представляешь, сколько раз я хотел сжечь всё к чертям, чтобы ты перестал смотреть на кого-либо, кроме меня! Он резко сократил дистанцию, их губы соприкоснулись в болезненном, требовательном поцелуе. Это было не признание в любви — это было признание в зависимости, в той самой одержимости, которую он так долго отрицал. — Это происходит со мной каждый день! — прошептал он, отстранившись на миллиметр, его лоб упирался в лоб Юнги, а пальцы сжимали челюсть омеги, заставляя смотреть только на него. — Это ад, Юнги! Ты — мой личный ад! Я ненавижу себя за то, что мне плевать на контракт, на репутацию, на всё, когда я вижу, как ты дышишь рядом! Я хочу, чтобы ты принадлежал мне так, как я принадлежу тебе всё это чертово время! Его хватка ослабла, превращаясь в мучительную ласку, но в его глазах всё ещё горел тот самый пожар, который он больше не собирался тушить. — Я не могу больше играть в безразличие, — выдохнул Чонгук, прижимаясь к нему всем телом, требуя ответа, требуя покорности, требуя, чтобы Юнги наконец стал его не на бумаге, а по-настоящему. — Скажи, что ты тоже этого хочешь. Скажи, что ты больше не отпустишь меня. Юнги не нужно было повторять дважды. Его пальцы, до этого сжимавшие пиджак Чонгука, рванули воротник вниз, обнажая сильную шею альфы, и он впился в него ответным, почти диким поцелуем — в нем не осталось ни капли светской сдержанности, только жажда, копившаяся месяцами. Чонгук издал низкий стон, больше похожий на рык, и подхватил Юнги под бедра, рывком усаживая его на высокий край барной стойки. Хрустальные бокалы с грохотом полетели на пол, разбиваясь вдребезги, но никто из них даже не вздрогнул. Весь мир сузился до этого пространства, до запаха кедра, роз и горячей кожи. Чонгук вклинился между коленями Юнги, вжимаясь в него всем весом, словно пытаясь вплавиться в него, стереть любую грань между ними. Он целовал его — в губы, в линию челюсти, в чувствительную точку на шее, куда всегда хотел вонзить зубы, чтобы окончательно пометить как свою собственность. — Ты не понимаешь, во что ввязался, — выдохнул Чонгук ему прямо в губы, его голос вибрировал от напряжения. — Раз ты признал это, назад дороги нет. Я не отпущу тебя. Никогда. — Я и не хочу, чтобы ты меня отпускал, — выдохнул Юнги, обвивая ногами талию Чонгука. Его голос был хриплым, пропитанным отчаянием и желанием. — Мне плевать на контракт. Пусть горит всё, раз мы так долго мучили друг друга. Чонгук резко отстранился, его глаза горели той самой темной, всепоглощающей страстью. Он прижал Юнги к себе еще плотнее, так что между ними не осталось даже вдоха воздуха. Его руки скользнули под шелковую рубашку омеги, обжигая пальцами кожу, которая сразу же отозвалась дрожью. — Ты мой, — прошептал Чонгук, его тон не допускал возражений. В этом «мой» было больше, чем просто слова — это была клятва и приговор одновременно. — Ты был моим с того самого дня, как надел это кольцо. И сегодня я заберу то, что принадлежит мне по праву. Он подхватил Юнги под спину и одним уверенным движением направился в сторону ближайшей спальни, не переставая целовать его — неистово, жадно, стирая все границы, которые они так упрямо строили между собой. Весь холод, все игры, все маски остались позади, в разбитых бокалах на полу холла. Теперь их ждала реальность — болезненная, страстная и единственно возможная для двоих людей, которые слишком долго отрицали очевидное. Чонгук ворвался в спальню, как ураган, не дожидаясь, пока закроется дверь. Он отшвырнул её ногой, и резкий звук удара дерева о косяк только подстегнул их обоих. Он опустил Юнги на широкую кровать, но тут же навис сверху, накрывая его всем телом, словно пытаясь защитить от остального мира и одновременно поглотить без остатка. В комнате было темно, лишь лунный свет прорезал полумрак, очерчивая их силуэты. Чонгук срывал с себя одежду, нетерпеливо, сбивчиво, его движения были резкими, полными той самой необузданной ярости, которая наконец сменилась чистой, голодной страстью. Юнги же, напротив, действовал с пугающей решимостью: его ладони скользили по плечам Чонгука, впиваясь в кожу, требуя близости, требуя доказательств того, что это происходит на самом деле. — Смотри на меня, — прохрипел Чонгук, когда их глаза встретились в темноте. Его лицо было влажным от пота, челюсть сжата, а взгляд — тяжелый, требовательный, требующий полного подчинения. — Ты хотел, чтобы это было по-настоящему? Теперь не смей отворачиваться. Юнги выгнулся навстречу, его дыхание сбилось в судорожный всхлип, когда рука Чонгука, грубая и горячая, нашла его кожу. В этот момент все барьеры рухнули. Не было больше контракта, не было Намджуна, не было статуса — осталась только кожа к коже, ритмичное биение двух сердец, слившихся в единый, оглушительный гул. Чонгук целовал его не как супруг, а как захватчик. В этом поцелуе было всё: признание в ревности, ярость за все потраченные впустую недели и сладкий вкус капитуляции. Он целовал его ключицы, спускаясь ниже, отмечая на бледной коже свои следы, оставляя на ней право собственности, которое он так долго скрывал. Юнги отвечал ему с такой же жадностью, запутываясь пальцами в волосах альфы, притягивая его ближе, желая исчезнуть в нем, раствориться. Каждое их движение было пропитано отрицанием прошлого и лихорадочным поиском будущего. Чонгук был напорист, он владел Юнги так, будто боялся, что если ослабит хватку хоть на секунду, всё это окажется сном. Юнги же стонал, отдаваясь этому натиску, ловя каждый дюйм его внимания, каждую искру, которую высекали их тела. Когда напряжение достигло пика, превращаясь в невыносимую, звенящую тонкую нить, Чонгук прижался лбом к плечу омеги, тяжело и прерывисто дыша. Его руки дрожали, когда он обнимал Юнги, прижимая его к себе так крепко, словно пытался пересадить свое сердце в его грудь. В этой ночи не было места для слов. Они разговаривали на единственном понятном им языке — языке тел, изможденных долгим ожиданием. В тишине спальни, где каждый вздох казался признанием, они наконец перестали притворяться. Они были разбиты, на грани истощения, но при этом чувствовали себя живыми, как никогда прежде. Юнги прижался к Чонгуку, вдыхая его запах — теперь это был не просто холодный кедр, а аромат, смешанный с запахом их общей страсти, их общей, наконец-то признанной правды. Чонгук долго гладил его по волосам, его прикосновения стали пугающе нежными, почти благоговейными. Он знал: завтра утром им придется встретиться с реальностью, но сейчас, в этом пространстве между вдохами, они наконец-то принадлежали только друг другу. Чимин ворвался в свою квартиру, даже не включив свет. Его элитные апартаменты, обычно казавшиеся ему вершиной стиля, теперь давили на него ледяным безмолвием. Он сорвал с себя пиджак и швырнул его в сторону — тот глухо ударился о дизайнерский диван. Внутри него клокотала черная, ядовитая злость. Перед глазами до сих пор стояла эта сцена: Юнги, в своем бордовом атласе, выглядящий до тошноты невинно и в то же время властно, перехватывающий руку Чонгука. Но самым невыносимым было даже не это. Самым страшным было молчание Чонгука. Чимин подошел к панорамному окну, глядя на огни ночного Сеула. Его руки дрожали, и он сжал их в кулаки так, что ногти вонзились в кожу. — Он смотрел… — прошептал Чимин, и его голос сорвался на хрип. — Он просто стоял и смотрел, как этот… как этот *никто* распоряжается им. Он помнил взгляд Чонгука в тот момент. В нем не было того холодного равнодушия, которое альфа всегда демонстрировал на публике, когда речь заходила о его «фиктивном» супруге. В нем промелькнуло что-то пугающее — узнавание. Чонгук смотрел на Юнги не как на бизнес-партнера. Он смотрел на него как на добычу, которую он наконец-то решил приручить. Чимин чувствовал, как реальность, которую он так тщательно выстраивал в своей голове, начинает трещать по швам. Он годами кормил себя иллюзией, что Чонгук вернется, что этот брак — лишь временная помеха, досадное недоразумение. Но сегодня всё изменилось. Он видел, как Чонгук притянул Юнги к себе, как его пальцы властно легли на его талию, не оставляя сомнений в том, кому теперь принадлежит эта территория. — Нет, — Чимин резко развернулся, в его глазах вспыхнул безумный, фанатичный огонь. — Ты не уйдешь. Ты не можешь принадлежать ему. Ты мой. Он подошел к столу, схватил бокал и с силой метнул его в стену. Стекло разлетелось на тысячи осколков, но Чимин даже не вздрогнул. Его одержимость достигла предела. Юнги был для него просто «ошибкой» в системе, случайным элементом, который нужно устранить. — Ты думаешь, это брак? — пробормотал он, глядя на свои отражение в темном стекле окна. Его лицо исказилось в хищной усмешке. — Это просто контракт, который очень легко разорвать. Ты не отдашь его ему, Чонгук. И ты, Юнги, даже не представляешь, с кем решил играть. Ты думаешь, что победил, потому что защитил свое место? Я сделаю так, что от этого места останется только пепел. Чимин достал телефон, его пальцы быстро забегали по экрану. Он не собирался отступать. В его голове уже зрел план, холодный и жестокий, как и всё, что он делал для достижения своей цели. Он был готов пойти на всё, чтобы вернуть Чонгука — не важно, через разрушение брака, через скандалы или через что-то гораздо более страшное. — Ты мой, — повторил он снова, теперь уже тише, как заклинание. — И я заберу тебя назад, чего бы мне это ни стоило. Юнги пожалеет, что вообще решил занять мое место. Чимин опустился на пол среди осколков разбитого бокала, совершенно не замечая, как острое стекло впивается в его ладони. Его дыхание было неровным, а взгляд — расфокусированным, устремленным в пустоту. Он прокручивал в голове каждую секунду танца, каждый взгляд Чонгука, каждую ноту их «идеального» единства. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног. Вся его уверенность в том, что Чонгук всегда будет принадлежать ему, таяла, как лед под палящим солнцем. Если он не предпримет что-то сейчас — что-то глобальное, необратимое, — он потеряет альфу навсегда. Чимин медленно поднялся, потирая виски. В его голове, как ядовитый сорняк, начала прорастать идея. Сначала она была пугающей, безумной, но с каждой секундой становилась всё более логичной. Ему нужен был повод. Ему нужен был якорь, который прикует Чонгука к нему, даже если тот будет отчаянно сопротивляться. — Ложь… — прошептал Чимин, и его губы растянулись в тонкой, почти болезненной улыбке. — Всего лишь маленькая, спасительная ложь. Его взгляд упал на календарь на стене. Он начал лихорадочно считать дни, прикидывая, как долго он сможет «тянуть» эту историю, прежде чем она станет правдоподобной. *«Беременность».* Слово эхом отозвалось в пустой квартире. Это было идеальное оружие. Чонгук — человек чести, человек долга. Если он узнает, что Чимин ждет от него ребенка, он не сможет просто так его бросить, даже если между ними «ничего нет». Это свяжет их кровью, это создаст неразрывную нить, которую не порвет ни один фиктивный контракт. — Чонгук не бросит своего наследника, — Чимин начал ходить по комнате, его голос становился всё увереннее, он словно входил в роль, репетируя предстоящую сцену. Чимин подошел к зеркалу. Он смотрел на свое отражение — бледное, с лихорадочно блестящими глазами. Он представил, как упадет в объятия Чонгука, как будет плакать, как прижмет его руку к своему животу. Он видел, как меняется лицо альфы: от ярости к смятению, от смятения — к ответственности. — Юнги, ты можешь защищать свое место сколько угодно, — прошипел Чимин, глядя в зеркало, будто обращаясь к самому омеге. — Но ты не сможешь конкурировать с тем, что я «ношу» под сердцем. Это место принадлежит мне по праву рождения моего ребенка. И никакой брак, никакой танец, никакие страсти не изменят того факта, что Чонгук будет обязан выбрать меня. Чимин знал, что рискует всем — своей репутацией, своей свободой, — но в этот момент он был готов на всё. — Пусть Юнги знает, — прошептал Чимин, и его глаза потемнели от решимости. — Пусть он видит, как его идеальный мир рушится. Ты хочешь играть в семью, Юнги? Хорошо. Но я создам такую семью, из которой Чонгук уже никогда не сможет сбежать. В спальне стояла густая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием двух людей, чья броня была окончательно разрушена. Чонгук лежал, прижимая Юнги к себе так крепко, словно хотел стереть любую границу между ними. Его рука, покрытая легкой испариной, медленно и бережно гладила обнаженную спину омеги, успокаивая его дрожь. В этой темноте, где не было места светским маскам и контрактам, он впервые чувствовал себя не «идеальным альфой», а мужчиной, который только что обрел то, что, как ему казалось, было запрещено иметь. Юнги уткнулся лицом в ключицу Чонгука, вдыхая его запах. Теперь, когда адреналин схлынул, пришло осознание: они только что перешли черту, за которой нет пути назад. — Чонгук, — тихо произнес Юнги, чувствуя, как рука альфы замерла на его лопатке. — Что будет завтра? Когда мы проснемся? Чонгук молчал несколько секунд. Его пальцы на секунду впились в кожу омеги, словно он не хотел отпускать его даже в мыслях о будущем. Он медленно приподнялся, опираясь на локоть, и посмотрел на Юнги. В полумраке его лицо казалось мягче, но взгляд оставался всё таким же пронзительным, словно он пытался запомнить каждую черточку лица омеги. — Завтра будет завтра, — ответил он, и в его голосе больше не было той пугающей холодности. — Но я не позволю тебе думать, что сегодня было ошибкой. Ты сказал, что устал от игр. Я тоже. Чонгук наклонился и, нежно, почти благоговейно, поцеловал Юнги в кончик носа, а затем в уголок губ. Юнги прижался к нему ближе, чувствуя, как внутри разливается странное, теплое спокойствие. Он знал, что впереди их ждет борьба — с репортерами, с общественным мнением, и, вероятно, с самим Чимином, который так просто не отступит. Но сейчас, в этом защищенном пространстве спальни, это казалось далеким и неважным. Чонгук снова накрыл его собой, переплетая свои пальцы с пальцами Юнги. — Поспи, — прошептал он, прижимаясь губами к виску омеги. — Я никуда не уйду. Я здесь. В тишине дома, где еще недавно гремела их ссора, теперь воцарился хрупкий, но настоящий покой. Они оба были слишком измотаны, чтобы строить планы, но каждый из них знал: эта ночь изменила всё. Они больше не были просто «фиктивными супругами». Они стали двумя людьми, которые, несмотря на всю свою ярость, ненависть и отрицание, наконец-то нашли друг в друге единственную истинную опору. Однако, пока они забывались беспокойным сном, в другом конце города, в тишине роскошной квартиры, Чимин уже начал плести свою паутину. Он не знал, что эта ночь разрушила его планы, но он уже был готов принести в их жизнь хаос, который должен был раз и навсегда вернуть Чонгука в его объятия. Ночь подходила к концу, оставляя их на пороге самой опасной игры, в которой ставки поднялись до предела.