Мы не обещали чувств

Чонгук проснулся от того, что пространство рядом с ним оказалось пустым. Простыни еще хранили тепло Юнги, но самого омеги в постели не было. Альфа замер, прислушиваясь к тишине особняка, и по его телу прошел неприятный холодок — остатки ночного кошмара о том, что всё это было лишь сном или мимолетным порывом, который развеется с рассветом. Он быстро отбросил одеяло, умылся холодной водой, пытаясь привести мысли в порядок, и стремительно спустился вниз. Шаги Чонгука были бесшумными, но когда он достиг порога кухни, он замер, на секунду забыв, как дышать. Юнги стоял у кухонного острова, спиной к нему. На нем была только рубашка Чонгука — та самая, которую он надел еще ночью. Она была велика ему, небрежно сползала с одного плеча, открывая вид на бледную, изящную линию ключиц и багровые, расцветающие на коже следы — его собственные метки, оставленные с такой яростью и одержимостью всего несколько часов назад. Юнги был занят кофеваркой, и в этом утреннем свете, в этой домашней обстановке, он выглядел до невозможности притягательно. Каждое его движение было наполнено какой-то непринужденной грацией, которая действовала на Чонгука как электрический разряд. Альфа сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Сколько раз за последние месяцы он смотрел на Юнги, чувствуя, как внутри всё переворачивается от желания, и сколько раз он заставлял себя отвернуться, называя это «деловым партнерством» или «удобным контрактом»? Он так долго отрицал очевидное, прячась за холодными масками, что теперь, видя Юнги в своей одежде, чувствовал, как этот самообман рушится окончательно. Юнги обернулся, заметив присутствие Чонгука. Его волосы были взлохмачены после сна, глаза — мягкими, лишенными вчерашнего ледяного блеска. Он выглядел вызывающе домашним, и эта открытость, это доверие, с которым он стоял перед ним, просто сбивали с ног. — Проснулся? — тихо спросил Юнги, и его голос в утренней тишине прозвучал как прикосновение. Чонгук сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. Он хотел коснуться его — провести рукой по этому сползающему с плеча воротнику, погладить кожу там, где он оставил следы, притянуть к себе и больше никогда не отпускать. Но он лишь остановился в паре шагов, впитывая в себя этот образ. — Ты… — Чонгук начал было говорить, но голос предательски дрогнул. Он прокашлялся, пытаясь вернуть себе привычную жесткость, но глядя на Юнги, понял, что сегодня это невозможно. — Ты выглядишь… вызывающе. Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Юнги лишь едва заметно улыбнулся — той самой улыбкой, которая заставляла Чонгука терять голову. Он поставил чашку кофе на стойку и сделал шаг навстречу, прямо в личное пространство альфы. — Вызывающе? — переспросил он, почти касаясь груди Чонгука. — Или ты просто наконец-то перестал лгать себе, Чон? Чонгук больше не выдержал. Он перехватил Юнги за талию, прижимая его к себе так сильно, чтобы чувствовать каждое биение его сердца. В этот момент, в тишине их кухни, он понял: отрицать больше нечего. Этот человек в его рубашке — не просто часть контракта. Он — его единственная правда, его личный ад и единственный рай, который он когда-либо знал. — Я чертовски сильно хотел сделать это всю ночь, — прорычал Чонгук ему в губы, прежде чем накрыть их требовательным, не оставляющим выбора поцелуем. Поцелуй был долгим, пропитанным утренней негой и той неистовой жаждой, которая не утихла за ночь, а лишь трансформировалась в нечто более глубокое и осознанное. Чонгук буквально впитывал в себя вкус Юнги, его тепло, его спокойное, уверенное дыхание. Его ладони, широкие и горячие, скользили по спине омеги, то сжимая тонкую ткань рубашки, то проникая под нее, чтобы коснуться обнаженной кожи — той самой, где он оставил свои метки. Он не просто целовал — он исследовал, словно заново открывал для себя территорию, которая теперь была по-настоящему его. — Ты даже не представляешь, сколько раз я смотрел на тебя на этих чертовых встречах, — пробормотал Чонгук, отрываясь от губ Юнги лишь для того, чтобы спуститься к его шее, оставляя невесомые поцелуи рядом со вчерашними укусами. — Сколько раз я сжимал руки под столом, чтобы не сорваться, чтобы не наброситься на тебя прямо перед всеми. Каждый раз, когда ты надевал что-то приталенное, каждый раз, когда ты смотрел на кого-то другого... Я ненавидел себя за это молчание. Юнги тихо рассмеялся, обхватив плечи Чонгука и притягивая его еще ближе. Его пальцы мягко зарылись в темные волосы альфы, перебирая их. — Ты был просто невыносим, — прошептал Юнги, прижимаясь лбом к его виску. — Твои ледяные взгляды, твои колкие замечания... Я ведь тоже сходил с ума, Чонгук. Я думал, ты действительно меня презираешь. Чонгук резко отстранился, заглядывая Юнги прямо в глаза. Его взгляд был серьезным, почти пугающим в своей искренности. — Презираю? — он горько усмехнулся, покачав головой. — Юнги, я был одержим тобой с того самого дня, как увидел тебя на подписании документов. Все эти маски... это был мой способ защититься. Я думал, если я буду холодным, если буду держать дистанцию, я смогу контролировать это чувство. Но это было как пытаться остановить океан голыми руками. Он снова притянул Юнги к себе, на этот раз мягче, обнимая его так, будто Юнги был единственным якорем, удерживающим его в реальности. — Больше никаких игр, — твердо сказал Чонгук. — Никаких контрактов, никаких сторонних наблюдателей. Сегодня мы никуда не поедем. Мы просто будем здесь. Вдвоем. Юнги почувствовал, как сердце альфы бьется в такт его собственному, и эта синхронность была слаще всего, что он когда-либо испытывал. Он прикрыл глаза, наслаждаясь моментом абсолютной тишины и близости. Он снова поцеловал его, на этот раз медленно, нежно, наслаждаясь каждой секундой этого утра, которое принадлежало только им. В этой кухне, в этом доме, они наконец-то перестали бежать от самих себя. Они были здесь, они были вместе, и это было единственное, что имело значение. Чонгук подхватил Юнги на руки, не обращая внимания на недопитый кофе, и направился обратно к лестнице. Утро только начиналось, и у них было достаточно времени, чтобы насладиться своей правдой, прежде чем реальность потребует своего. Они еще долго нежились в объятиях друг друга, не желая разрушать эту магию утренней тишины. Солнечные блики играли на их обнаженной коже, а воздух был наполнен ароматом их близости. Чонгук, еще не до конца отошедший от ночного безумия, то и дело притягивал Юнги ближе, утыкаясь носом в его волосы, словно боясь, что стоит ему отпустить омегу, как всё это окажется лишь сном. Но спокойствие было нарушено самым естественным образом. Юнги, вдоволь належавшись, вдруг звонко рассмеялся, почувствовав, как в животе предательски заурчало. — Всё, с меня довольно этой неги, — Юнги с игривым блеском в глазах выскользнул из рук альфы, быстро накинув на плечи брошенную рядом рубашку. — Мой желудок официально объявляет протест. Я голоден как зверь! Он вскочил с кровати, излучая столько энергии и заразительной радости, что Чонгук на мгновение замер, завороженно наблюдая за ним. Юнги выглядел невероятно живым и свободным в этой великоватой рубашке, которая то и дело оголяла его плечи. — Ты серьезно? — Чонгук приподнялся на локтях, с улыбкой глядя на омегу. — Мы только проснулись. — Я серьезно! Если я сейчас не съем что-нибудь существенное, я буду кусаться, причем не так ласково, как ты! — Юнги подмигнул ему и, смеясь, бросился в коридор. Чонгук не раздумывал ни секунды. С низким смешком он вскочил с постели, на ходу натягивая домашние брюки, и помчался следом. Юнги, чувствуя погоню, прибавил ходу, его смех эхом разлетался по всему особняку. Он едва успел добежать до лестницы, как сильные руки Чонгука обхватили его за талию, не давая спуститься дальше. — Попался, — прорычал Чонгук ему на ухо, прижимая Юнги спиной к своей груди прямо на ступенях. Юнги, смеясь и вырываясь, закинул голову назад, встречаясь с полным обожания взглядом альфы. — Отпусти! Ты же обещал, что мы будем просто отдыхать! — Юнги несильно ударил его по рукам, но в его глазах не было ни капли сопротивления. — Ты обещал еду, — Чонгук аккуратно подхватил его на руки, и они вместе, осторожно и не переставая обмениваться шутливыми взглядами, начали спускаться по широкой лестнице. Юнги обвивал шею альфы руками, чувствуя себя в полной безопасности. Когда они вышли через террасу в сад, их ждал приятный сюрприз. Обслуживающий персонал, знавший привычки хозяев, уже накрыл небольшой столик в тени раскидистого дуба. На столе стоял ароматный кофе, свежая выпечка, фрукты и легкие закуски. Воздух в саду был наполнен запахом цветущих растений и утренней свежестью. Чонгук усадил Юнги на стул, сам устроившись рядом, всё еще не в силах оторвать от него взгляда. Они завтракали, обсуждая всякую чепуху, смеясь и подкармливая друг друга, словно самые обычные люди, у которых нет проблем, нет контрактов и нет того гнетущего завтрашнего дня. В этот момент, среди зелени сада, под пение птиц, они были просто Юнги и Чонгук — два человека, которые наконец-то позволили себе быть счастливыми. И никто из них не хотел думать о том, что за пределами этих зеленых стен уже начал разматываться ядовитый клубок интриг Чимина. Сейчас существовал только этот завтрак и ощущение того, что они наконец-то дома. В то время как в особняке царили покой и смех, за сотни километров от них, в стенах элитной частной клиники, атмосфера была пропитана стерильностью и ложью. Чимин сидел в кабинете главного репродуктолога города — человека, чья репутация строилась на умении хранить тайны богатых и влиятельных клиентов. Чимин не нервничал. Его лицо, привыкшее к светским маскам, сейчас выражало лишь холодную решимость. Он отодвинул в сторону свой дизайнерский клатч и выложил на стол толстый конверт. Звук упавших на стекло пачек денег был глухим и тяжелым — это была цена его будущего, цена, которую он был готов заплатить, не задумываясь. — Вы понимаете, что от вас требуется, доктор? — голос Чимина был ровным, почти будничным. Врач, пожилой мужчина с усталыми глазами, посмотрел на конверт, а затем перевел взгляд на Чимина. Он знал, на что идет, и сумма была достаточно внушительной, чтобы заглушить голос совести. — Я понимаю, господин Пак, — тихо ответил врач, подвигая деньги к себе. — Но подделка документов о беременности — это риск, который выходит далеко за рамки обычной врачебной тайны. Если правда вскроется... — Она не вскроется, — перебил его Чимин, его пальцы нервно сжали край стола, выдавая внутреннее напряжение. — Чонгук — человек слова. Как только вы выдадите заключение, как только он увидит официальные бумаги из вашей клиники, его чувство долга станет для меня гарантией. Он никогда не бросит своего ребенка. Чимин встал и подошел к окну, глядя на прохожих внизу, которые казались ему ничтожными по сравнению с той игрой, которую он затеял. — Вы сделаете всё как надо, — продолжал он, уже не оборачиваясь. — Я хочу, чтобы в системе появились все необходимые данные: анализы, УЗИ, записи приемов. Я должен выглядеть как самый заботливый будущий отец. И если Чонгук захочет лично убедиться... вы будете готовы. — Я подготовлю все необходимые подтверждения, — кивнул врач, окончательно принимая правила игры. — Вы получите полный пакет документов. Но помните, господин Пак: это будет стоить вам очень дорого, если вы решите изменить условия в процессе. Чимин обернулся. На его губах играла та самая хищная, предвкушающая улыбка, которая делала его лицо пугающе красивым. — Не волнуйтесь, доктор. Мои инвестиции всегда приносят прибыль. Чонгук вернется ко мне, и Юнги будет изгнан из этого дома. Эта ложь — лишь ключ, который откроет дверь, захлопнувшуюся прямо перед моим носом. Он вышел из кабинета, не оглядываясь. В коридоре клиники он поправил воротник своего дорогого пальто и сделал глубокий вдох. Он был готов к следующему акту своей пьесы. Теперь у него было «оружие», против которого у Чонгука и Юнги не было защиты. Он чувствовал себя победителем, даже не подозревая, что каждая такая ложь лишь ускоряет разрушение того мира, который он так отчаянно пытался подчинить себе. Солнце стояло в зените, заливая сад ослепительным, почти белым светом. Вода в бассейне, отражая полуденные лучи, казалась расплавленным сапфиром, искрящимся тысячами крошечных бликов. В воздухе стоял густой аромат цветущего жасмина и свежескошенной травы, а стрекот цикад создавал умиротворяющий фон для их идеального дня. Юнги не спеша плавал вдоль бортика, чувствуя, как прохладная вода приятно охлаждает кожу после жаркого солнца. Он вынырнул, откидывая мокрые волосы назад, и увидел, что Чонгук уже стоит на лестнице, наблюдая за ним. Альфа выглядел совершенно иначе: без привычного строгого костюма, в одних только свободных плавках, он был воплощением первобытной силы и спокойствия. — Ты собираешься выходить или решил поселиться здесь до заката? — с усмешкой спросил Чонгук, протягивая ему руку. Юнги рассмеялся, принимая его ладонь. Чонгук легко, одним движением, вытянул его из воды на прогретые солнцем плиты террасы. Юнги оказался так близко, что капли воды с его тела попадали на грудь альфы. Чонгук не отпустил его руку, а мягко потянул на себя, заставляя омегу сделать шаг навстречу. Они стояли под открытым небом, окруженные цветущим садом, и в этом полуденном мареве весь мир казался призрачным, кроме них двоих. Чонгук осторожно провел ладонью по мокрой спине Юнги, чувствуя, как того пробирает легкая дрожь — то ли от свежести воды, то ли от этого касания. — Сегодня так тихо, — прошептал Юнги, глядя на отражение солнца в глазах Чонгука. — Никаких звонков, никаких дел. Только ты и я. Чонгук кивнул, его взгляд стал мягким, почти осязаемым. Он взял большое махровое полотенце, которое лежало на шезлонге, и, накинув его на плечи Юнги, начал медленно и бережно растирать его, согревая кожу. В этом движении было столько заботы, что у Юнги перехватило дыхание. — Мне больше ничего и не нужно, — ответил Чонгук, притягивая его за полотенце к себе. — Этот день принадлежит только нам. Никаких графиков, никаких обязательств. Только время, которое мы тратим друг на друга. Они уселись на большие мягкие шезлонги в тени раскидистого навеса. Чонгук пододвинул к ним небольшой столик, на котором стоял графин с ледяным лимонадом и нарезанные фрукты. Юнги, удобно устроившись, взял дольку апельсина и, не раздумывая, протянул её Чонгуку. Тот, глядя ему прямо в глаза, взял фрукт губами, не разрывая визуального контакта ни на секунду. Это было ленивое, наполненное негой время. Они перебрасывались короткими фразами, чаще — просто молчали, наслаждаясь близостью. Чонгук положил руку на ногу Юнги, пальцами лениво поглаживая щиколотку, и эта простая ласка ощущалась как нечто невероятно интимное. — Знаешь, — нарушил тишину Юнги, прикрыв глаза от удовольствия, когда легкий ветерок коснулся лица, — я всегда думал, что такие дни бывают только в кино. Безмятежные, когда ничего не нужно решать. Чонгук переплел свои пальцы с пальцами Юнги, крепко сжимая их. — Теперь это наша реальность, — тихо ответил он, поднося ладонь омеги к своим губам и оставляя на коже нежный, долгий поцелуй. В это мгновение, под ярким полуденным солнцем, они оба знали: это счастье хрупкое, но они сделают всё, чтобы удержать его как можно дольше. Они не говорили о будущем, они просто жили настоящим, впитывая в себя тепло этого дня, как будто пытаясь запастись им на годы вперед. Юнги, не сводя с Чонгука глаз, медленно взял со столика кубик льда из графина. Его движения были тягучими, как патока, а в глазах зажегся озорной, вызывающий огонек. Он проигнорировал фрукты и лимонад. — Ты сегодня такой... напряженный, — прошептал Юнги, чувствуя, как его собственное сердце начинает отбивать бешеный ритм. — Может, тебе стоит немного остыть? Он плавно поднялся с шезлонга и опустился на колени прямо перед Чонгуком, который сидел, откинувшись назад и расслабленно наблюдая за каждым его движением. Юнги медленно провел кубиком льда по загорелой коже бедра альфы, оставляя влажную, холодную дорожку, от которой Чонгук невольно вздрогнул. Альфа прикрыл глаза, шумно выдохнув, когда холодный лед коснулся его кожи, но Юнги не остановился. Он двигался медленно, с дразнящей неспешностью, поднимаясь выше, к самой границе плавок. Чонгук сжал пальцами подлокотники шезлонга, его дыхание стало тяжелым и сбивчивым. Он чувствовал, как внутри него просыпается тот самый зверь, которого он так старательно усыплял весь этот день. — Юнги... — голос Чонгука прозвучал как рык, низкий и вибрирующий. Омега лишь усмехнулся, глядя на него снизу вверх. В этом взгляде было столько власти и в то же время абсолютной отдачи, что Чонгук почувствовал, как теряет последние остатки самоконтроля. Юнги подался вперед, прижимаясь губами к тому месту, где только что таял лед, и теперь горячий язык омеги сменил ледяную прохладу, заставляя Чонгука податься навстречу, его руки непроизвольно легли на голову Юнги, зарываясь пальцами в его мокрые, пахнущие солью волосы. Весь мир вокруг — яркое полуденное солнце, щебет птиц в саду, блеск воды в бассейне — перестал иметь значение. Осталось лишь это пространство между ними, наполненное жаждой и нежностью. Юнги наслаждался тем, как меняется лицо Чонгука, как его вечно холодная, непроницаемая маска плавится под его прикосновениями, обнажая человека, который страстно желает его здесь и сейчас. Юнги чувствовал себя полным хозяином положения, наслаждаясь каждым стоном альфы, каждым его движением в ответ на свои ласки. Он знал, что этот момент — их личная маленькая победа, момент, где нет ни контрактов, ни преград. Чонгук, не выдержав, резко подался вперед, подхватывая Юнги под мышки и рывком усаживая к себе на колени, лицом к лицу. Он прижался к нему, жадно впиваясь в его губы, и в этом поцелуе было больше страсти, чем за все прошедшие часы. — Ты играешь с огнем, — прохрипел Чонгук, уткнувшись ему в плечо, его пальцы впивались в кожу омеги с болезненной нежностью. — И я не собираюсь тебя тушить. Юнги рассмеялся, обнимая его за шею, чувствуя, как солнечные лучи греют их кожу, и как сильно, до боли, бьется сердце альфы в его ладонях. В этом саду, скрытые от всего остального мира, они были свободны — двое людей, которые наконец-то нашли то, что так долго искали. Прости, я понял свою ошибку. Давай вернемся к твоей версии событий: Чимин не врывается в офис, а сначала пытается найти их там, понимает, что их нет, звонит охране пентхауса, узнает про загородный особняк и впадает в бешенство, желая разрушить их счастье. Вот исправленный вариант этой части: Чимин стремительно вошел в компанию, ожидая увидеть Чонгука в его кабинете, готовый начать свою игру. Он был уверен, что застанет их врасплох. Но подойдя к секретарю, он с недоумением обнаружил, что в приемной царит непривычная тишина. — Где Чонгук? — бросил Чимин, даже не поздоровавшись. — Господина Чонгука нет на месте, господин Пак, — вежливо, но отстраненно ответила девушка. — И господин Юнги сегодня тоже не приходил. Чимин нахмурился. Раздражение начало покалывать кончики пальцев. Он достал телефон и, проигнорировав все правила приличия, набрал номер старшего охраны их пентхауса. — Где они? — прошипел он в трубку, как только на том конце ответили. — Почему их нет в офисе? — Прошу прощения, господин Пак, — голос охранника был ровным и холодным. — Мы не имеем права разглашать детали перемещений господина Чонгука, но... вчера вечером он отдал распоряжение. Они не вернутся в пентхаус. Вместе с господином Юнги они уехали в загородный особняк. Чимин замер. Внутри него вскипела ледяная ярость, мгновенно сменившаяся острой, почти физической болью. Загородный особняк. Это место было их крепостью, их личным миром, куда он — Чимин — не был вхож никогда. Он сбросил вызов, не проронив ни слова. Его пальцы так сильно сжали экран телефона, что казалось, стекло вот-вот треснет. Он отчетливо представил их сейчас: Чонгук и Юнги, вдали от города, в этой тишине и уединении, наслаждающиеся своей новой близостью. Каждая секунда, проведенная ими там, в его голове превращалась в личное оскорбление. — Вы думаете, что спрятались? — прошептал Чимин, и его голос сорвался на хрип. Он почувствовал, как внутри него растет темное, всепоглощающее желание разрушить всё, что они там строят. Эта «идиллия» была для него невыносима. Он уже не просто хотел вернуть Чонгука — он хотел превратить их рай в руины. — Я уничтожу эту идиллию, — прорычал он, глядя в пустоту. — Вы поплатитесь за каждую минуту этого счастья. Он развернулся и направился к выходу.  Его план был готов, ложь была запасена, и теперь, когда он узнал, где они скрываются, ничто не могло остановить его от того, чтобы приехать туда и нанести решающий удар. Его разум был затуманен яростью, а в голове пульсировала одна мысль: он должен это увидеть, он должен это разорвать. Особняк Чонгука показался вдали, окутанный зеленью сада, и Чимин почувствовал, как к горлу подкатывает желчь. Когда его автомобиль с визгом затормозил у главных ворот, путь ему преградил охранник. Мужчина в форме вышел из будки, жестом показывая Чимину остановиться. — Господин Пак, вы не можете пройти, — голос охранника был спокоен, но непреклонен. — У нас строгий приказ: никого не впускать. Господин Чонгук отдыхает и просил не беспокоить его ни при каких обстоятельствах. Чимин даже не вышел из машины до конца. Он опустил окно, и его глаза, в которых полыхало чистое безумие, впились в охранника. — Ты хоть понимаешь, кто я такой? — прошипел Чимин. — Убирайся с дороги, пока я не заставил Чонгука уволить тебя одним звонком! Он вышел, его лицо было бледным, но в глазах горел нездоровый огонь. Увидев Чонгука и Юнги — мокрых, расслабленных, стоящих в воде в такой близости, — он замер. Чонгук медленно развернулся, прикрывая Юнги собой, его лицо мгновенно стало каменным. — Я же сказал: никого не впускать, — прорычал Чонгук, обращаясь к подоспевшему охраннику, который тяжело дышал, пытаясь оправдаться: — Господин Чон, он прорвался силой, я пытался его остановить, но он просто вывернул руль и... — Уйди, — холодно бросил Чонгук, не сводя глаз с Чимина. Охранник поспешно отступил, понимая, что ситуация накалена до предела. Чимин медленно подошел к самому краю бассейна. Он не кричал, его голос был обманчиво спокойным, но в нем слышалась опасная дрожь. — Какая трогательная картина, — произнес он, глядя на них с выражением глубочайшего презрения. — Чонгук, ты всегда знал, как пустить пыль в глаза, но я не думал, что ты опустишься до такой дешевой театральщины, пока я пытаюсь решить наше общее будущее. Юнги, стоявший за спиной альфы, выпрямился, его взгляд был острым, но Чимин даже не удостоил его ответом, снова обратившись к Чонгуку. — Ты играешь в семью здесь, в глуши, как будто это что-то изменит?   Давай будем честны до конца. Твои игры закончатся прямо сейчас. Он сделал шаг к воде, его голос стал пронзительным, в нем прозвучала истеричная нотка: — Ты не можешь просто так сбежать от ответственности! Чонгук! Я беременен! Я ношу под сердцем твоего ребенка, а ты здесь... ты здесь развлекаешься с ним, пока я прохожу через все муки в одиночку! Чимин вцепился в бортик бассейна, его пальцы побелели от напряжения, а глаза лихорадочно блестели: — Ты думаешь, ты можешь строить свое счастье на обломках моей жизни? Этот ребенок — твоя плоть и кровь, Чонгук! Ты не имеешь права выбирать его, — Чимин с ненавистью ткнул пальцем в сторону Юнги, — вместо меня! Я сделаю так, что ты пожалеешь об этом дне, ты слышишь? Это не просто фарс, это твоя жизнь, которую ты ломаешь прямо сейчас! Он стоял над ними, тяжело дыша, и его слова, как яд, отравляли этот день, превращая их тихую идиллию в эпицентр катастрофы. Тишина, воцарившаяся в саду, была почти физически ощутимой. Слова Чимина повисли в воздухе, как ядовитый туман. Юнги, который еще минуту назад чувствовал себя самым счастливым человеком на свете, застыл, не в силах пошевелиться. Он стоял на краю бортика, прижавшись плечом к плечу к Чонгуку, и это единство, которое они так берегли, в одно мгновение стало казаться хрупким, как стекло. Юнги не верил своим ушам. Беременность. Ребенок. Эти понятия были для него святыми, и то, что они прозвучали из уст Чимина, который всегда был для них угрозой, принесло лишь острую, пронзительную боль. Он чувствовал, как внутри него все рушится. Неужели это действительно правда? Неужели всё, что они начали строить сегодня, обречено на гибель? Чонгук стоял рядом, его тело было напряжено, как струна. Он не смотрел на Чимина — он был полностью сфокусирован на Юнги. Его взгляд, полный отчаяния и немого вопроса, метался по лицу омеги, пытаясь найти там хоть какую-то опору. Чонгук был потрясен не меньше, чем Юнги, но его больше всего пугала не новость о ребенке, а то, что она сейчас сделает с их отношениями. — Юнги... — хрипло произнес Чонгук. В его голосе не было ни капли радости от того, что Чимин объявил «отцовство». Только страх. Он видел, как Юнги дрожит, как его лицо стало мертвенно-бледным. Юнги не отстранялся — он стоял вплотную к Чонгуку, почти вжимаясь в него, словно пытаясь защититься от этой новости, которая разрывала их мир на куски. Юнги медленно повернул голову к Чонгуку. Его глаза, еще недавно полные тепла, теперь были широко распахнуты от шока. — Это... это правда? — шепотом спросил Юнги. Его голос едва пробивался сквозь тишину сада. Чонгук посмотрел на него, и в его глазах Юнги прочитал такую смесь боли и абсолютной растерянности, что стало ясно: Чонгук сам не понимает, что происходит. Альфа судорожно сжал ладонь Юнги, переплетая свои пальцы с его, будто боясь, что, если он отпустит его сейчас, Юнги исчезнет навсегда. — Я... я не знаю, — выдохнул Чонгук, не сводя глаз с Юнги, игнорируя торжествующего Чимина. — Юнги, посмотри на меня. Просто... не верь всему сразу. Прошу тебя. Но слова звучали слабо. Чимин, видя их реакцию, сделал еще один шаг вперед, с наслаждением наблюдая, как рушится их связь. Его план работал безупречно: он не просто сообщил новость, он посеял между ними зерно сомнения, которое сейчас прорастало быстрее, чем они могли этому противостоять. Юнги чувствовал, как холодная реальность проникает в его сердце. Чонгук станет отцом. Чонгук будет связан с Чимином навсегда. Даже если Юнги хотел верить в то, что они — одно целое, теперь между ними стоял ребенок. Эта мысль давила на грудь, лишая воздуха. Он стоял рядом с Чонгуком, чувствуя его тепло, но это тепло вдруг показалось ему пугающе далеким. Как им теперь быть? Как можно сохранить то, что возникло между ними, перед лицом такой новости? Чимин, наслаждаясь моментом, медленно вытащил из кожаной папки, которую он держал под мышкой, плотный конверт. Он не просто протянул его — он демонстративно раскрыл его, чтобы каждый документ, каждое заключение с печатями клиники, было видно с расстояния. — Смотрите, — голос Чимина был пропитан ледяным спокойствием. — Все анализы, все показатели, даже недавнее УЗИ. Все официально. Ваш лечащий врач, Чонгук, лично подтвердил: срок уже приличный, и с ребенком всё в порядке. Он начал по одному выкладывать листы на поверхность столика рядом с бассейном, прижимая их к столешнице, чтобы Юнги мог рассмотреть каждую цифру, каждую подпись. Юнги, не сводя глаз с бумаги, сделал шаг вперед. Его руки, которые еще минуту назад были переплетены с пальцами Чонгука, теперь безвольно опустились. Каждая буква на этих документах казалась ему приговором. Печати клиники, даты, формулировки — всё выглядело пугающе настоящим. Он не был врачом, он не мог распознать подделку, для него эти бумаги были доказательством того, что их общее будущее только что сгорело. Чонгук, напротив, впился взглядом в документы, его челюсти сжались до боли. Он видел эти бумаги — они были безупречны. Слишком безупречны. Но вид Юнги, который стоял рядом, ссутулившись от навалившегося горя, причинял ему больше боли, чем любое заключение врача. — Это невозможно, — глухо произнес Чонгук, глядя Чимину прямо в глаза. Его рука, как бы невзначай, снова нашла руку Юнги, пытаясь вернуть его в реальность, пытаясь защитить. — Чимин, ты понимаешь, что ты делаешь? Если это ложь, то пути назад не будет. Чимин лишь презрительно фыркнул, глядя на их сцепленные пальцы, как на что-то отвратительное. — Ложь? — Чимин подошел еще ближе, почти вплотную к Чонгуку, и понизил голос до ядовитого шепота, так что Юнги едва улавливал слова. — Посмотри на документы, Чонгук. Посмотри, чье имя там стоит в графе «отец». Ты хочешь доказать, что ты не отец своего же ребенка? Ты готов пойти на это ради него? Юнги вздрогнул от этих слов. Он почувствовал, как Чонгук на мгновение замер. Это была ловушка, из которой не было выхода: если Чонгук начнет всё отрицать и проверять, он будет выглядеть как монстр, отрекающийся от ребенка. Если он примет это... он потеряет Юнги. — Ты... — голос Юнги дрогнул, он поднял на Чимина полный слез и боли взгляд. — Ты не мог так поступить. Это же ребенок. Это живой человек. Как ты можешь использовать его как разменную монету в своих играх? Чимин смерил Юнги холодным, оценивающим взглядом. — Я делаю то, что нужно, чтобы вернуть свое, — ответил он, и в этом ответе не было ни капли раскаяния. — А теперь, Чонгук, выбор за тобой. Либо ты идешь со мной, как приличный отец, либо ты навсегда вычеркиваешь себя из жизни этого ребенка. И учти, если ты выберешь его, — он кивнул на Юнги, — то я сделаю всё, чтобы твой «маленький секрет» стал достоянием общественности, и тогда твой имидж будет уничтожен навсегда. Чонгук стоял между ними, чувствуя, как стены его маленького «рая» окончательно рушатся под тяжестью этой бумаги. Он посмотрел на Юнги, ища в его глазах хоть каплю понимания, но видел только пустоту и зарождающийся ужас. Юнги почувствовал, как внутри него что-то болезненно оборвалось, но вместе с тем пришло странное, пугающее спокойствие. Он посмотрел на документы, потом на Чимина, а затем — на Чонгука. Его лицо было бледным, но в глазах больше не было того отчаяния, которое сменилось глубокой, горькой решимостью. Юнги медленно высвободил свою руку из пальцев Чонгука. Этот жест был тихим, но для альфы он прозвучал как удар грома. — Чонгук, — голос Юнги был тихим, но твердым. Он не отвернулся от него, наоборот, он подошел чуть ближе, чтобы их слышал только он. — Ты слышал, что сказал врач. Это… это не то, от чего можно просто отвернуться. Чонгук расширенными глазами смотрел на него, отрицательно качая головой. — Нет, Юнги, нет… это не значит, что всё кончено. Мы разберемся, я всё проверю, клянусь, я… Юнги мягко, но настойчиво прижал ладонь к груди альфы, останавливая его поток слов. Он знал об их прошлом с Чимином до того, как они с Чонгуком признались друг другу в чувствах. Юнги всегда понимал, что у Чонгука была другая жизнь, и он никогда не требовал от него невозможного. — У тебя есть ответственность, — сказал Юнги, и в его голосе проскользнула такая нежность, что у Чонгука перехватило дыхание. — Я знал, что связывает вас, и я не могу просить тебя забыть о ребенке. Это было бы… жестоко с моей стороны. Юнги сделал шаг назад, оставляя между ними дистанцию, которую требовала сложившаяся ситуация. Его глаза наполнились слезами, но он не позволил им пролиться. — Ты должен поступить правильно, — продолжал Юнги, обращаясь к Чонгуку так, будто их сейчас окружали не руины их идиллии, а всё еще безоблачное небо. — Если это твой ребенок, ты не можешь бросить его. Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя виноватым из-за меня. Мы оба знали, что реальность всегда будет сложнее наших желаний. Чимин стоял рядом, скрестив руки на груди, и с нескрываемым торжеством наблюдал за этой сценой. Он ждал, что Юнги начнет скандалить, требовать доказательств или упрекать Чонгука, но эта внезапная благородная отстраненность омеги выбила его из колеи. Чонгук схватил Юнги за плечи, его пальцы впились в ткань рубашки. — Ты что, отталкиваешь меня? Ты думаешь, я позволю тебе уйти из-за этого? Юнги, посмотри на меня! Мне плевать на долг, если цена — это ты! — А мне не плевать, — тихо ответил Юнги, глядя на него с печальной улыбкой. — Если ты сделаешь вид, что его нет, эта ложь будет отравлять всё, что мы построим дальше. Иди. Разберись с этим. Иди к нему, если это нужно для правды. А я… я буду здесь. Юнги развернулся и, не оглядываясь на Чимина, медленно направился к дому, оставляя Чонгука стоять под палящим солнцем с документами в руках. Он не винил Чонгука. Он лишь чувствовал, что мир, который был таким уютным еще пять минут назад, теперь стал местом, где нужно сделать тяжелый, болезненный выбор, и он не хотел, чтобы Чонгук делал его под давлением. Чонгук остался стоять у бассейна. Он смотрел вслед Юнги, и его сердце рвалось на части: между долгом, который пытался навязать ему Чимин, и любовью, которая только что была так беззащитно принесена в жертву ради его чести. Чонгук стоял у бассейна, глядя на Чимина с холодным, пронизывающим спокойствием. Он не кричал, его голос звучал как ледяная сталь. — Ты хочешь поиграть в честность? — Чонгук медленно указал на бумаги, которые Чимин разложил на столе. — Хорошо. Мы сейчас же едем к моему лечащему врачу, который ведет всю мою медицинскую историю. Если ты хоть немного лжешь, Чимин, я уничтожу тебя. Чимин даже не вздрогнул. Он поправил пиджак, его губы растянулись в тонкую, уверенную улыбку. — Поехали, — ответил Чимин, глядя Чонгуку прямо в глаза. — Я сам настаиваю на том, чтобы ты услышал это от него лично. Ты ведь всё равно не поверишь мне, даже если я поклянусь своей жизнью. Чонгук резко развернулся к охраннику, который всё еще стоял неподалеку. — Машину к выходу. Живо! — скомандовал Чонгук. Чимин, видя, что его план работает безупречно, подошел к краю бассейна и с вызовом посмотрел на Чонгука: — Что, боишься увидеть правду? Ты можешь проверять меня сколько угодно, Чонгук. Иди, проверяй каждый листок, каждый анализ. Я готов доказать тебе всё, чтобы ты наконец понял: твой ребенок важнее, чем все твои мимолетные увлечения. Чонгук лишь сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки. Он бросил на Чимина уничтожающий взгляд. — Если врач подтвердит хоть одно слово, мы обсудим, что делать дальше. Но если это фальшивка... — Чонгук сделал шаг к Чимину, нависая над ним, — ...лучше бы тебе исчезнуть из моей жизни навсегда, прежде чем я сам позабочусь об этом. Чимин не отступил ни на шаг, лишь склонил голову, наслаждаясь моментом. — Поехали, — снова повторил он с ледяным спокойствием. — Я не боюсь правды. Надеюсь, ты тоже. Чонгук, не сказав больше ни слова, направился к машине. Он даже не обернулся в сторону дома, куда скрылся Юнги, хотя каждая клеточка его тела рвалась туда, чтобы утешить омегу. Сейчас он должен был до конца пройти этот путь, чтобы очистить их будущее от этой ядовитой неопределенности. Машина неслась по трассе,  но внутри салона было душно от напряжения. Чимин сидел, вальяжно откинувшись на спинку кресла, и смотрел в окно, в то время как Чонгук сжимал руль с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Когда они вошли в кабинет, врач уже ждал их — Чимин заранее позаботился о том, чтобы подготовить почву. Доктор, человек с безупречной репутацией, даже не поднял глаз от бумаг, когда Чонгук буквально швырнул их на стол. — Доктор, мне нужны ответы, — голос Чонгука звучал опасно низко. — Здесь указано, что Чимин ждет моего ребенка. Скажите прямо: это правда? Или я сейчас буду иметь дело с мошенничеством? Врач надел очки, внимательно изучил документы, просмотрел данные в компьютере и, наконец, медленно поднял взгляд на Чонгука. — Господин Чонгук, — голос врача был профессионально спокойным и размеренным, — показатели в карте полностью соответствуют действительности. Срок, динамика роста плода, результаты УЗИ — всё зафиксировано в нашей системе. Оснований сомневаться в этих данных у меня нет. Вы сами видите всё в архиве. Чонгук замер. Он смотрел в экран монитора, где мелькали графики и снимки УЗИ, но они казались ему размытыми пятнами. Вся его ярость, вся его надежда на то, что это лишь дешевая интрижка, разбились вдребезги. Чимин, стоявший чуть поодаль, позволил себе едва заметную, победную улыбку. Он подошел к Чонгуку и, глядя ему прямо в глаза, тихо произнес: — Видишь? Я ведь предупреждал тебя. Я никогда не играю с такими вещами. Теперь ты понимаешь, что у тебя нет другого выбора? Чонгук ничего не ответил. Его мысли метались к особняку, к Юнги, который сейчас был там — один, в полной тишине, не зная, что в эту секунду их общее будущее окончательно превратилось в прах. Он понял, что совершил роковую ошибку, позволив Чимину загнать себя в этот угол. — Уходи, — глухо бросил Чонгук, даже не глядя на Чимина. — Что ты сказал? — переспросил Чимин, прищурившись. — Уходи! — рявкнул Чонгук, разворачиваясь к нему. Его глаза пылали яростью, направленной теперь уже на самого себя. — Я хочу побыть один. Я должен всё обдумать. Исчезни с моих глаз, пока я не забыл, что ты носишь моего ребенка! Чимин, понимая, что добился главного — посеял отраву и получил официальное подтверждение, — лишь пожал плечами. Он знал, что Чонгуку нужно время, чтобы «переварить» этот удар. — Хорошо, — сказал Чимин, направляясь к двери. — Но помни, Чонгук: этот ребенок не будет ждать, пока ты решишь, что тебе делать со своей жизнью. Когда дверь за Чимином закрылась, Чонгук осел на стул, закрыв лицо руками. Он был совершенно один в этом стерильном кабинете, и тишина давила на него тяжелее, чем любые слова. Он знал, что теперь, когда он вернется в особняк, ему придется посмотреть в глаза Юнги — и этот взгляд будет самым страшным испытанием в его жизни. Чимин вышел из клиники, чувствуя, как вечерний воздух приятно холодит лицо. Победа была полной. Он достал телефон и, даже не садясь в машину, набрал номер Юнги. Гудки тянулись мучительно долго, но когда на другом конце провода ответили, Чимин заговорил сразу — его голос был вкрадчивым, но в нем слышалась сталь. — Юнги, — произнес он, не дожидаясь приветствия. — Ты ведь уже понял, что реальность оказалась куда жестче твоих надежд. Врач только что подтвердил всё лично. Чонгук станет отцом, и теперь его жизнь официально связана со мной. На другом конце провода повисла тяжелая, мертвая тишина. Чимин довольно улыбнулся и продолжил, понизив голос до угрожающего шепота: — Послушай меня внимательно. Если тебе хоть немного дорог Чонгук и его репутация, ты должен исчезнуть. Сейчас вокруг него начнется настоящий ад из прессы и проверок, и твое присутствие рядом сделает только хуже. Если ты любишь его, как утверждаешь, ты не станешь тянуть его на дно своими эгоистичными желаниями. Уходи, Юнги. Подай на развод. Это единственный способ сохранить остатки его чести. Юнги, стоявший у панорамного окна в пустой гостиной особняка, смотрел на закат. Его сердце сжималось от такой боли, что дышать становилось физически невозможно. Он знал, что Чимин прав — любая связь с ним сейчас станет для Чонгука петлей. Любовь к Чонгуку для Юнги всегда означала ставить его благополучие выше собственного счастья. — Я... я понял, — голос Юнги дрогнул, но он заставил себя звучать твердо. — Я сделаю это. — Очень правильное решение, — с издевкой отозвался Чимин. — Не пытайся с ним связаться, не устраивай сцен.  Чимин сбросил вызов, чувствуя себя триумфатором. Юнги медленно опустил телефон. Его руки мелко дрожали, а в груди поселилась ледяная пустота. Он знал, что сейчас будет происходить. В голове крутилась одна мысль: «Если я уйду сейчас, его карьера и положение будут спасены. Ребенок не должен расти в тени скандала из-за нас». Юнги не стал убегать. Он понимал: просто исчезнуть — значит оставить Чонгука в неведении, а тот начнет искать его, тратить силы, которых и так осталось мало. Юнги решил дождаться его, чтобы поставить точку лично. Он прошел в кабинет, нашел бумаги на развод и дрожащей рукой подписал их. Каждая подпись казалась ему актом самопожертвования во имя любви. Он аккуратно сложил документы и положил их на центр рабочего стола, прямо на кипу бумаг, которыми Чонгук занимался последнее время. Чонгук вернулся поздно. Он вошел в дом, выглядя изможденным, ссутулившимся под тяжестью того, что ему пришлось пережить в клинике. Когда он вошел в кабинет, он увидел Юнги. Омега стоял у окна, неподвижный, как статуя. Чонгук сделал шаг вперед, его лицо было искажено болью и отчаянием. — Юнги... я... я был в клинике. Врач подтвердил... — Я знаю, — тихо прервал его Юнги, не поворачиваясь. Его голос звучал хрупко, но спокойно. — Чимин звонил мне. Чонгук замер, его дыхание сбилось. — Юнги, послушай, это не значит, что я... Юнги наконец повернулся. В его глазах не было злости — только бесконечная, тихая печаль. Он указал на стол, где лежали бумаги. — Чонгук, ты должен думать о ребенке и о своем будущем. Мое присутствие здесь сейчас — это риск для твоего имени и для него. Я не хочу, чтобы ты страдал из-за нас. Чонгук бросился к столу, схватил бумаги и сжал их в кулаке, едва не смяв. — Ты что, решил бросить меня?! Ты думаешь, мне нужна эта «чистая репутация», если тебя не будет рядом? — Это не выбор, Чонгук, это необходимость, — Юнги подошел к нему, положив ладонь на его напряженное плечо. — Мы не можем просто перечеркнуть то, что случилось. Ты станешь отцом. Но это не значит, что мы перестанем работать вместе. Юнги заставил себя улыбнуться, хотя внутри у него всё кричало от боли. — Я подпишу все необходимые документы, чтобы помочь тебе урегулировать вопросы с компанией и наследством. Я останусь рядом как твой деловой партнер, как человек, на которого ты можешь положиться в делах. Мы будем работать вместе, чтобы ты выстоял в этом шторме. Но как супруги... мы должны разойтись. Это лучший выход для всех нас. Чонгук смотрел на Юнги, и в его глазах боролись отчаяние и осознание того, что Юнги прав. Он понимал: если они останутся вместе в браке, Чимин будет использовать это против них каждый день. — Работать вместе... — повторил Чонгук, его голос дрожал. — Ты хочешь видеть меня каждый день и притворяться, что между нами ничего нет? — Я хочу видеть тебя живым и успешным, — твердо ответил Юнги. — И я сделаю всё, чтобы твое дело не пострадало из-за этой ситуации. Мы будем работать вместе, Чонгук. Это всё, что я могу тебе предложить сейчас. Чонгук медленно опустился в кресло, глядя на Юнги с невыносимой тоской. Он понял, что Юнги только что принес самую большую жертву ради него, выбрав холодный расчет в работе вместо любви, лишь бы уберечь его от краха. Чонгук смотрел на Юнги, и в его взгляде читалась не просто тоска, а настоящая, острая агония. Он видел, как омега, которого он любил, пытается замуровать свои чувства в стерильные рамки делового партнерства, чтобы хоть как-то защитить его. — Ты называешь это «лучшим выходом», — прохрипел Чонгук, сжимая в руке подписанные документы. Его голос вибрировал от сдерживаемой ярости — не на Юнги, а на ситуацию, которая загнала их в этот тупик. — Ты предлагаешь мне каждый день видеть тебя в офисе, обсуждать контракты и бюджеты, зная, что я больше не могу коснуться твоей руки? Зная, что из-за этого ребенка и из-за Чимина... я потерял тебя как своего человека? Юнги подошел ближе. Он видел, как дрожат руки альфы, и, не удержавшись, накрыл их своими — в последний раз, как он думал, в качестве супруга. Его кожа была холодной, но прикосновение — обжигающе нежным. — Это единственный способ, которым я могу быть полезен тебе сейчас, Чонгук, — Юнги говорил тихо, глядя прямо в глаза альфе. — Чимин не отстанет. Он будет следить за каждым твоим шагом. Если мы останемся вместе, он превратит твою жизнь в публичную казнь, а твой ребенок станет инструментом в его руках для того, чтобы уничтожить тебя окончательно. А в работе... — Юнги запнулся, но продолжил, — в работе мы сможем контролировать ситуацию. Я буду рядом, чтобы страховать тебя, чтобы ни один финансовый отчет или юридическая тонкость не дали ему повода тебя задеть. Мы будем работать вместе. Это наш единственный шанс победить его в долгосрочной перспективе. Чонгук резко поднялся, отчего кресло с грохотом откатилось назад. Он притянул Юнги к себе, вжимаясь лбом в его лоб, и этот момент был пропитан горечью прощания. — Ты понимаешь, что ты делаешь? — выдохнул Чонгук ему в губы. — Ты приносишь себя в жертву ради моей империи, ради моего имени... ради ребенка, которого я даже не хотел в таких обстоятельствах. — Я делаю это ради нас, — ответил Юнги, и в его голосе прозвучало что-то пугающе решительное. — Мы будем работать, Чонгук. Мы будем сильнее, чем он думает. Мы построим такую броню из наших дел, что Чимин не сможет пробить её. Ты станешь отцом, это факт, с которым придется жить. Но я не позволю ему забрать у тебя всё остальное. Юнги отстранился, его лицо снова стало непроницаемой маской профессионала. Он аккуратно поправил воротник Чонгука, словно подготавливая его к завтрашнему дню, полному лжи и притворства. — Завтра в десять у нас совещание по проекту «Север». Приходи вовремя, — его голос стал сухим и деловым, словно это не он только что подписал бумаги, ломающие его собственную жизнь. — Нам нужно пересмотреть стратегию, пока Чимин празднует свою «победу». Чонгук смотрел на него, не в силах сдвинуться с места. Он чувствовал, как Юнги буквально на глазах превращается из его возлюбленного в холодного, расчетливого делового партнера — и эта трансформация пугала его больше, чем любая угроза со стороны Чимина. — Ты действительно сможешь так? — спросил Чонгук, его голос был полон недоверия. — У меня нет выбора, — ответил Юнги, направляясь к двери. — Как и у тебя. Увидимся в офисе, господин Чон. Чонгук догнал Юнги в коридоре, когда тот уже тянулся к ручке двери своей спальни. Альфа перехватил его руку, мягко, но настойчиво отводя в сторону, и прижал омегу спиной к прохладной стене. Юнги замер, тяжело дыша. Его глаза были влажными, а губы подрагивали. — Чонгук, пожалуйста... — прошептал он, пытаясь отвернуться. — Мне нужно уйти. Сейчас это единственный способ сохранить нас. Чонгук не позволил ему отстраниться. Он сократил дистанцию до минимума, вдыхая родной аромат Юнги, который сейчас казался ему единственным спасением во всем этом хаосе. — Никуда ты не пойдешь, — твердо, но с нескрываемой нежностью сказал Чонгук. Он осторожно убрал прядь волос с лица Юнги, заправляя её за ушко, и его пальцы задержались на горячей щеке. — Ты думаешь, я отпущу тебя сейчас, когда мир вокруг рушится? Юнги, посмотри на меня. Ты можешь подписать хоть сотни бумаг, ты можешь называть меня «партнером» перед всем миром, но сегодня... сегодня ты принадлежишь мне. Юнги вздрогнул, почувствовав, как тепло альфы проникает в каждую клеточку его тела, заставляя забыть о документах и страхах. — Но Чимин... ребенок... эта ложь... — слова давались Юнги с трудом. — К черту всё это, — перебил его Чонгук, мягко касаясь лбом его лба. — Да, нам предстоит долгая война. Завтра мы наденем маски, завтра мы будем играть в эти жестокие игры, чтобы выжить. Но не сегодня, Юнги. Пожалуйста, не сегодня. Чонгук обнял его, прижимая к себе так крепко, словно пытался защитить от всего мира разом. — Я не отпущу тебя в эту ночь, — прошептал он Юнги прямо в губы. — Эта ночь — наша. В ней нет ни Чимина, ни его документов, ни моих обязательств. Только ты и я. Ты не уйдешь, Юнги. Ты останешься со мной, и мы будем просто... нами. Юнги почувствовал, как вся его решимость, все его холодные расчеты тают под напором этой искренней, отчаянной нежности. Он медленно поднял руки и обвил их вокруг шеи Чонгука, притягивая его ближе. — Ты ведь знаешь, что завтра всё станет только сложнее? — прошептал Юнги, чувствуя, как его собственные слезы наконец-то находят выход, но теперь это были слезы облегчения. — Знаю, — ответил Чонгук, целуя его в висок, а затем в уголок губ. — Но завтра мы встретимся с этим вместе. А сейчас... пойдем в комнату. Никакой работы, никаких планов. Просто останься со мной до самого рассвета. Чонгук подхватил Юнги на руки, не давая ему даже возможности возразить, и понес в их спальню. В эту ночь он собирался стереть все границы и доказать Юнги, что, несмотря на любые обстоятельства, их связь сильнее любого шантажа. Чонгук смотрел на Юнги с таким голодом и нежностью одновременно, что у омеги перехватило дыхание. В полумраке спальни каждый жест альфы становился осознанным и пропитанным жаждой обладания. Когда их тела наконец соприкоснулись без барьеров одежды, в комнате словно вспыхнуло электричество. Чонгук медленно, почти благоговейно скользил ладонями по телу Юнги. Его пальцы оставляли горячие следы на плечах, опускались ниже, очерчивая каждый изгиб крепкой груди омеги, соски которой мгновенно отреагировали на прикосновения. Чонгук склонился, втягивая их в рот, чередуя нежные ласки с требовательными укусами, заставляя Юнги выгибаться навстречу. Руки альфы скользнули дальше, исследуя тонкую талию и переходя на упругие ягодицы. Чонгук сжал их, притягивая Юнги максимально плотно к себе, чтобы тот почувствовал всю силу своего возбуждения. Он чувствовал, как его собственный член, твердый и горячий, пульсировал от близости к желанному телу, требуя немедленного продолжения. Юнги, охваченный той же стихийной страстью, зарылся пальцами в волосы Чонгука, притягивая его ближе к своим губам. Его дыхание сбивалось, когда он чувствовал, как Чонгук исследует его тело: каждый миллиметр кожи, каждый изгиб бедер казался ему святилищем. Когда альфа, не выдержав, мягко развел его ноги, Юнги подался вперед, чувствуя, как внутри него разливается невыносимый жар от ожидания. Их поцелуи стали глубже, страстнее, в них смешались горечь их положения и чистое, первобытное желание. Чонгук вошел в него плавно, но уверенно, заполняя собой каждую клеточку. Каждый толчок был пропитан не только физическим наслаждением, но и немым обещанием: «Я никуда тебя не отпущу». Юнги стонал, впиваясь ногтями в плечи Чонгука, его тело поддавалось ритму, который задавал альфа. Их тела слились в едином порыве, в этом бешеном танце, где не было места ни для мыслей о Чимине, ни для страхов перед завтрашним днем. Было только трение их кожи, звуки их дыхания и неистовое желание доказать друг другу, что их связь — это единственная реальность, имеющая значение. В этот момент, на пике страсти, когда их тела сплелись в одно целое, Чонгук прижался к нему всем весом, чувствуя, как Юнги сжимает его внутри себя, и в этом единстве они нашли свой последний оплот спокойствия перед завтрашней бурей. Страсть, бушевавшая между ними, была сродни шторму, который разрушает всё старое, чтобы расчистить место для чего-то более прочного. Чонгук не просто обладал Юнги — он словно заново присваивал его себе, доказывая каждой клеткой своего тела, что никакие бумаги, угрозы или внешние обстоятельства не имеют власти над их близостью. Юнги, окончательно отбросив все попытки быть «холодным партнером», полностью отдался этому моменту. Его тело, отзывавшееся на каждое движение Чонгука, горело под его пальцами. Альфа оглаживал его грудь, задерживаясь на напряженных сосках, затем спускался ниже, к талии, и властно сжимал округлые, упругие ягодицы, притягивая омегу еще ближе, вжимая его в себя так, чтобы не осталось ни миллиметра пространства. — Ты мой, — рычал Чонгук прямо ему в губы, прерывая их поцелуй. — Только мой, Юнги. Помни это, что бы ни случилось завтра. Он двигался с неистовой силой, наполняя Юнги до самых глубин. Каждый глубокий толчок заставлял омегу вскрикивать от восторга, его пальцы до побеления сжимали простыни, а затем перемещались на спину Чонгука, оставляя на ней следы от ногтей. Это был танец двух душ, которые отказывались признавать поражение. Когда их тела в едином порыве достигли пика, Юнги почувствовал, как мир вокруг просто перестал существовать. В этот миг оргазма, ослепительного и всепоглощающего, все печали, все угрозы Чимина и страхи будущего растворились в чистом, первобытном наслаждении. Чонгук прижался к нему, его тяжелое, сбившееся дыхание обжигало шею омеги, а руки продолжали бережно, но крепко удерживать Юнги в объятиях. Некоторое время они лежали в тишине, сплетенные в один живой узел, их сердца постепенно замедляли свой бешеный ритм, ударяя в унисон. Чонгук медленно гладил Юнги по спине, перебирая влажные от пота пряди волос, чувствуя, как омега постепенно успокаивается в его руках.Юнги, уткнувшись лицом в изгиб шеи альфы, лишь крепче прижался к нему. Он знал, что завтра солнце взойдет, принося с собой холодную реальность офиса, газетные заголовки и лживые улыбки Чимина. Но сейчас, в этой тишине, он чувствовал себя в безопасности. Рассвет пробивался сквозь плотные шторы холодным, безжалостным светом. Чонгук открыл глаза, чувствуя, как рука привычно тянется к омеге, но вместо теплого тела наткнулся на пустую, остывшую простыню. В спальне стояла давящая, звенящая тишина. В воздухе еще витал аромат их страсти, но пространство вокруг казалось стерильно пустым. Чонгук резко сел, пропуская пальцы сквозь спутанные волосы. Взгляд упал на прикроватную тумбочку. Там, поверх аккуратно сложенной рубашки, лежал белый конверт. Руки Чонгука, еще помнившие нежность кожи Юнги всего несколько часов назад, теперь мелко дрожали, когда он вскрывал письмо. Чонгук, не ищи меня. Я уехал в свою квартиру, чтобы с сегодняшнего дня мы могли вести дела как профессионалы. В этих бумагах — стратегия, которая поможет тебе отвлечь внимание СМИ от личной жизни. Занимайся ребенком и Чимином. Я буду ждать тебя в офисе в 10:00. Развод должен быть оформлен по всем правилам. Не заставляй меня жалеть о том, что я доверился тебе этой ночью». Чонгук сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Юнги был невероятно упрям. Он действительно верил, что сможет перечеркнуть их близость ради «защиты» Чонгука. К десяти утра Чонгук уже был в офисе. Он сидел в своем кресле, когда дверь открылась. Юнги вошел, безупречно одетый в деловой костюм, с абсолютно холодным, непроницаемым лицом. В руках он держал планшет. Никаких следов недавней страсти — только ледяная вежливость. — Господин Чон, — произнес Юнги, не поднимая глаз от экрана. — Мы опаздываем с отчетом для совета директоров. Если мы не подпишем бумаги на развод прямо сейчас, пресса начнет копать под твой брак. Чонгук медленно поднялся. Он подошел к Юнги, нарушая все границы личного пространства. Он видел, как дрогнули ресницы омеги, как в глубине его глаз на мгновение мелькнула боль, прежде чем он снова спрятал её за маской безразличия. — Ты думаешь, это сработает? — прорычал Чонгук, нависая над ним. — Ты будешь приходить сюда, подписывать бумаги и играть роль партнера, пока я буду вынужден видеть Чимина? Юнги твердо встретил его взгляд. — Это единственный способ спасти твое имя, Чонгук. И, да, я буду здесь каждый день. Я буду работать с тобой, буду помогать тебе выигрывать тендеры, буду твоим самым надежным союзником. Но как супруги мы закончены. Юнги положил на стол ручку и документ о разводе. — Подпиши. И давай перейдем к делам. Чонгук смотрел на ручку, а затем на Юнги. Он понял: омега выбрал самую болезненную форму самопожертвования — оставаться на глазах, но быть недосягаемым. — Хорошо, — Чонгук взял ручку, но вместо подписи резко отшвырнул её в сторону. — Я подпишу эти бумаги позже. А пока... у нас совещание. И ты будешь сидеть прямо здесь, напротив меня, и мы обсудим каждый пункт этого договора. Юнги молча сел в кресло напротив, открыв документы. Чонгук сел напротив, не отрывая взгляда от Юнги. Они начали говорить о цифрах, графиках и стратегии, но каждое слово было пропитано скрытым напряжением. Они работали вместе, но между ними словно пролегла пропасть, которую они сами же и вырыли. Чонгук и Юнги вышли из кабинета судьи после подписания документов. В коридоре было пусто — только эхо их шагов отдавалось от стен. Здесь, вдали от камер, маски, которые они держали весь час, наконец начали сползать. Чонгук резко остановился, не отпуская руки Юнги, которую он перехватил у самого выхода из зала. Он прижал омегу к стене, глядя на него с невыносимой смесью боли и ярости. — Ты подписал, — прошептал Чонгук, его голос охрип. — Ты действительно это сделал. Теперь мы чужие люди по закону. Ты этого хотел? Ты хотел, чтобы я чувствовал себя так, будто у меня вырвали сердце? Юнги закрыл глаза, тяжело дыша. Его плечи опустились, вся решимость, которую он демонстрировал перед судьей, испарилась, обнажив глубокую, кровоточащую рану внутри. — Я хотел, чтобы ты был свободен, Чонгук, — ответил Юнги, его голос дрожал. — Я хотел спасти твое будущее от скандалов. Если бы мы не сделали этого сегодня, пресса начала бы копать, и они бы нашли... они бы узнали о том, что происходит, и уничтожили бы тебя. А так... теперь мы «разведены», и внимание к нам ослабнет. Чонгук придвинулся еще ближе, стирая расстояние между ними. Его ладонь легла на щеку Юнги, заставляя того открыть глаза. — И ты думаешь, это поможет? — Чонгук горько усмехнулся. — Я не стану свободным, если рядом нет тебя. Я лишь стану богатым одиноким альфой, который будет каждый день смотреть, как ты притворяешься равнодушным в моем офисе. Это не свобода, Юнги. Это тюрьма. Юнги поднял свои руки и положил их на грудь Чонгука, чувствуя, как бешено бьется его сердце. Он хотел оттолкнуть его, но не смог — в этот момент, в пустом коридоре, он нуждался в этом тепле больше, чем в кислороде. — Мы договорились, — прошептал Юнги, глядя прямо в глаза альфе. — Мы будем работать вместе. Мы будем рядом. Ты будешь видеть меня каждый день. Разве этого недостаточно, чтобы продержаться еще немного? Чонгук вдруг резко притянул его к себе и поцеловал — глубоко, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всё свое несогласие с этим решением. Это не было нежностью; это была клятва владения, вызов всему миру и самой судьбе. Когда они отстранились, оба тяжело дышали, а помада на губах Юнги была слегка смазана. — Мы выходим туда, — Чонгук кивнул в сторону тяжелых дубовых дверей, за которыми уже слышался гул нетерпеливой толпы. — И мы сыграем этот фарс. Но помни, Юнги: я не закончил эту игру. Я найду способ всё исправить, даже если мне придется пойти против всего мира. Юнги поправил свой пиджак, стараясь придать лицу прежнюю ледяную маску, хотя его руки все еще мелко дрожали. Он глубоко вдохнул, готовясь к выходу. — Иди первый, — тихо сказал Юнги. — Пусть они увидят, что ты «свободен». А я выйду следом. Так будет правдоподобнее. Чонгук кивнул, бросил на Юнги последний долгий взгляд, полный обещания, и толкнул тяжелые двери. Чонгук вышел из здания суда, ослепленный вспышками фотокамер. Толпа журналистов тут же облепила его, выкрикивая вопросы, перемешивая догадки о причинах развода и о его будущем как одинокого альфы. Шум был невыносимым, но Чонгук даже не замедлил шаг. Он не произнес ни слова. Его лицо было высечено из камня, взгляд устремлен куда-то поверх голов репортеров. Его молчание было тяжелее любых слов — в нем читалось столько холодного презрения и сдерживаемой ярости, что даже самые наглые из папарацци на мгновение отступили, боясь попасть под этот ледяной пресс. Чонгук дошел до своей черной машины, дожидавшейся у тротуара. Охранник поспешно открыл перед ним дверь. Чонгук сел на заднее сиденье, не взглянув на толпу ни разу. Он просто захлопнул дверь, отрезая себя от этого хаоса, и автомобиль тут же рванул с места, оставляя после себя лишь запах жженой резины и ошеломленных журналистов. Юнги, вышедший из здания через несколько секунд, увидел лишь удаляющийся черный силуэт машины. Он остановился на верхней ступеньке, поправил воротник пальто и на секунду прикрыл глаза. Его сердце болезненно сжалось — он знал, что Чонгук уехал не потому, что ему всё равно, а потому, что он больше не мог терпеть эту ложь ни секунды дольше. Журналисты тут же переключились на Юнги, обступив его плотным кольцом. — Господин Юнги! Почему господин Чон уехал, не сказав ни слова? Это был тяжелый развод? Правда ли, что вы больше не увидитесь? Юнги вдохнул холодный воздух, чувствуя, как внутри всё замерло. Он медленно поднял голову, его лицо было спокойным и отстраненным, но в глазах застыла печаль, которую он не смог полностью скрыть. — Мы взрослые люди, — тихо, но четко произнес он, и его голос разнесся над притихшей толпой. — Мы расставили все точки. Дальнейшие вопросы неуместны. Он не стал дожидаться следующего вопроса. Он развернулся и пошел к своей машине, которая ждала его чуть поодаль. Пока он шел, он чувствовал на себе десятки жадных взглядов. Никто из них не знал, что эта «свобода» была самым тяжелым испытанием в их жизни. Сев в свою машину, Юнги откинулся на спинку сиденья и, наконец, позволил себе выдохнуть. Его руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. Впереди был пустой вечер и осознание того, что завтра, ровно в десять утра, они снова встретятся в офисе — чтобы снова играть свои роли в этом театре теней. Чонгук вдавил педаль газа в пол, превращая машину в летящий по ночному шоссе снаряд. Городские огни слились в одну безумную смазанную линию, но даже этой скорости было недостаточно, чтобы сбежать от удушающего чувства потери. Ярость, сжигавшая его изнутри, была почти осязаемой — она пульсировала в висках, перекрывая звук мотора. В какой-то момент он больше не смог. Он резко ударил по тормозам — так, что машину повело, и она с визгом остановилась на обочине, едва не задев отбойник.В салоне воцарилась звенящая, давящая тишина, нарушаемая только редкими щелчками остывающего двигателя. Чонгук сидел, вцепившись в руль так сильно, что кожа на костяшках пальцев побелела до предела. Вены на его руках вздулись. *Удар.* Он врезал кулаком по центру руля с такой силой, что подушка безопасности чудом не сработала. Металл отозвался глухим, болезненным стоном. *Удар.* Еще раз, сильнее, вкладывая в это движение всю свою невыносимую боль. Костяшки пальцев разбились в кровь, металл руля окрасился алым, но Чонгук не чувствовал этого. Физическая боль была лишь крошечной искрой по сравнению с тем, что разрывало его изнутри после подписания этих проклятых бумаг.Он задыхался. Воздуха в салоне катастрофически не хватало. Чонгук с силой распахнул дверь и вывалился наружу, хватая ртом холодный, ночной воздух. Его ноги не держали. Он рухнул на асфальт, оседая на колени прямо у открытой дверь машины. Его дыхание превратилось в болезненные, хриплые рывки. Он стоял на коленях, опираясь одной рукой о землю, а второй, окровавленной, прижимаясь к груди, где сердце, казалось, пыталось вырваться из ребер. Он чувствовал себя преданным — не Юнги, а самой судьбой, которая заставила их зайти так далеко. — Черт... — прохрипел он, роняя голову вниз. Его плечи мелко дрожали. Он не хотел быть один, не хотел быть «свободным», не хотел завтрашнего утра, где ему придется смотреть на Юнги как на чужого человека. С каждой секундой осознание того, что он своими руками поставил подпись, лишавшую его смысла жизни, било по сознанию сильнее, чем любые удары по рулю. Он был сильным, он был властным, он был тем, перед кем склонялись многие — но сейчас, под холодным небом, он был лишь сломленным альфой, который не знал, как собрать себя заново после того, что он только что совершил. Чонгук пробыл на коленях всего несколько минут. Ледяной ночной ветер быстро остудил его разгоряченное лицо, а резкая, пульсирующая боль в разбитых костяшках вернула ясность сознанию. Он не из тех, кто долго позволяет себе быть слабым. Альфа глубоко вдохнул, сжимая кулаки — раны на руках жгли, и эта боль отрезвляла. Он поднялся, опираясь о дверцу машины, и посмотрел на свои ладони, испачканные кровью. Этот след на металле руля будет напоминать ему о сегодняшнем дне каждый раз, когда он сядет за руль. Он сел в салон, захлопнул дверь и на секунду прикрыл глаза. Внутри него буря не утихла, но он загнал её глубоко внутрь, заперев на все замки. Чонгук знал: если он сейчас не вернется в реальность, завтра утром он будет выглядеть как разбитый человек, а этого он позволить себе не мог. Он завел двигатель. Звук мотора эхом разнесся по ночной трассе. Чонгук не включил радио — ему нужна была тишина, чтобы обдумать каждый свой шаг. Он знал, что делает: он вернется в свой пустой дом, приведет себя в порядок, а завтра, ровно в десять, он зайдет в офис не как «бывший муж», а как человек, который готовит контрудар. Машина тронулась с места, плавно, но уверенно набирая скорость. В его глазах больше не было слез или отчаяния — там застыла холодная решимость. Он вытирал кровь с тыльной стороны ладони о край сиденья, не отрывая взгляда от дороги. Юнги хотел профессионализма? Юнги хотел играть роль партнера? Что ж, Чонгук покажет ему, как это делается. Он превратит офис в поле битвы, где каждый отчет, каждая подпись и каждый взгляд станут частью его стратегии по возвращению того, что у него попытались отнять. Он ехал обратно, зная, что эта ночь — последняя, когда он позволил себе сорваться. С рассветом начнется игра, в которой правила устанавливает он. Чонгук с силой распахнул входную дверь своего особняка, ожидая встретить лишь мертвую тишину и пустоту, которую оставил после себя Юнги. Но стоило ему сделать шаг в холл, как он замер.Чонгук стоял посреди гостиной, глядя на Чимина с нескрываемым отвращением. После всего, что произошло сегодня, после того, как он собственноручно подписал документы о разводе, видеть здесь Чимина было невыносимо. — Убирайся, — повторил Чонгук, и в его голосе прозвучал рык, от которого в комнате, казалось, завибрировали стекла. — Убирайся из моего дома прямо сейчас. Чимин не шелохнулся. Он лишь медленно опустился обратно в кресло, картинно поправляя полы своего пиджака. На его лице играла торжествующая, ледяная полуулыбка. — Нет, Чонгук, — мягко, почти вкрадчиво произнес он. — Я никуда не уйду. Чонгук сделал угрожающий шаг вперед, но Чимин даже не вздрогнул. Он демонстративно положил ладонь на свой живот, прикрывая его защитным жестом, и поднял на альфу холодный, расчетливый взгляд. — У тебя нет права выставлять меня за дверь, — продолжил Чимин, наслаждаясь своей властью. — Я ношу твоего ребенка. Твоего наследника. По закону и по совести, этот дом — теперь и мой тоже. Я имею полное право здесь находиться, и никто, включая тебя, не может мне запретить. Ты ведь не хочешь скандала, который навредит малышу? Чонгук застыл, чувствуя, как внутри него всё клокочет. Чимин играл в самую грязную игру, превращая их жизнь в некое подобие тюрьмы, где его собственный ребенок стал инструментом пытки. — Ты думаешь, это заставит меня быть с тобой? — прорычал Чонгук, его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Ты думаешь, что если ты останешься здесь, я вдруг забуду Юнги? Чимин пожал плечами, всем своим видом показывая, что его не волнуют чувства альфы — его волнует лишь контроль. — Мне не нужно, чтобы ты меня любил, — сказал он, обводя взглядом гостиную. — Мне нужно, чтобы ты был рядом. А Юнги… Юнги — это прошлое, Чонгук. Ты сам поставил точку сегодня днем. Теперь привыкай к новой реальности. Я остаюсь здесь, и это не обсуждается. Чонгук чувствовал себя так, будто его загнали в угол. Он смотрел на Чимина, который так нагло и уверенно занял его пространство, и понимал, что тот прав: любой физический конфликт сейчас сыграет против него, учитывая положение Чимина. Чонгук сжал кулаки так сильно, что раны на костяшках снова открылись, и капли крови упали на светлый ковер. Он понял, что эта ночь будет бесконечной. — Хорошо, — процедил он сквозь зубы, отворачиваясь к окну. — Оставайся. Но не думай, что ты добьешься хоть капли тепла от меня. Ты будешь жить здесь как чужой человек, пока я буду делать всё возможное, чтобы вышвырнуть тебя из своей жизни при первой же законной возможности. Чимин лишь довольно усмехнулся, откидываясь на спинку кресла. Он победил в этом раунде.