Мы не обещали чувств

Прошли недели. В компании Чонгука установилась давящая тишина. Сотрудники старались не встречаться взглядом с генеральным директором, чье лицо за это время превратилось в застывшую маску из холодного гранита. Чонгук не просто был строг — он был пугающе отстранен. Он сидел в своем кабинете, не притрагиваясь к документам. Его пальцы ритмично постукивали по столу. Дверь тихо открылась, и вошел Юнги. Он выглядел безупречно, хотя под глазами залегли тени. Юнги прошел к столу и положил папку с отчетами.  — Господин Чон, — голос Юнги был ровным, лишенным интонаций, которые могли бы выдать их прошлое. — Аналитика по проекту готова. Нужно утверждение бюджета. Чонгук медленно поднял взгляд. Он посмотрел на Юнги так, словно видел перед собой обычного сотрудника. В этом взгляде не было ни тепла, ни ненависти — только ледяная пустота. — Положите документы, — коротко бросил Чонгук. — Я ознакомлюсь. Юнги помедлил. Он ожидал чего угодно: крика, ярости, но только не этой ледяной вежливости. — Чонгук… — начал было он, забыв о субординации. Чонгук резко перебил его: — В рабочее время мы придерживаемся протокола, господин Мин. У вас есть что-то еще по делу? Юнги кивнул и вышел, чувствуя на спине тяжелый взгляд Чонгука. В середине дня, как это стало привычным за последние недели, в кабинет без стука вошел Чимин. Он выглядел великолепно, подчеркивая свое «особое положение». — Чонгук, ты совсем перестал мне звонить, — голос Чимина был слащаво-упрекающим. Он положил руку на плечо Чонгука. Чонгук даже не дрогнул, продолжая изучать бумаги. — У меня много работы. Если ты пришел обсудить личное, то сейчас неподходящее время. Чимин нахмурился, его пальцы на плече альфы сжались сильнее. — Я просто хотел напомнить, что через неделю съемка для журнала. Мне нужно, чтобы ты был рядом, когда я буду объявлять об этом прессе. Чонгук наконец поднял глаза. В их пустоте что-то зловеще поблескивало. — Я помню свои обязательства, — сказал Чонгук. — Ты получишь всё, что тебе нужно. Когда Чимин вышел, торжествующе улыбаясь, он столкнулся в дверях с Юнги, который нес новые бумаги. Юнги отвел взгляд и зашел в кабинет. Следующие дни в офисе  царила напряженная тишина. Чонгук вошел в холл, глядя прямо перед собой. Он двигался с грацией хищника, который привык быть один. Юнги, который обычно был рядом, вышел ему навстречу. В его глазах читалась явная тревога, но Чонгук заранее решил, что любое проявление близости сейчас станет фатальной ошибкой. — Чонгук, нам нужно обсудить отчеты по активам, — Юнги подошел ближе, его голос был профессионально сухим, но в нем проскальзывала нотка беспокойства.Чонгук остановился. Он посмотрел на Юнги с дистанцией, которая должна была убедить любого свидетеля, что между ними больше нет ничего общего. Ни тепла, ни партнерства, ни тем более понимания. — Юнги, — произнес Чонгук ровным, отстраненным тоном. — Эти данные уже переданы в юридический отдел для обработки. Я не планирую обсуждать их с тобой. — Но Чонгук, некоторые цифры выглядят... странно, — Юнги сделал шаг вперед, пытаясь встретиться с ним взглядом. — Давай уделим этому время в кабинете, это важно для компании. Чонгук слегка отклонился, сохраняя между ними четкую, холодную дистанцию. Он не повысил голоса, не проявил гнева — лишь вежливая, ледяная отстраненность, которая била больнее любого крика. — Не вижу необходимости, — сказал он, глядя поверх плеча Юнги. — У меня другие приоритеты на этот день. Занимайся своими задачами, Юнги. Я справлюсь без твоих советов. Он обошел Юнги, не задев его, но оставив после себя ощущение пустоты. Сотрудники в коридоре невольно отвели глаза — драма их «разрыва» была очевидна всем. Юнги остался стоять на месте, сжимая в руке папку. Его лицо выражало растерянность, но Чонгук даже не обернулся. Войдя в свой кабинет, Чонгук закрыл дверь и подошел к сейфу. Его движения были плавными, почти механическими. Он достал документ, который ждал своего часа. Он не торопился, не выглядел взволнованным — лишь сосредоточенным на том, чтобы всё прошло безупречно. Он сел в кресло, положил документ перед собой и взглянул на часы. Пять минут. Ровно пять минут до того момента, как мир вокруг него начнет меняться. В тишине кабинета он выглядел как человек, который просто ждет наступления неизбежного, но никто — ни Юнги, ни Чимин — даже не догадывался, что именно этот «спокойный» момент станет началом конца для тех, кто думал, что управляет им. Офис погрузился в вечерний полумрак. Чонгук остался в кабинете один.Чонгук медленно отложил ручку. Маска «раздавленного горем альфы», которую он так мастерски носил все эти  недели, в одно мгновение сползла с его лица, открывая пугающе спокойное, холодное выражение. Он поднялся и подошел к окну. В его глазах, отражающихся в стекле, не было ни капли пустоты — только тяжелая, выверенная неделями хитрость. Чонгук не «анализировал хронологию» — он просто наслаждался тем, как точно его план воплощается в жизнь. Он вспомнил тот день у врача. В памяти всплыло лицо доктора Кан-у — бледное, потное, полное страха. Чонгук с самого начала знал, что Кан-у подкуплен. Он видел, как врач прятал глаза, как его руки дрожали при виде Чимина. И Чонгук тогда, в кабинете, намеренно сыграл роль «поверженного традициями альфы». Он видел, как Чимин торжествовал, думая, что обвел его вокруг пальца. «Глупый мальчишка», — пронеслось в мыслях Чонгука. Он тогда специально задал врачу пару вопросов, на которые тот ответил сбивчиво, лишь для того, чтобы увидеть, как Чимин отреагирует. И Чимин отреагировал: его уверенность в том, что Чонгук — слепой идиот, стала настолько безграничной, что он потерял всякую осторожность. Чонгук подошел к скрытому сейфу и нажал панель. Он не искал там доказательств — они уже были у него, собранные еще до того, как Чимин успел выйти из клиники. У него были записи всех разговоров Пака с доктором, копии переводов денег, даже видеозапись их тайной встречи в клинике. Чонгук не был жертвой. Он был кукловодом. Он позволил Чимину вытеснить Юнги, позволил ему диктовать условия развода, позволил ему поверить в свою полную власть. Почему? Потому что только так можно было вытянуть Чимина на свет, заставить его совершить ошибки, которые будут стоить ему не просто репутации, а всего. Он взял бокал виски, наблюдая за ночным городом. Каждое слово Чимина за эти недели, каждое его прикосновение — всё это было лишь сценическим действием в спектакле, режиссером которого был Чонгук. Он ждал момента, когда Чимин будет настолько уверен в своей победе, что сам подпишет себе приговор. Чонгук слегка улыбнулся — это была улыбка человека, который держит на поводке зверя, позволяя ему бегать, пока не настанет время резко дернуть за нить. — Ты так хотел этой победы, Чимин, — тихо произнес он в пустоту, и в его голосе не было ни капли сочувствия. — Что даже не заметил, как я сам вел тебя к пропасти. Завтрашняя съемка станет финальной сценой. Чонгук уже подготовил всё: все улики были распределены, все ходы просчитаны. Ему оставалось лишь сыграть свою роль до конца. Он посмотрел на свое отражение, поправил галстук, и на его лице снова появилось то самое выражение усталости и боли, которое так успокаивало Чимина. Чонгук был идеальным актером, потому что он не просто играл — он жил этой игрой, зная, что в конце концов кукловод всегда остается один, но зато — полновластным хозяином ситуации. Игра подходила к концу. И Чонгук был готов поставить финальную точку. Утро выдалось пасмурным. Чонгук стоял в своей гардеробной, глядя на свое отражение в зеркале. Его костюм был безупречен, лицо — привычно напряженным, но в глубине глаз, на долю секунды, промелькнул стальной блеск. Он знал, что сегодня его ждет. Чимин уже прислал сообщение: «Не опаздывай. Сегодня мы официально станем самой обсуждаемой парой года. И, Чонгук, будь повеселее. Не позорь меня». Чонгук нажал кнопку на телефоне, удаляя сообщение, даже не дочитав его до конца. Он не чувствовал злости. Он чувствовал лишь холодное, расчетливое удовлетворение хищника, который загнал добычу в капкан и теперь просто ждет, когда та сама сделает последний шаг. Он вышел из дома и сел в машину. Его личный водитель молчал, чувствуя исходящее от босса напряжение. Чонгук смотрел в окно, прокручивая в голове всё, что произошло за последние недели. Он видел всё с самого начала. Он видел, как Чимин «случайно» встречался с ним в нужных местах, как «случайно» оказывался в трудных ситуациях, требующих внимания Чонгука. Каждый шаг Чимина был просчитан им самим, но Чонгук позволил этому случиться. Он позволил Чимину верить в то, что он — гениальный стратег. Чонгук даже позволил ему думать, что развод с Юнги — это его личная победа. «Ты так усердно рыл мне яму, Чимин, что не заметил, как вырыл её для себя», — подумал Чонгук, поправляя запонку. Когда машина подъехала к студии, там уже царил хаос. Свет софитов, беготня ассистентов, вспышки камер — всё это было частью его плана. Чонгук вышел из машины, моментально натянув привычную маску «сломленного альфу» . Его плечи были опущены, взгляд — слегка рассеянным. Чимин встретил его у входа. Он выглядел великолепно, сияя от предвкушения славы. — Ты опоздал на пять минут, — прошипел Чимин, схватив Чонгука за локоть так, чтобы камеры не видели его истинного выражения лица. — Улыбайся и веди себя так, будто ты безумно счастлив. Чонгук посмотрел на него — в его глазах читалась та самая «пустота», которая так нравилась Чимину. — Как скажешь, — послушно ответил он. Чонгук прошел к съемочной площадке. Он видел, как в углу стоит их «семейный» врач, которого Чимин пригласил для пущей убедительности перед журналистами. Врач выглядел напуганным, он нервно озирался по сторонам, то и дело бросая испуганные взгляды на Чонгука. Чонгук едва заметно кивнул ему. Кан-у побелел как мел. Он знал, что Чонгук в курсе всего. Чонгук не угрожал ему, он не звонил ему — он просто один раз встретился с ним взглядом в коридоре компании три дня назад, и этого было достаточно, чтобы врач понял: его жизнь разрушена, если он не сделает то, что потребует от него Чонгук. Чонгук подошел к съемочной группе. Всё шло по сценарию Чимина. — Готовы? — крикнул фотограф. — Чонгук, обними Чимина. Вот так, ближе! Положи руку ему на живот! Чонгук исполнил всё до мелочей. Он притянул Чимина к себе, положив руку на его живот, и даже выдавил ту самую, «счастливую» улыбку, которая выглядела настолько правдоподобно, что Чимин довольно прикрыл глаза. Никто из присутствующих не видел, что в этот момент, когда рука Чонгука лежала на животе Чимина, его пальцы слегка сжались. Чимин этого не заметил, ослепленный вспышками камер. Но Чонгук знал: это был последний момент их «счастья». — Отлично! — восторженно крикнул фотограф. — А теперь интервью для журнала! Чонгук, скажите пару слов о будущем ребенке. Чонгук медленно повернул голову к Чимину. Вспышки камер слепили его, но он видел только расширенные от восторга глаза Чимина, который уже готовился к триумфу. — Будущее… — медленно произнес Чонгук, глядя прямо в камеру, — это то, что мы строим сами. И иногда мы сами выбираем, каким оно будет. Он сделал паузу, и в этой тишине, возникшей на площадке, вдруг стало очень холодно. Чонгук почувствовал, что пришло время сдернуть маску. Слова Чонгука повисли в воздухе. Чимин, уверенный, что это лишь часть «сценария» покорности, едва заметно усмехнулся и прильнул к нему ближе, нашептывая на ухо так, чтобы микрофоны не уловили: — Хорошо идешь, Чонгук. Не испорть финал. Когда объявишь о передаче акций моему фонду после интервью, я, может быть, даже позволю тебе увидеться с Юнги... разок. Чимин не заметил, как в тот же миг улыбка Чонгука стала на миллиметр уже, а в глазах на мгновение мелькнул холод, от которого даже у опытного фотографа, стоящего в пяти метрах, невольно пробежали мурашки. Чонгук не ответил. Он просто перевел взгляд на врача, который стоял в тени софитов, сжимая в кармане мобильный телефон. Чонгук знал, что в этот телефон только что пришло уведомление. Его собственная служба безопасности начала «слив» первой порции данных — не компромата, а мелких несостыковок в отчетности, которые сейчас, в режиме реального времени, начали всплывать на планшетах ключевых акционеров и журналистов, присутствующих здесь же, в зале. — Чонгук, мы ждем! — поторопил его интервьюер, ожидая красивой истории о любви и наследниках. Чимин подался вперед, с наслаждением предвкушая, как сейчас весь мир услышит, что глава корпорации Чон полностью принадлежит ему. Он был так уверен в том, что держит ситуацию под контролем, что не заметил, как в зале стало подозрительно тихо. Смартфоны журналистов начали вибрировать один за другим. Чонгук медленно убрал руку с живота Чимина. Это движение было почти демонстративным — ленивым, тяжелым. Он повернулся к Чимину всем корпусом. Его лицо по-прежнему выражало ту самую «покорность», но в голосе, когда он заговорил, появилась сталь, едва слышная, но отчетливая. — Ты хочешь услышать историю, Чимин? — Чонгук позволил себе легкую, почти отеческую улыбку, от которой у Чимина по спине пробежал неприятный холодок. — О том, как строится будущее? Чимин нервно дернул плечом. Он чувствовал, что что-то идет не так, что атмосфера в зале изменилась. Журналисты больше не смотрели на его «живот» — они смотрели на экраны своих телефонов, и на их лицах читалось изумление, сменяющееся хищным интересом. — Да… — неуверенно отозвался Чимин, уже не так уверенно поглаживая себя по талии. — Давай, расскажи им. Чонгук сделал шаг назад, отстраняясь от Чимина. Теперь, когда между ними было расстояние, он перестал скрывать свою истинную осанку — широкую, властную, уверенную. Он больше не был «сломленным». Он был хищником, который закончил играть с добычей. — Знаешь, — произнес Чонгук, глядя уже не на камеру, а прямо в глаза Чимину, — всякая ложь имеет свой срок годности. Но самая красивая ложь — та, которая позволяет лжецу самому вырыть себе могилу. Чимин побледнел. Он обернулся к залу и увидел, что главный редактор журнала, который должен был печатать их интервью, стоит с выражением крайнего шока, перешептываясь с помощником. Врач в углу площадки просто развернулся и попытался незаметно выйти, но путь ему перегородили люди Чонгука. — Чонгук, что ты… — голос Чимина дрогнул. Он попытался схватить Чонгука за руку, но тот отступил, словно от прокаженного. — Мы еще даже не начали, Чимин, — прошептал Чонгук, и в этом шепоте было столько предвкушения, что Чимин отшатнулся. — Ты ведь так хотел, чтобы я был рядом, когда ты объявишь обо всем миру? Что ж, я здесь. И мир сейчас узнает всё. В этот момент в зале погас основной свет софитов, и на огромном экране, предназначенном для демонстрации «счастливых кадров», всплыл документ. Не отчет компании. А первая страница личного дела врача с подписью о фальсификации, за которой следовали скриншоты транзакций Чимина. Чимин замер. Он понял: всё закончилось. Но Чонгук даже не посмотрел на него. Он развернулся к притихшим журналистам и начал свою речь, голос его звучал твердо и безжалостно. В студии воцарилась гробовая тишина. На огромном экране за спиной Чонгука крупным планом высветилась не справка, а личная переписка врача с Чимином, где тот в деталях обсуждал, как лучше «сыграть» перед альфой. Чимин стоял в центре площадки, как вкопанный. Его лицо, еще минуту назад сияющее от предвкушения славы, превратилось в маску абсолютного ужаса. Он метался взглядом от экрана к Чонгуку, не в силах вымолвить ни слова. — Как… — прошептал он, его голос был едва слышен. — Откуда ты… ты же был сломлен. Ты верил мне каждый день… Чонгук медленно подошел к нему. Теперь, когда маска была сброшена, его взгляд был острым, хищным, пропитанным тем самым азартом, который он прятал все эти недели. — Верил? — Чонгук рассмеялся, и этот смех прозвучал как удар хлыста. — Чимин, ты так хотел обладать мной, что совершенно перестал видеть реальность. Ты был настолько одержим идеей заполучить меня целиком, запереть в своих сетях, что не заметил главного. Чонгук подошел к нему совсем близко, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Я узнал правду в тот же миг, как ты назвал мне имя своего «врача». Кан-у был моим должником еще пять лет назад. Я знал, на что он способен, и знал, что за деньги он продаст даже собственную мать. Стоило тебе упомянуть его, как я понял: ты готовишь сцену. Чимин вздрогнул, его глаза расширились от осознания того, насколько глубоко он провалился. — И ты… ты всё это время… — начал Чимин, но Чонгук перебил его, наклонившись к самому его уху. — А теперь похвали меня, Чимин, — прошептал Чонгук, и в его голосе сквозила извращенная гордость. — Я же отлично играл свою роль, не так ли? Разве ты хоть на секунду усомнился, что я действительно «сломлен»? Я ведь почти убедил тебя, что без Юнги я — ничто, да? Я исправно ходил на твои приемы, терпел твой парфюм, позволял тебе касаться себя… Я был идеальной марионеткой в твоих руках, которую ты так отчаянно хотел покорить. Чимин пошатнулся. До него дошло: всё это время, пока он упивался своей властью над Чонгуком, Чонгук упивался тем, как легко он водит Чимина за нос. Чонгук не просто знал — он «кушал» этот спектакль, наслаждаясь каждой секундой своей блестящей игры. — Ты не хотел моих акций, — продолжал Чонгук, уже громко, чтобы все журналисты слышали каждое его слово. — Тебе нужен был я. Мое внимание, моя покорность, мое тело, моя жизнь. Ты хотел стать тем, кому я принадлежу. Что ж, поздравляю, Чимин. Ты получил всё моё внимание. Прямо сейчас, в эту самую минуту, весь мир смотрит, как ты проигрываешь мне в моей же игре. Чонгук отошел, оглядывая поверженного Чимина с легкой, почти снисходительной усмешкой. — Ты проиграл не потому, что был недостаточно хитер, — заключил Чонгук, поправляя запонку. — А потому, что ты поверил в собственную ложь. А я никогда не верил в нее. Я просто ждал, когда ты в ней утонешь. Чимин стоял, судорожно хватая ртом воздух. Его губы дрожали, а глаза, в которых еще недавно светилась жажда обладания, теперь были пусты. — Но ты… ты позволял мне… — прошептал Чимин, делая шаг вперед, словно пытаясь найти опору в разрушающейся реальности. — Ты был рядом. Ты выполнял мои желания. Ты развелся с Юнги… ты же дал мне надежду! Чонгук рассмеялся — холодным, сухим смехом, от которого по залу пошли мурашки. Он развернулся к Чимину, и в его взгляде читалось абсолютное равнодушие. — Я никогда, ни на секунду не давал тебе надежд, Чимин, — отрезал он, и каждое слово звучало как высеченное в камне. — Ты сам выдумал эту близость, потому что тебе так было удобно. Ты принял мою вежливость за слабость, а мою отстраненность — за тайную привязанность. Я никогда не обещал быть «рядом». Я лишь терпел твое присутствие, пока собирал доказательства твоей низости. Чонгук сделал шаг к нему, заставляя Чимина попятиться к свету софитов. — А что касается Юнги… — Чонгук на мгновение прищурился, и в его глазах промелькнула тень, которую он не скрыл. — Юнги — единственный человек в этой истории, который обладал тем, чего у тебя никогда не будет: достоинством. Я никогда не давал тебе повода думать, что ты можешь занять его место. Ты был лишь временной помехой, раздражающим фактором, который я должен был устранить. И ты сам пришел ко мне, чтобы помочь мне с этим. Развод с ним был моим решением, чтобы защитить его от твоих грязных игр, а вовсе не приглашением для тебя. Чонгук окинул взглядом притихший зал, где журналисты уже не скрывали своих ехидных ухмылок. — Ты думал, что разыгрываешь карту «любовника», — Чонгук снова перевел взгляд на Чимина, — но на деле ты был лишь бесплатным дополнением к моим рабочим будням. Я наблюдал за тобой, как за насекомым под стеклом, ожидая, когда ты наконец покажешь свой истинный оскал. И ты показал. Чимин закрыл лицо руками, не в силах вынести тяжести правды. Его «идеальный» мир, где он был любим и властен, рассыпался в прах. — Запомни раз и навсегда, — Чонгук наклонился к самому его уху, его голос стал вкрадчивым, почти интимным, что пугало больше любого крика. — Я управляю империей, Чимин. Мой разум — это инструмент, который не знает сбоев. И я никогда не путаю правду с иллюзиями, как бы сильно ты ни пытался их подменить. Я различаю ложь с первого вздоха. Ты проиграл не потому, что был слаб, а потому что с самого начала пытался играть в лиге, где правила устанавливаю я. Чонгук выпрямился, поправил манжеты и больше не удостоил Чимина даже взглядом. Он был безупречен в своем величии. — Съемка окончена, — холодно бросил он, обращаясь к съемочной группе. — Можете сворачиваться. Здесь больше нечего снимать. Он уверенно зашагал к выходу, оставляя Чимина в центре пустого, холодного света прожекторов. Теперь Чимин был не просто повержен — он был стерт. Он остался один в тишине студии, осознавая, что Чонгук никогда не был «его». Он всегда принадлежал самому себе, а Юнги навсегда остался тем, кого Чонгук оберегал даже в их разлуке. В это же время, в квартире на другом конце города, Юнги сидел в глубоком кресле, не отрывая глаз от экрана телевизора. В эфире шло экстренное включение со съемочной площадки, которое транслировали все ведущие каналы. Когда он увидел лицо Чимина, искаженное ужасом, и услышал ледяной, властный голос Чонгука, у него перехватило дыхание. Он смотрел, как Чонгук — его Чонгук, которого он считал сломленным и холодным — с пугающей точностью разбирает каждую деталь лжи. Юнги слушал признание Чонгука о том, что развод был лишь способом защитить его, и видел, как тот хладнокровно уничтожает репутацию Пака. Юнги чувствовал, как внутри него что-то меняется. Он всё это время считал, что Чонгук его предал, что его чувства были отброшены ради новой интрижки. Но сейчас, глядя на экран, он понял: все эти недели, пока он страдал в одиночестве, Чонгук вел свою опасную войну, в которой Юнги был не причиной разрыва, а тем, кого Чонгук отчаянно пытался уберечь от грязи. На экране Чонгук в последний раз холодно отстранился от Чимина, завершая свой монолог словами о том, что Юнги — единственный человек, обладающий достоинством. Юнги прижал руку к груди. В глазах защипало. Он смотрел, как Чонгук выходит из студии — свободный, властный, настоящий — и осознал, что всё это время он не перестал любить его. Он просто не знал, что эта любовь была единственным якорем, который держал Чонгука на плаву в море лжи. Тем временем в студии Чимин остался стоять один, брошенный всеми, под безжалостными вспышками камер. Он смотрел в пустоту, понимая, что Юнги сейчас смотрит на это, и что это зрелище — самое унизительное поражение, которое только можно было придумать. Чонгук вышел из здания студии. Он знал, что сейчас его покажут по всем новостям. Он знал, что Юнги увидит это. И, возможно, именно ради этого взгляда — ради того, чтобы Юнги понял правду — он и устроил этот финал. Чонгук достал телефон. На экране высветилось уведомление: «Юнги сейчас в сети». Он на мгновение задержал палец над кнопкой вызова, его взгляд, еще минуту назад ледяной, стал неожиданно мягким. Игра была окончена. Империя осталась за ним. Но теперь, когда всё лишнее было отсечено, у него осталась возможность сделать то, ради чего он терпел эти недели лицемерия — вернуться к тому, кто всегда был для него единственным. Юнги выключил телевизор, но в комнате еще долго стоял голос Чонгука, эхом отзываясь в его сердце. Он поднялся и подошел к окну. Вдалеке, на ночной дороге, показалась черная машина, которая направлялась в сторону его дома. Юнги знал: это был он. И на этот раз, после всего, что было сказано, между ними больше не оставалось недосказанности. Юнги стоял у окна, сжимая в пальцах остывшую чашку чая. Звук тормозов тяжелого автомобиля, резко остановившегося у его дома, заставил сердце пропустить удар. Он знал этот ритм, эту уверенность, с которой закрылась дверца машины. Дверь в квартиру открылась почти сразу — Юнги не закрывал её на ключ, словно подсознательно ждал, что этот день закончится именно так. Чонгук вошел в прихожую. Его вид был далек от того безупречного образа, что он транслировал в студии: галстук расслаблен, пиджак наброшен на плечи, а в глазах — тот самый огонь, который он скрывал от всего мира долгие недели. Он выглядел уставшим, но бесконечно свободным. Юнги не выдержал. Как только он увидел Чонгука, вся его сдержанность, вся выстроенная за недели оборона рухнула. Он сделал два быстрых шага навстречу и буквально бросился на Чонгука, обвивая руками его шею, вжимаясь в него всем телом. Он вцепился в ткань его рубашки так, будто хотел убедиться, что это не очередной мираж, не игра, не очередной «спектакль». Чонгук поймал его на лету, с размаху прижимая к себе, зарываясь лицом в его волосы, жадно вдыхая знакомый, родной аромат. Он держал Юнги так крепко, будто пытался восполнить каждый день их разлуки. — Ты видел… — прошептал Чонгук ему в плечо, чувствуя, как Юнги мелко дрожит. — Видел, — голос Юнги сорвался. — Я всё видел, дурак. Зачем ты позволил мне думать, что… Чонгук мягко отстранил его, держа за плечи. Он посмотрел в глаза Юнги — в них было столько боли, столько нерастраченной нежности, что у Чонгука перехватило дыхание. Он медленно опустился на одно колено прямо здесь, в прихожей. В его руках, как по волшебству, оказалась небольшая бархатная коробочка, которую он достал из внутреннего кармана пиджака — он планировал этот момент с самого начала своей «игры». — Юнги, — его голос, еще недавно звучавший как приговор для Чимина, сейчас был полон благоговения. — Весь этот фарс, вся эта ложь, которую я терпел — всё это было лишь для того, чтобы отсечь лишнее. Чтобы очистить дорогу к тому единственному, что имеет для меня смысл. Я не просто хочу, чтобы ты был рядом. Я хочу, чтобы ты официально носил моё имя, которое теперь принадлежит только тебе. Он открыл коробочку. В тусклом свете лампы сверкнуло кольцо — строгое, элегантное, вечное. — Юнги, ты станешь моим мужем официально? Ты согласен стать Чон Юнги? Юнги замер, глядя на кольцо, затем на Чонгука. Его лицо озарила та самая редкая, настоящая улыбка, ради которой Чонгук был готов перевернуть мир. — Да, — прошептал Юнги, вытирая непрошеную слезу. — Чон Юнги… это звучит как самое лучшее, что могло случиться в моей жизни. Чонгук надел кольцо на его палец и поднялся, тут же снова заключая Юнги в объятия, целуя его — сначала осторожно, пробуя на вкус, а затем всё более требовательно и страстно, стирая все те недели тишины, холода и чужих людей. В доме Чонгука царил покой, но город за окном уже не был для него безопасным местом. Чимин сидел в салоне старого, неприметного автомобиля, припаркованного в двух кварталах от особняка. Он не пил, не курил — он просто смотрел на светящиеся окна спальни, где два силуэта слились в одно целое. Его взгляд был пуст, но в этой пустоте вызревала тьма. Он больше не хотел акций. Он не хотел власти. Он хотел лишь одного — чтобы Чонгук почувствовал ту же ледяную пустоту, какую сейчас ощущал он сам. Чимин медленно повернул ключ зажигания, и двигатель тихо заурчал. Его рука легла на рычаг переключения передач. В голове пульсировала только одна мысль: «Если ты не можешь быть моим, ты не будешь ничьим. А если Юнги — твой единственный якорь, я просто перережу этот канат». Он взглянул на пассажирское сиденье, где лежал конверт с документами на аренду автомобиля и данные о маршруте, по которому Юнги каждое утро добирался до работы. Чимин знал: Чонгук — мастер стратегии, но он привык сражаться в мире бизнеса, где есть правила. Чимин же решил выйти за пределы игры. — Скоро, Юнги, — прошептал Чимин, и его голос был холоднее зимнего ветра. — Очень скоро ты перестанешь быть единственным, что греет его сердце. И тогда Чонгук узнает, что такое настоящая потеря. Чимин нажал на газ, и машина бесшумно растворилась в ночи, унося с собой угрозу, которую пока никто не замечал.