Какова твоя плоть на вкус?...

      Невский кое-как присев на кровать и осматривался. Он боялся даже начать разговор. Боялся что перед ним не тот о ком он думает. Руки нервно теребили плед, который ещё находился на Ленинграде.       Московский же убрав перчатки на край кровати, посмотрел на Александра, смотря ему в глаза, но не встречая ответного взора. Москва хотел схватить, выпытать слова, что тот бубнили на Немецком, но не мог более так двигаться. Слишком много боли и страданий он нанёс своему возлюбленному.       Александр вздрогнул, когда крепкие руки обвились вокруг его тела в объятье. Нежно, тепло и с еле проявляемой любовью. Саша посмотрел на Михаила, увидев как тот тянется к нему, а после аккуратно взял его лицо в свои ладони, а после еле ощутимо поцеловал в губы. Московский не ожидая ответной любви, поднял голову на лицо Северной Столицы, ранее взгляд он прятал в груди Невского.       Столкнувшись взглядами, были видны осколки сломленных надежд, мечты что не были рассказаны, чувства что были глубоко загнаны внутри.       Ленинград видел во взгляде Москвы загнанное в глубь нутра чувства вины, беспокойства и слепой любви. Московский выбросил эти чувства, и осколки надежд ответили на немой вопрос Саши. Михаил надеялся, что без тех чувств не изменит отношения со своей Северной Зарёй.. Но ошибся.       Жестокость и ненависть взяли над ним контроль. Заставляли держать руки чистыми, не окутанные кровью. Но не всегда так выходило, и его переполнял гнев из-за этого. Гнев занял место нежности, любви и верности. А жестокость переполняло все его жилки крови. Кровавые путы слепили его, твердили как поступить, требовали полного контроля.       Но в моментах резко замолкали и появлялся другой, кто требовал и твердил. Тот кто более в разумном состоянии, тот кто как зверь был готов выть и сражаться, лишь никому больше никогда не стало больно.       Москва вскинул свой взор, на все те чувства и слова, что не высказаны устами и скрытыми Ленинградом. Всё тот же страх, непонимание, отверженность и голод, что царили над сознанием. Ещё уцелевшие зеркала надежд, говорили, словно их спросили. Говорили о том, что Александр каждый Божий день любил Москву, и любовь всё ещё присутствовала в нём, не глохла, не тлела, не исчезала. Оставалась и ждала момента что бы проявиться.       Но получая в своё хрупкое сердце ножи, копья и пули, наконец затихла, перестала высовываться. И место любви занял страх, тот что получал меньше любви, но отстранялся от возлюбленного. Голод, что подпитывал крики страха, заставлял идти куда угодно, но не за помощью, утверждая, что помощи нигде не будет.       Московский загнался сомнениями, ведь он думал, что голод давно пропал в душе, нутре и глазах Ленинграда. Но он так же ошибался.       Лежали они ещё так пол минуты, пока Александр не прижал Михаила к себе сильнее, легонько целуя в губы. Ответ получался лёгким, нежным, словно Столица боялся сломить тело под собой. А после поцелуй стал жарче, голоднее, стараясь наверстать упущенное. Но любовь мелькала в поцелуях, проявлялась в языке, что пытался войти в чужой рот.       Наконец впустив Михаила, поцелуй наконец стал таким, каким являлся раньше, полный скрытой любви, ласки и желанием проявить извинения. Целовались двое Городов долго, а после отстранились друг от друга. Во царила небольшая тишина. Москва устало лежал на груди Ленинграда, получая поглаживая по голове, а Северная Столица поправляла волосы на голове самой Столицы.       Момент был домашним и наконец спокойным. Как думал Москва. Он не ощущал за своей спиной чужих взглядов, не чувствовал прицелов на своей голове с дальних кустов, не видел в чужих глазах намёк на предательство. Но это ощущение было лишь в одну сторону.       Ленинград всё так же чувствовал голод и неприятное покалывание в шеи и спине от ночной вспышки гнева. Прикрыв глаза Александр задумался, и начал слышать чужой голос, призывающий укусить Михаила, укусить до крови, схватить его так крепко как только мог, заставить страдать точно так же, как Московский заставил его страдать. Но слабость была слишком сильна сейчас. Но и нарушать хоть и тягучее, но спокойствие не хотелось.       Откинувшись на подушку, Невский лёг, поглаживая Московского по голове, и опять прикрыл глаза, заставляя себя уснуть. Москва хоть и не спал, но явно готов был, после того как заснёт Ленинград. И спустя мгновения те заснули, без слёз, без криков, лишь с выглянувшей любовью, что скоро скроется.

Всё тот же стол, стулья, квартирка.

И двое Немцев, что стояли над слабым и беспомощным телом Невского.

      Те всё ещё невнятно шептались за спиной, явно думая что делать с пленником. Саша просто сидел и чувствовал как тело пронзает множество боли, голод, заставлял скрутиться и прикрыть живот, но Невский держался.       Вскоре когда шептание Немцев прекратилось, то Берхард схватил Александра за руку и потащил на выход из комнаты, прошипев:        - Убить тебя не можем, а пытка, что готова была дать тебе спокойствие не сработала. Тогда Вильям займётся тобой. - Берлин процедил сквозь зубы.       После мгновение и Александр уже валялся на полу прохладной комнаты. А далее резкий жар, после невыносимая боль. Его облили кипятком, что немного остыл. А далее прошёлся град ударов по животу. А далее просто избиение, волосы рвали, а после давили глаза, напоминая адскую боль, когда ещё была революция.       Немцы же смеялись и получали удовольствия от страданий Русского. Это длилось мучительно долго. Слишком долго. Кровь лилась активно, заливая пол. Зрение, что и так и не оправилось после краха Империи, стало становиться хуже, пока наконец слепая плёнка опять не накрыла глаза Александра. А после...

Выстрел.

      Кёнисберг болезненно прошипел, отдёргиваясь от Города, а далее смотря в сторону выхода, увидели оба Немца уже несущегося к Берхарду и Вильяму Кроштант, что вонзил шпиль в живот Берхарду, тяжело дыша. А после предательский щелчок, напоминая что патронов нет.       Крепость понимая в какой они ситуации, быстро вытащил шпиль, а после резанул обоих Немцев по рукам и схватив Ленинград из последних сил рванул на выход, к поспевающим солдатам, что обещали задержать агрессоров.       Мутная плёнка накрывала разум Александра. Опять слепота, боль и предательство на душе. Но он тащился за своим совёнком, полагаясь на Кронштадт. Сзади были слышны возгласы Немцев, а после выстрелы. Кто выжил, кто мёртв Александр понять с лёгкостью мог. Одного солдата убили, другого видимо ранили, но те не отступали.       И входная дверь уже была позади. Её вскрыли ломом, пока Берлин и Кёнисберг получали удовольствия от пыток. А после и злосчастное здание уже было позади. Город и Пригород бежали по улицам, заваливших снегом, но шли. Крепость на острове пробивался сквозь снег, а за ним Ленинград.       - Петенька!.. Брось меня, я переживу!... Иди к своим.. Я не готов терять тебя.. - Тихо вымолвил Александр.       - Совсем с голодухи умом рухнул!? - Обеспокоено и жаргонно ответил Кронштадт, продолжая тащить за собой Невского.       Так бежали те недолго, а после остались где-то в местечке, где ни Немец не сунется, ни снаряд не достанет. Крепость усадил Александра на пол, а после крепок обнял, чуть сломленным голосом отвечая:       - Я как узнал, что ты резко пропал, а в последний раз тебя видели с каким-то мужчиной, я сразу же к тебе рванул! - Словно птичий лепет нёсся из уст Петра.       На что Крепость получил бережливые похлопывания по плечу и спине, а далее нежный голос ответил, прижимая Пригород к себе:       - Ты же мой морской совёнок, только ночью работаешь, не так ли? - С заботой проговорил Город, а после добавил - Как я рад что ты жив... Не знаешь как другие? -       - Не знаю... Но слышал, что Петрозаводск и Выборг под оккупацией финнов.. - с досадой ответил Кронштадт - Если б я мог.. Если б я был бы чуть сильнее... - чуть не плача ответил Крепость, чуть дрожа       Ленинград успокаивающе поглаживал по спине и голове Кронштадт, зная что тот чувствует, а после прижал его к себе посильнее, говоря что тот не виноват и вскоре всё наладиться. Прикрыв глаза Невский будто опять провалился в сон.       Сквозь плёнки можно услышать тихие, невзрачные возгласы. Будто кто-то спорил, и явно было понятно что двумя людьми не ограничились. Заставив открыть глаза, Александр кое-как проснулся. Интересно же было...

Не было ни голода, ни холода.

А только его родная квартира, где он остался с Москвой в объятьях.

      "КАКОГО ЧЁРТА ТЫ ТУТ ЗАБЫЛ!?"

            "А ТЕБЯ ВООБЩЕ ВОЛНУЕТ ТО ЧТО Я ТУТ ЗАБЫЛ!?"      

"ОБА УГОМОНИТЕСЬ"                                          

      Возгласы были разные, но явно агрессивные. Слабо поднявшись на локтях, а после присел. Тяжело выдохнув, тот встал на ватные ноги, чуть не падая. Зрение будто отключили на несколько секунд, пока картинка из черноты не стала проявляться, а зрение фокусироваться.       Когда же стоять можно было хоть как-то возможно и были силы и возможности идти. Ходьба была неуверенной, по этому шаги были почти неслышными, сопровождаясь лишь тихим шарканьем. Облокотившись на стенку и наконец добравшись до двери, легонько толкнул её, из-за чего тут же пожалел.       В Александра прилетела кружка, а после ударила и полностью разломала его хрупкую стойку, заставляя упасть и возобновила боль.       Все пятеро, что стояли в прохожей замерли. Двое знакомых совёнка и трое Московских. Распознание шло в разы сложнее, ведь валяясь на полу прикрывая лицо и получая жжение от боли и осколков, полностью дезориентируя.       По тому как кто-то быстро подошёл и даже не тратя время на то, что бы присесть, будто на ходу на колени вставая, аккуратно приподнял голову и грудь Александра. Взглянув на того, кто бросился на помощь и фокусируясь на нём, Саша быстро распознал свою Софьюшку. Гатчина прижимала к себе Город, язвительно что-то крича на Московского старшего, что застыл смотря на своего возлюбленного       Химки же орёт на Гатчину. Мытищи что стоял рядом, пихнул его в плечо, выражая негодование. А рядом был Кронштандт, который ухватился за попавшийся журнал и замахнулся да бы ударить москвят. На что получил удар от Московского, который шипел что бы все успокоились.       Этот удар Ленинград видел чётче чем через очки. Силы резко появились и встав, на удивление всем, на ноги. Подошёл к Москве и замахнувшись ударил прямо в челюсть. Голова Михаила дёрнулась и тот даже не успев среагировать, как его схватили за одежду, а после с ненавистью проговорил:       - Ещё раз посмеешь ударить моих совят, я лично возьму топор и отрублю тебе руку. - смотря в глаза с ненавистью.       Только вот тело даже стоять не давало, а после подкосившись, Александр чуть не рухнул. Москва быстро подхватил его и тяфкнув на Химки, поспешил в спальню. Уложив на кровать Сашу, Москва поспешил вернуть в коридор, где уже начали сражаться Кронштадт и Химки. Софья с Мытищами пытались их разнять, но всё без результата. Лишь когда Столица появился, только тогда наконец угас пыл мальчишек.       Кронштадт бился с Данилой из-за их резкого разногласия. Он недолюбливал этого избалованного мальчика, и терпеть не мог тот факт, что тот лезет к их Северной Столице за лаской. У него же свой отец есть!       А Химки не только из-за своего скверного характера сражался, но так же сражался и за место под крылом Александра. Он считал, что Крепость выталкивает его из-под тёплого и мягкого крыла, прямо под дождь.       Софья же устала от поведения Химок, но негодование своё не говорила в слух и даже удивлялась тому, что Ленинград к нему относится как второй отец, по этому та ещё стала и следить за Москвой, явно что-то подозревая.       Мытищи же игнорировал поведение брата, но он был готов и грязь выпить и сквозь землю провалиться если из-за них поссорятся Столица и Северная. Ведь тёплого крыла ему тоже хотелось ощутить, хотелось знать, что даже если выгонят из дома его всегда где-то ждут. Даже если ему тут не была места...       Химки и Мытищи тут же вернулись в Ленинград как только узнали, что Москвы на месте нет. Боясь за жизнь своего дяди, боялись лишиться местечка под уютом и добротой возле Александра. Возможно они просто бояться потерять того, кто стал заменой их вечно работающего отца.       Кронштадт как только Москвы вышел из спальни поспешил в неё, да бы проведать Город. Гатчина вздрогнув поспешила следом, а там уже и москвята. Недовольный данным раскладом Михаил, решил пронаблюдать за Пригородами в дверном проходе.       Софья накинулась на Александра, который вставал на локти, обратно падая на кровать. Кронштадт же стоял рядом и вечно шипел на Химки, да бы тот не подходил. Химки же в своё время в ответ шипел на Кронштадт. И моргнуть никто не успел как у них уже словесная перепалка. Мытищи же подошёл к невскому и проверил его, беспокоясь.       Когда Пригород Ленинграда наконец слезла с брата, то тот присел и окликнул что Крепость, что москвёнка. Те встали по стойке смирно, ожидая выговор или же наказания. Но ничего не последовало, а лишь немой жест приглашающий к Городу.       Кронштадт тут же рванул в объятья Невского и крепко его обнял. А Химки хоть и не сразу, но не уступил потенциальному врагу. И вскоре оба Пригорода были в мягких, хоть и слабых объятьях Северной Столицы.       Гатчина обняла Город с боку, прижимаясь, точно так же как и Мытищи. Тоже желая тёплых объятий.       А Москва лишь наблюдал и на лице появилась неловкая улыбка. Теперь он знает кому сбагривать своих отпрысков.