Осколки памяти

Квартира Гермионы находилась в магловском районе на севере Лондона — небольшой, но уютный дом на две спальни, доставшийся ей от бабушки. Здесь не было летучих порошковых сетей, магических портретов и прочей волшебной атрибутики, которую она намеренно оставила за порогом. Только книги, приглушённый свет торшеров, старый камин, который она разжигала самыми обычными спичками, и тишина. Та самая тишина, которую она ценила больше всего после бесконечного шума Министерства. Сегодня тишина закончилась. — Две спальни, — произнёс Малфой, оглядывая гостиную. Он стоял посреди комнаты и с любопытством разглядывал корешки книг на полках. — Я ожидал чего-то более... гриффиндорского. — Это как? — Красные знамёна. Портрет Макгонагалл в парадной раме. Кружка с надписью «Лучший староста». — Кружка есть, но она спрятана, — сухо ответила Гермиона, снимая мокрую мантию и вешая её на спинку стула. — И если ты продолжишь осматривать мою квартиру как музейный экспонат, я передумаю насчёт сотрудничества. — Не передумаешь. Ты слишком ответственная. Она проигнорировала это замечание, хотя внутри что-то неприятно кольнуло. Неужели она настолько предсказуема? Или он просто умеет читать людей лучше, чем ей хотелось бы? — Садись, — Гермиона кивнула на диван у камина и сама опустилась в кресло напротив. Дневник Блэквуда лёг на журнальный столик между ними — тяжёлый, тёмный, пульсирующий едва заметным алым свечением. — Рассказывай. Всё, что знаешь про этого Блэквуда. Малфой опустился на диван. Сделал он это с той естественной грацией, которая выдавала в нём аристократическое воспитание, — спина прямая, движения плавные, ни одного лишнего жеста. Но при этом он выглядел уставшим: тени под глазами, волосы всё ещё влажные после дождя, и на скулах проступила бледность, которой она не замечала раньше. — Эразмус Блэквуд, — начал он, откинувшись на спинку дивана, — родился в тысяча шестьсот сорок втором году. Учился в Хогвартсе, факультет Слизерин. Уже на пятом курсе его работы по ментальной магии признали опасными, и Министерство наложило запрет на дальнейшие исследования. Это его не остановило. — Типично. — Более чем. Он ушёл в подполье и продолжил эксперименты. Считал, что память — это не свойство души, а ресурс. Что её можно отделить, как кровь от тела, и использовать. Представь: ты можешь забрать у человека всё, что он знает о заклинании, зелье, древнем языке. Ему не нужно учиться — достаточно просто вложить память в голову. Гермиона поморщилась: — Это же нарушает саму суть магии. Обучение — это путь, опыт, ошибки. Нельзя просто... — Ты говоришь как истинная гриффиндорка, — перебил он беззлобно. — Для Блэквуда это была лишь техническая задача. И он её решил. Почти. Проблема оказалась в том, что извлечённые воспоминания начинали... портиться. Как вынутое из тела сердце, они умирали без носителя. Тогда он создал сосуд. — Какой сосуд? Малфой перевёл взгляд на дневник, лежащий между ними. — Думаю, мы смотрим на него прямо сейчас. Гермиона опустила глаза. Кожа переплёта была неровной, пористой, с тёмными прожилками. При дневном свете она, возможно, выглядела бы просто старой. При свете камина казалась почти живой. Алый пульс под застёжками замедлялся и ускорялся, словно дыхание. — То есть эта книга — не просто дневник, — медленно проговорила она. — Это хранилище. Блэквуд записывал в неё свои опыты, но сама она создана для того, чтобы удерживать чужую память. И судя по пульсации, она до сих пор не пуста. В комнате повисла тишина. Гермиона смотрела на фолиант и чувствовала, как внутри разрастается холодное, липкое чувство тревоги. Где-то там, под тёмной обложкой, могли быть заключены чужие жизни. Чьи-то воспоминания о первой любви, о детстве, о заклинаниях, выученных с таким трудом. Вырванные. Украденные. — Нужно понять, кто именно это делает сейчас, — сказала она твёрдо. — И остановить его. — Согласен. Только есть одно «но». — Какое? Малфой подался вперёд, опершись локтями о колени. Теперь они сидели близко — ближе, чем требовала ситуация. Гермиона заметила это краем сознания, но не отодвинулась. — Тот, кто был в библиотеке, знает, что мы нашли дневник. И знает, кто мы. А значит, следующего шага будут ждать не только от нас — его будут ждать от них. — Ты предлагаешь действовать быстро? — Я предлагаю действовать нестандартно. Он выдержал паузу, и Гермиона вдруг поняла: он уже что-то придумал. Уже просчитал. Уже выстроил в голове схему, которую ей ещё предстояло разгадать. — Говори, — потребовала она. — Дневник реагирует на магию памяти. Если мы хотим узнать, кто за этим стоит, нужно заставить артефакт показать нам того, кто его активировал в последний раз. Это как магический отпечаток. Он всегда остаётся. — Я не слышала о таких чарах. — Потому что они нелегальны, Грейнджер, — уголок его губ дёрнулся в усмешке. — Добро пожаловать в мир тёмной магии. Он гораздо шире, чем вам рассказывали в школе. Гермиона закусила губу. Внутри боролись два инстинкта: первый — законницы, привыкшей действовать строго по протоколу, и второй — следователя, который понимал: в этом деле протокол не работает. — Что нужно для ритуала? — Три вещи: сам дневник, кровь того, кто хочет его открыть, и искреннее намерение. — Намерение? — Магия Блэквуда построена на воле. Артефакт не подчинится тому, кто сомневается. Она посмотрела на дневник. Алый пульс стал чаще — словно книга чувствовала, что о ней говорят. — Я сделаю это. — Уверена? — Ты же сам сказал: я слишком ответственная. Малфой внимательно посмотрел на неё. Долгим, тяжёлым взглядом, в котором не было привычной иронии. Только что-то другое — то, чему Гермиона не могла подобрать названия. — Тогда готовься, — сказал он тихо. — И сними платок. Кровь берут из пальца. --- Ритуал начался в полночь. Гермиона никогда не думала, что будет проводить тёмный магический обряд в собственной гостиной, сидя на полу напротив Драко Малфоя, в круге из меловых рун и свечного воска. Но вот она здесь — с серебряным ножом в руке и сердцем, колотящимся где-то у горла. Малфой чертил руны с той же уверенностью, с какой другие люди заваривают чай. Движения точные, выверенные, ни одного лишнего штриха. Гермиона невольно засмотрелась на его руки — длинные пальцы, тонкие запястья, едва заметный шрам у основания большого пальца. Она никогда не спрашивала, откуда он взялся. — Не отвлекайся, — бросил он, не поднимая глаз. — Ритуал требует концентрации обоих участников. — Я не отвлекаюсь. — Конечно. Именно поэтому ты пялишься на мои руки последние десять секунд. Щёки вспыхнули, и Гермиона мысленно прокляла его наблюдательность. — Я изучала руны. Это профессиональный интерес. — Разумеется. Просто работа. Она не ответила — лишь взяла нож и, коротко выдохнув, сделала небольшой надрез на подушечке безымянного пальца. Капля крови упала на обложку дневника. Ничего не произошло. — Нужно намерение, — напомнил Малфой. — Не просто кровь. Ты должна захотеть. — Я хочу. — Нет. Ты думаешь, что хочешь. А нужно по-настоящему. Вспомни, зачем ты здесь. Вспомни жертв. Вспомни людей, которые потеряли часть себя. Это не расследование, Грейнджер. Это их жизни. Гермиона закрыла глаза. Перед внутренним взором встали лица. Стивен Марчбэнкс — волшебник на пенсии, который забыл лицо покойной жены. Эллиота Пруэтта — молодого служащего Гринготтса, который не помнил последние три дня перед ограблением собственного хранилища. Молли Примроуз — маглорождённую ведьму, которая пришла в Министерство в слезах, потому что не могла вспомнить, как зовут её дочь. Они все смотрели на неё. Ждали. И она захотела. По-настоящему. Яростно. До дрожи в кончиках пальцев. Дневник вздрогнул. Алый свет вспыхнул ярче, залил всю комнату, ударил в стены багровыми тенями. Застёжки на обложке щёлкнули и разошлись, страницы начали перелистываться сами собой — быстро, как при сильном ветре. Гермиона увидела строчки, формулы, рисунки, чьи-то лица, запечатлённые в пергаменте, — и вдруг всё остановилось. Над дневником поднялось серебристое облако. Оно закружилось, уплотнилось, обрело форму. Человек. Высокий силуэт в плаще. Капюшон. Лицо скрыто, видна только рука — длинные пальцы, сжимающие волшебную палочку. И перстень. Тёмный металл, крупный камень, который светился тем же алым, что и дневник. — Запомни его, — прошептал Малфой. Гермиона запомнила. Образ продержался ещё несколько секунд, а затем растаял, как дым. Свет погас. Дневник захлопнулся с глухим стуком. В комнате снова стало тихо, только в камине потрескивали догорающие поленья. — Ты видел? — выдохнула она. — Видел. Перстень. Родовой артефакт, такие просто так не носят. — Ты знаешь, чей он? Малфой поднялся с пола, отряхнул мантию от меловой пыли и прошёл к окну. За стёклами по-прежнему моросил дождь, и в его сером свете его профиль казался вырезанным из мрамора. — Нет, — ответил он наконец. — Но я знаю, где искать. Существует реестр магических родовых украшений. Закрытый, доступ только у отдела артефактов Министерства. — У нас нет доступа в отдел артефактов. — У нас нет. А у меня есть, — он повернулся. — Бывший Пожиратель смерти на реабилитации с допуском к тёмным артефактам. Иногда прошлое играет на руку. Гермиона хотела возразить — сказать что-то про злоупотребление, про нарушение протокола, про то, что так нельзя, — но вместо этого просто кивнула. Потому что так было нужно. Потому что она уже сделала выбор. Может быть, ещё тогда, в библиотеке, когда схватила его за руку. Может быть, ещё раньше. — Тогда завтра утром, — сказала она, поднимаясь. — Встречаемся у Министерства. — В восемь. — В семь. — Ты вообще когда-нибудь спишь? — Редко. А ты? Он ничего не ответил — лишь бросил короткий взгляд, в котором промелькнуло что-то трудноуловимое. И направился к выходу. У двери остановился. — Грейнджер. — Что? — Ты справилась. С ритуалом. Это было... впечатляюще. Она моргнула. Это был первый комплимент, который Драко Малфой сделал ей за всю жизнь. И он явно стоил ему усилий — слова прозвучали чуть скованно, словно он сам не до конца верил, что произносит их вслух. — Спокойной ночи, Малфой. — Спокойной ночи, Грейнджер. Дверь закрылась. Гермиона осталась одна в тихой квартире, посреди рунного круга и остывающих свечей. Дневник лежал на столе — тёмный, молчаливый, но больше не чужой. Она прикоснулась к нему кончиками пальцев, уже без платка. Кожа была тёплой. Как будто книга дышала. Где-то глубоко внутри, на границе сознания, зрела простая и пугающая мысль: она больше не может остановиться. Это дело — оно уже не просто работа. Оно стало личным. --- Конец третьей главы.