Осколки памяти

Поместье Селвинов стояло на скалистом утёсе над морем — мрачное, как проклятие, и такое же древнее. Чёрные стены из дикого камня, узкие окна-бойницы, островерхие башни, вонзающиеся в низкое ноябрьское небо. Ветер с Атлантики хлестал по лицу солёными брызгами, и где-то внизу, под обрывом, глухо ревел прибой. Гермиона стояла на опушке леса, глядя на поместье сквозь пелену моросящего дождя. Рядом с ней — Гарри. Чуть поодаль — Кингсли, командовавший операцией, и дюжина авроров в полном боевом облачении. — Защита многослойная, — докладывал Кингсли, развернув магическую карту. — Внешний периметр — антиаппарационные чары. Средний — сигнальные заклинания и ловушки. Внутренний — не знаем. Туда наши сканеры не пробиваются. Возможно, там тёмная магия высшего порядка. — Внутренний периметр оставьте мне, — сказала Гермиона. Кингсли поднял бровь, но спорить не стал. За последние две недели она доказала, что способна справляться с вещами, от которых опытные авроры отступили бы. — Я иду с ней, — добавил Гарри. — Я тоже, — раздался голос из-за спин авроров, и вперёд вышел запыхавшийся Рон Уизли. — Простите за опоздание. Пришлось отпрашиваться из магазина. Джордж был не в восторге. Что я пропустил? — Всё, — мрачно ответил Гарри. — Но главное впереди. Ты уверен, что хочешь участвовать? Там не шутки. — Если там моя лучшая подруга и мой лучший друг собираются штурмовать логово психа с древними артефактами, то да. Я участвую. Гермиона обняла его — быстро, крепко, без слов. Рон чуть сжал её плечи в ответ и тихо сказал: — Мы с Гарри знаем. Про Малфоя. Не спрашивай откуда — просто знаем. И мы с тобой. У неё защипало в глазах, но времени на сантименты не было. Кингсли дал сигнал, и авроры двинулись вперёд. Внешний периметр сняли быстро — Кингсли привёз артефакт из отдела тайн, который разрывал антиаппарационные чары как паутину. Средний оказался сложнее: ловушки срабатывали одна за другой, и двоих авроров пришлось отправить обратно с лёгкими ранениями. Но к тому моменту, когда солнце начало клониться к закату, отряд стоял перед главными воротами поместья — массивными дубовыми створками, окованными почерневшим серебром. — Дальше мы, — сказала Гермиона. — Гарри, Рон — прикрываете. Кингсли — держите периметр. Если Нотт попытается бежать... — Не попытается, — раздался голос из-за ворот. — Я не бегаю от гостей. Створки распахнулись. Аластер Нотт стоял в главном зале поместья — огромном помещении с каменным полом, высокими колоннами и камином, в котором горело зелёное пламя. Он был один. Без големов, без помощников, без масок. Просто высокий, бледный человек в тёмной мантии, с палочкой в одной руке и дневником в другой. Третьим дневником Блэквуда, который пульсировал алым в такт его сердцебиению. — Вы нашли меня быстрее, чем я рассчитывал, — признал он. — Но ненамного. Я почти закончил. — Закончили что? — спросил Гарри, входя в зал с палочкой наизготовку. — Ритуал. Три дневника — три ключа. У меня только один, но я научился использовать его по-другому. Не для сбора воспоминаний — для их уничтожения. Точечного, избирательного, но очень... эффективного. Его взгляд остановился на Гермионе, и в нём было что-то новое: не фанатизм, не ярость, а спокойная, ледяная уверенность человека, который знает, что победит. — Ваш Малфой был пробным камнем. Я хотел посмотреть, как заклинание действует на сильного мага. И результат превзошёл ожидания. Он забыл не всё — только то, что было для него самым ценным. Самым личным. Самым... тёплым. — Вы чудовище, — произнесла Гермиона. — Я — учёный. А учёный не может быть чудовищем. Он просто задаёт вопросы и ищет ответы. Хотите вопрос, мисс Грейнджер? Вот он: что случится, если я направлю заклинание не на одного человека, а на толпу? На город? На всю Британию? Он поднял дневник над головой, и алое свечение залило зал. — Мир, который ничего не помнит, — прошептал он. — Мир, в котором нет ни боли, ни войны, ни страха. Я подарю его вам. Всем вам. Даже если вы этого не хотите. — Не хочу, — ответила Гермиона и подняла палочку. Всё произошло одновременно. Рон и Гарри ударили с двух сторон — оглушающие заклинания понеслись к Нотту, но тот выставил щит, и они рассыпались искрами. Гермиона рванулась вперёд — не с атакующим заклинанием, а с чем-то другим, что она подготовила заранее и хранила в памяти всю дорогу из Мунго. Контрзаклинание. Сложное, многослойное, построенное на тех же принципах, что и магия Блэквуда, но обращённое вспять. Она создавала его две ночи, сверяясь с заметками из обоих дневников, консультируясь с Кингсли и старыми архивами. Оно не могло убить. Не могло даже ранить. Оно могло только одно: вернуть украденное. — Экспроприаре мемориам! — выкрикнула она, направляя палочку на дневник. Луч золотого света сорвался с кончика и ударил в артефакт. Дневник задрожал, завибрировал, и алое свечение начало гаснуть, сменяясь золотым. Нотт вскрикнул — не от боли, а от ярости, — и попытался отдёрнуть книгу, но было поздно. Заклинание Гермионы вытягивало из дневника украденные воспоминания. Серебристые нити, сотни нитей, тысячи — они вырывались из страниц, кружились в воздухе, сталкивались, переплетались и разлетались в разные стороны, возвращаясь к своим владельцам. Где-то в Лондоне люди, потерявшие память, вдруг замирали на месте, хватались за голову, смеялись, плакали, вспоминали. Где-то в палате Святого Мунго Драко Малфой открывал глаза и чувствовал, как пустота внутри заполняется светом. — Нет! — закричал Нотт. — Вы не понимаете! Вы уничтожаете мою работу! Мою жизнь! — Ваша работа была преступлением, — ответила Гермиона, не опуская палочку. — А ваша жизнь... её будет судить Министерство. Нотт попытался ударить в ответ, но Гарри и Рон были быстрее. Два оглушающих заклинания попали в цель одновременно, и Аластер Нотт рухнул на каменный пол. Тишина. Только ветер за окнами и треск зелёного пламени в камине. Гермиона подошла к упавшему дневнику. Он лежал на полу, раскрытый, и страницы его были пусты. Чисты. Вся магия, вся тьма, все украденные жизни ушли из него, вернулись к тем, кому принадлежали. — Третий дневник, — сказала она, поднимая его. — Обезврежен. — А Нотт? — спросил Гарри, связывая бессознательное тело заклинаниями. — Будет отвечать перед Визенгамотом. За всё. В зал ворвались авроры во главе с Кингсли. Началась обычная суета: арест, осмотр поместья, изъятие артефактов. Но Гермиона уже не слушала. Она шла к выходу, сжимая в руке опустевший дневник, и перед глазами у неё стояло только одно лицо. Рон догнал её у ворот. — Ты куда? — В Мунго. — Мы с тобой. — Не надо. Я сама. — Гермиона... — он взял её за руку, и она остановилась. — Я рад. За тебя. За него. Это странно звучит, наверное, но... я правда рад. Она посмотрела на Рона — на своего первого друга, на свою первую любовь, на человека, который был рядом в самые тёмные времена, — и улыбнулась. — Спасибо, Рон. — Беги уже. Он ждёт. И она побежала. --- В палате было тихо. Драко спал — по-настоящему, глубоко, спокойно, как человек, которому больше ничего не угрожает. Мониторы над кроватью показывали ровный ритм сердца, и магический фон был чистым, без единого следа тёмного воздействия. Гермиона села на стул рядом с кроватью. Взяла его за руку. И стала ждать. Она не знала, сколько прошло времени — может быть, час, может быть, два, — когда его пальцы дрогнули. — Гермиона, — произнёс он, не открывая глаз. — Я здесь. — Ты вернулась. — Я же обещала. Он открыл глаза. Серые, ясные, живые. Он посмотрел на неё, и в этом взгляде было всё, что она боялась потерять. — Я помню, — сказал он. — Всё? — Всё. Каждое слово. Каждый взгляд. Как ты хмурилась, когда я тебя раздражал. Как ты улыбалась, когда думала, что я не вижу. Как ты закрыла меня щитом. Как ты сидела у камина и говорила, что не бросишь меня. — Он сжал её руку. — Я помню, что сказал тебе в ту ночь. И я повторю это снова. Сейчас. Потому что я не хочу терять ни минуты. — Драко... — Я люблю тебя, Гермиона Грейнджер. Я люблю тебя с того самого момента, как ты впервые посмотрела на меня не как на врага. Я люблю тебя за то, что ты — это ты. За твою ярость. За твою доброту. За твой невозможный, невыносимый, прекрасный характер. Я люблю тебя. И я хочу, чтобы ты знала это — не важно, сколько раз мне придётся это сказать. Гермиона почувствовала, как по щекам текут слёзы, и не стала их вытирать. — Я тоже тебя люблю, — сказала она. — Кажется, я поняла это где-то между библиотекой и твоим идиотским сарказмом. Или между складом и тем, как ты укрыл меня пледом. Или когда ты бросился под заклинание, которое должно было ударить в меня. Я не знаю точного момента. Но я знаю, что это правда. Он сел на кровати — медленно, ещё слабо, но решительно. Притянул её к себе. И поцеловал. Первый поцелуй, которого они ждали так долго. В нём не было ничего от войны, от старых обид, от прошлой вражды. Только тепло, и свет, и обещание будущего, которое они теперь могли построить вместе. За окнами больничной палаты занимался рассвет. Лондон просыпался, не зная, что этой ночью был спасён. Где-то в Министерстве Кингсли подписывал приказ об аресте Аластера Нотта. Где-то в Корнуолле авроры описывали тёмные артефакты из поместья Селвинов. Где-то Гарри и Рон сидели на кухне у Гермионы, пили чай и ждали новостей. А здесь, в тихой палате Святого Мунго, Драко Малфой и Гермиона Грейнджер сидели на больничной койке, взявшись за руки, и говорили о том, что теперь всё будет иначе. Потому что теперь всё было правильно.