Линия разлома/ The Fault Line

С началом второго курса Теодор Нотт заключил с собой негласное соглашение: он прекратит это бессмысленное исследование «феномена Грейнджер». В конце концов, она была лишь досадной помехой в его идеально выстроенном мире, шумом, который следовало приглушить. Они не были друзьями, не были врагами — они были случайными прохожими, чьи пути пересеклись лишь однажды в тесном коридоре поезда. Однако реальность оказалась куда коварнее его воли. Пушистая, вечно спутанная шевелюра гриффиндорки обладала странным, почти гравитационным притяжением. Как бы Теодор ни заставлял себя смотреть в сторону, его взгляд неизменно, словно по закону природы, зацеплялся за этот кудрявый хаос, где бы она ни находилась. Сначала он всерьез опасался за свой рассудок — ему казалось, что он видит её везде: в колыхании теней библиотеки, в неясных очертаниях коридоров. Но позже пришло осознание: это не безумие. Это был чистый, кристаллизованный интерес исследователя к объекту, который не вписывался ни в одну из известных ему схем. В ней напрочь отсутствовал тот выверенный, глянцевый шарм, который вдалбливали слизеринкам с колыбели. Если Пэнси Паркинсон с ранних лет знала цену шелкам и умела подбирать сочетание цветов одежды под цвет настроения, то Грейнджер, казалось, жила в измерении, где моды просто не существовало. Её истинной страстью было не отражение в зеркале, а погружение в пыльные фолианты, в ту самую древнюю магию, которую она поглощала с пугающим аппетитом. Теодор находил своего рода суровый аскетизм в её облике: идеально выглаженная мантия, строгий воротничок и , неизменно — пятнышко чернил на щеке или носу. Он был готов поставить всё состояние Ноттов на то, что в её гардеробе нет ни одной брендовой вещицы, и эта мысль, вопреки логике, вызывала у него не презрение, а странное, колючее уважение. Пока другие тратили утренние часы на сложные заклинания для укладки, Грейнджер не вела свою вечную, заведомо проигрышную войну с прической, предпочитая тратить время на то, что действительно имело вес. Однажды это столкновение миров стало неизбежным. Теодор прогуливался по внутреннему двору вместе с Блейзом Забини, когда наткнулся на сцену, достойную дешевого театрального представления. Две команды по квиддичу застыли друг напротив друга, словно две армии перед решающим боем. Пыхтящий от ярости Уизли, хмурый Поттер и Драко, чье лицо сияло самодовольством обладателя новеньких «Нимбусов-2001». Нотт и Забини остановились около колонны, наблюдая за перепалкой. Драко в своей привычной манере выплескивал яд, наслаждаясь превосходством. Но когда в разговор, полная праведного гнева, вклинилась Грейнджер, воздух в дворике, казалось, заледенел. — Заткнись, поганая грязнокровка! — выплюнул Малфой. Теодор замер. Он ожидал чего угодно — триумфа, злорадства, привычного слизеринского высокомерия. Но внутри него не шевельнулось ничего. Ни удовольствия от унижения противника, ни даже жалости. Только холодное, отстраненное наблюдение. Он заметил, как вздрогнули плечи Гермионы, как она на мгновение стала меньше, словно этот удар пришелся ей прямо в сердце. Она была на грани слез — он видел это по тому, как лихорадочно заблестели её глаза, но она осталась стоять. Стойкость в её позе была почти ощутимой.

«Опять побежит в туалет, как в прошлом году», — мелькнуло в голове Теодора, но взгляд его оставался прикован к её лицу. Затем последовал фарс. Уизли, верный своему образу рыцаря без страха и разума, выхватил сломанную палочку. Заклинание, предназначенное Драко, с громким щелчком отрикошетило в самого отправителя.Картина была поистине столько несуразной, сколько трагичной. Блейз рядом с Теодором согнулся пополам от хохота, как и остальные слизеринцы. Бедного Уизли буквально выворачивало слизнями прямо на траву. Даже некоторые гриффиндорцы не могли сдержать смешков, глядя на это нелепое зрелище. — Идиот, — негромко произнес Теодор.Его голос прозвучал сухо и скучающе. Весь этот шум, эта вульгарная жестокость Драко и тупая преданность Уизли внезапно стали ему противны. Это была просто грязь — физическая и словесная. Теодор резко развернулся, не желая больше тратить ни секунды на созерцание этого балагана. Он схватил Забини за плечо, прерывая его приступ смеха, и потащил за собой прочь из двора. Ему нужно было смыть с себя ощущение этого полудня. Но даже уходя, он чувствовал, как перед глазами всё еще стоит образ Грейнджер — дрожащей, оскорбленной, но так и не склонившей головы перед толпой смеющихся над её другом людей.

****

Гермиона сидела за столом Гриффиндора, но её тело было здесь, а мысли — далеко. Завтрак в Большом Зале, обычно наполненный звонким смехом и ароматом свежей выпечки, сегодня казался лишь фоновым шумом для её внутреннего монолога. Гарри и Рон, как всегда, увлеченно спорили о квиддиче или о чем-то столь же несущественном, их голоса проникали сквозь плотную завесу её размышлений, не задевая. Она без интереса ковырялась в тарелке с глазуньей, прокручивая в голове недавние события, словно страницы старой, тревожной книги. По всему Хогвартсу, словно вирус, распространялся шепот о Тайной комнате. Слухи, догадки, страх — всё это висло в воздухе, густое и тревожное. Открытие, что Гарри — змееуст, лишь подлило масла в огонь. Парни, одержимые жаждой приключений, загорелись желанием узнать больше о Наследнике Слизерина. А тем временем, замок уже дважды явил миру свои зловещие предупреждения: сначала окаменевшая миссис Норрис, а затем и бедный первокурсник Колин Криви. Надпись на стене, сделанная кровью, всплывала в памяти всякий раз, когда она углублялась в собственные расследования. «Тайная комната открыта. Враги наследника, трепещите». Гриффиндорке, конечно же, не терпелось разгадать все тайны этого древнего замка. Это было в её природе — не просто учиться, а докапываться до сути, до последнего винтика в механизме. Библиотека стала её вторым домом, убежищем и полем боя, где она сражалась с невежеством, лихорадочно перелистывая фолианты в поисках крупиц информации. Приготовление многокомпонентного Оборотного зелья для друзей было такой же необходимой задачей в её невидимом списке, как и разгадка самой тайны. Ей не хотелось верить, что за всем этим стоит Драко Малфой. Её логика сопротивлялась этой простой, слишком очевидной версии, основанной лишь на его принадлежности к факультету Слизерина и его родословной. Малфой был гадким, противным, особенно после того, как он обозвал её «грязнокровкой». Но Гермиона, несмотря на всю свою неприязнь, прекрасно понимала, что это не он. Не его стиль. Его злоба была открытой, демонстративной, а не такой подлой и скрытной. Знакомое чувство настигло её врасплох, словно холодный сквозняк в теплом помещении. Это было не в первый раз. Уже не первый год она ловила себя на ощущении, будто кто-то пристально следит за ней. На первом курсе это происходило редко, мимолетно, и Гермиона никогда не придавала значения этим странным, почти интуитивным ощущениям. Но сейчас… сейчас всё изменилось. Где бы она ни находилась, это чувство преследовало её, обволакивая, заставляя кожу покрываться мурашками. Ощущение было настолько постоянным, что стало частью её повседневности, но кто был этим невидимым наблюдателем, она так и не смогла понять. Брови Грейнджер медленно, но решительно сошлись к переносице. Она резко подняла голову, её взгляд, обычно сосредоточенный на чем-то, теперь метался по Большому Залу, пытаясь найти источник этого навязчивого внимания. Нельзя сказать, что она чувствовала себя в опасности, но это было крайне неуютно. Единственным местом, где она могла по-настоящему расслабиться, была её комната, где стены, казалось, защищали её от всех невидимых взглядов. Гарри и Рон, до этого увлеченные своим спором, резко замолчали. Они не могли не заметить, как странно начала себя вести их подруга, как её голова постоянно вертелась, а взгляд блуждал по залу. — Гермиона, всё в порядке? — Гарри с искренним беспокойством посмотрел на неё, ожидая, когда она наконец перестанет метаться и ответит на его вопрос. Та тяжело выдохнула, и её плечи медленно опустились, словно сбросив невидимый груз. Гермиона еще пару секунд молчала, обдумывая, как бы помягче преподнести информацию, которая её так тревожила. — Нет, Гарри, не в порядке. Я постоянно чувствую, как за мной кто-то следит, но не понимаю кто! — Как понять, следит? — Рон вклинился в разговор, наполнив рот яичницей. Даже в такой ситуации рыжий без угрызения совести продолжал жевать, и Гриффиндорку это всегда раздражало. — Так и понимать, Рон, — голос девушки снизился до шепота, она придвинулась к парням чуть ближе, словно пытаясь создать невидимый щит. — Я постоянно ощущаю на себе чей-то взгляд. В прошлом году я не придавала этому значения, потому что наблюдение было редким, мимолетным. А теперь это постоянно. Я ощущаю себя комфортно только в комнате… — Сто процентов, это Малфой… — сразу же выдвинул свой вердикт Уизли. — Не городи чепуху, Рон, — Гермиона закатила глаза. — Ему плевать на меня. Его ненависть слишком открыта, чтобы он стал заниматься такой ерундой. — Ну он же ненавидит маглорожденных, и всякое такое, — настаивал Рон. — Он хочет тебя убить, выбрал следующей жертвой, вот и следит за тобой. — А я согласен с Роном, — Гарри обернулся к столу Слизерина, где обычно сидел Драко, и грозно зыркнул в его сторону. — Это точно он… Гермиона от таких грандиозных речей лишь в очередной раз закатила глаза. Она видела, насколько глуп Рон, но никак не могла понять, почему Поттер частенько соглашался с рыжеволосым. Гарри был явно умнее, умел рассуждать логически, но, видимо, ненависть к роду Малфоев превозмогала над ним сильнее, чем здравый смысл. — Я даже не хочу это обсуждать, — девочка резко поднялась из-за стола, смерив их раздраженным взглядом. — Вы не понимаете. И, не дожидаясь ответа, она направилась к выходу из Большого Зала, оставив друзей в недоумении. Даже когда она поднялась со скамьи и быстрым шагом направилась к выходу, ощущение чужого присутствия не покидало её. Гермионе казалось, что если она резко обернется, то этот наблюдатель опять резко скорется. Мысль о том, что кто-то в этом зале может искренне желать ей смерти только из-за её происхождения, была дикой, нелепой и в то же время пугающе реальной. Она вышла из Большого зала, и эхо её собственных шагов по каменным плитам коридора показалось ей слишком громким. Остановившись на мгновение у подножия массивной лестницы, Гермиона с силой помотала каштановой копной волос, будто пытаясь физически вытряхнуть эту назойливую мывсль из своей головы. — Глупости, Грейнджер. Просто нервы, — прошептала она самой себе, и собственный голос, чуть дрогнувший, показался ей лучшим лекарством. Девушка не могла позволить страху взять верх. Страх парализует разум, а разум был её главным оружием. Сейчас не время для паранойи. У неё были дела поважнее — например, сложнейшее эссе по Трансфигурации, которое требовало предельной концентрации.

****

Теодор сидел за столом Слизерина, едва притрагиваясь к остывающему завтраку. В Большом зале стоял привычный гул, который он обычно успешно игнорировал, превращая его в фоновый шум. Но сегодня его внимание, словно по инерции, вновь было приковано к Гриффиндорскому столу. Точнее — к одной его конкретной «детали». Грейнджер. Он начал за ней наблюдать намного чаще, чем это требовалось — точнее постоянно. Каждый раз, когда та оказывалась в его поле зрения. Она выглядела скверно. Её каштановые кудри, всегда жившие своей жизнью, сегодня казались особенно непокорными, будто отражая внутренний беспорядок своей хозяйки. Теодор отметил, как она бездумно возит вилкой по тарелке. Она не ела. Она думала. И Нотт, знавший её расписание и привычки лучше, чем собственные, понимал, о чем именно. Тайная комната. Наследник. Окаменевший Криви. Теодор смотрел на неё сквозь тонкую завесу пара от своего чая, изучая её профиль. Его аналитический ум фиксировал малейшие изменения: то, как она закусывает губу, как напряжены её плечи. Он видел, как Поттер и Уизли о чем-то спорят, размахивая руками. Уизли, как обычно, набивал рот едой, вызывая у Теодора приступ брезгливого недоумения. Как такая девушка, чей разум был острее любого заклинания, могла добровольно проводить время с этим рыжим недоразумением? Он не отводил взгляда. Это было похоже на научный эксперимент: сколько времени потребуется её обостренной интуиции, чтобы почувствовать его присутствие? Понял Тео это, потому что как-то Гермиона уже один раз оборачивалась в процессе его «наблюдения». И вот, это случилось. Брови Грейнджер дрогнули, сходясь к переносице. Теодор замер, не меняя позы, но внутри него вспыхнул азартный огонек. Она почувствовала. Её голова резко поднялась, и гриффиндорка начала озираться сначала по сторонам, ища источник своего дискомфорта. Она выглядела встревоженной, почти напуганной. Потом её взгляд скользнул по Слизеринскому столу — мимо Малфоя, мимо Забини... на мгновение он коснулся Теодора, но тот мастерски опустил глаза в свою тарелку, изображая полную отрешенность. Он слышал, как она что-то быстро зашептала своим друзьям. Поттер тут же выпрямился, а Уизли, судя по его лицу, выдал очередную глупость. Теодор едва сдержал усмешку, когда заметил, как Поттер «грозно» зыркнул в сторону Драко. «Идиоты», — холодно подумал Тео. Кажется, он все чаще стал задумываться о том, как часто называл их так. Грейнджер, кажется, была недовольна их ответом. Она выглядела разочарованной, почти одинокой в своей подозрительности. Теодор видел, как она резко поднялась, её движения были порывистыми, нервными. Она направилась к выходу, и её мантия взметнулась, словно крылья встревоженной птицы. Теодор взял в руку бокал с уже остывшим чаем, и наконец сделал глоток. Он провожал взглядом девушку до тех пор, пока та не скрылась за массивной дверью. И теперь то Нотт уже полностью обратил внимание на своих друзей, решив все-таки немного поддержать беседу.

****

Зимние каникулы опустились на Хогвартс, укутав замок в серебристое молчание. Теодор Нотт решил остаться. Отцовское поместье, Нотт-мэнор, без его владельца превращалось в склеп, где каждый скрип половиц лишь усиливал гнетущее чувство одиночества. Компания Малфоя, Крэбба и Гойла, хоть и не отличалась интеллектуальной изысканностью, была все же предпочтительнее абсолютной тишины. К тому же, в замке оставалось и прославленное трио Гриффиндора, а значит, его наблюдения за Гермионой Грейнджер могли продолжаться без перерыва, становясь фоном для его собственных, куда более глубоких размышлений. В один из холодных вечеров, после ужина, Теодор сидел в гостиной Слизерина. Огонь в камине отбрасывал зыбкие тени на старинные гобелены, вышитые серебряными змеями. В руке Теодор держал книгу, но его глаза, казалось, лишь скользили по строкам, не впитывая смысла. На фоне Драко, окруженный грудами рождественских подарков, что-то эмоционально рассказывал, комментируя чужие богатства и свое величие. Нотт умело игнорировал его, лишь изредка кивая, зная, что ответы должны быть исключительно утвердительными. Малфой не терпел, когда его мнение подвергали сомнению. Именно поэтому, вероятно, Крэбб и Гойл оставались его бессменными прихвостнями — они были идеальными резонирующими досками для эго Драко. И тут развернулась картина, заставившая даже Теодора оторваться от книги. Крэбб и Гойл подошли к Малфою, их массивные фигуры казались непривычно напряженными. Диалог, который последовал, был странным до нелепости. Они задавали Драко вопросы с какой-то несвойственной им суетливостью, а затем, словно по команде, исчезли. Теодор наблюдал, как они, натужно пыхтя, буквально ретировались из гостиной, оставив за собой лишь облако недоумения. Их поспешность была настолько преувеличена, что напоминала реакцию на несварение от переедания сладостей, а не на реальную проблему. Драко, изумленный их внезапным исчезновением, повернулся к Теодору, его серые глаза требовали объяснений. Он смотрел на Нотта так, словно тот был оракулом, способным прочесть в этих тушах скрытый смысл. — Я без понятия, что это было, — честно ответил шатен, пожимая плечами. В его голосе не было иронии, лишь констатация факта. — Мне кажется, они какие-то странные, — процедил блондин, все еще ошарашенный. Теодор ничего не ответил. Лишь в очередной раз кивнул, опуская взгляд на книгу. Ему не хотелось углубляться в мысли о Крэббе и Гойле. Их глупость была слишком скучной, слишком предсказуемой. На следующий день, случайно опрокинув горячий чай на руку (неловкость, которую он привычно списал на зимнее оцепенение), Теодор был вынужден отправиться в больничное крыло. То, что он увидел там, заставило его замереть в дверях. На одной из коек, прикрывшись одеялом почти до подбородка, сидела Гермиона Грейнджер. Но это была не совсем Гермиона. Её лицо было покрыто лёгкой, едва заметной шерстью, а по обеим сторонам носа торчали длинные, белые усы. Из-под растрепанных кудрей выглядывали острые, пушистые кошачьи уши. Она, должно быть, заметила его появление, потому что тут же нырнула под одеяло, словно пытаясь раствориться в матрасе. Но было поздно. Теодор уже всё увидел. В его голове моментально выстроилась цепочка логических выводов. Кошачьи черты… магия… «грязнокровка»… Поттер и Уизли… Конечно. Оборотное зелье. И тут же, словно вспышка, всё встало на свои места. Странное поведение Крэбба и Гойла. Их поспешность. Их нелепые вопросы Драко. Поттер и Уизли, как и Грейнджер, тоже использовали Оборотное зелье, чтобы проникнуть куда-то, но, судя по их скоротечному бегству, либо переборщили, либо что-то пошло не так. Рассказать Драко? Нет. Зачем? Какая в этом выгода? Грейнджер, очевидно, занималась чем-то, что выходило за рамки обычного школьного любопытства.

****

Еще через пару месяцев, когда весеннее солнце едва начало касаться стен Хогвартса, принесло оно не тепло, а ледяную весть. Слухи, витавшие по коридорам, наконец, обрели жуткую, кошмарную форму. Грейнджер. Окаменевшая. Теодор узнал об этом так, как узнавал обо всём — через сплетни, которые распространялись с огромной скорость. Она снова оказалась в больничном крыле, но на этот раз не в забавном обличье кошки, а в безжизненной, каменной форме. Все её лихорадочные исследования, все её часы, проведенные в библиотеке, все её отчаянные попытки разгадать тайну — привели её к этому. Нотт ради любопытства между лекциями зашел к мадам Помфри, сказал, что тоже друг Гермионы и очень переживает за нее. Конечно, это все было ложью, потому что они никогда даже не общались. Гермиона лежала на больничной койке, с вытянутой рукой, а в ней — зеркальце. Теодор пытался понять, зачем оно ей, ведь эта девочка, явно не из тех, кто решит припудрить носик по пути на лекцию. Это ответов не дало, и логического решения тоже. Из-за этого Тео даже немного разочаровался. По замку прокатилась волна паники, подобная подземному толчку. В буквальном смысле, все маглорожденные ученики, один за другим, обращались камнем. Воздух стал плотным от страха. Профессора негодовали, их лица были бледны и вытянуты. Дамблдор, обычно невозмутимый, стал мрачнее, его взгляд блуждал по Большому Залу, словно ища ответа на немой вопрос. Слухи о закрытии Хогвартса, о том, что всех учеников отправят по домам, стали звучать все громче. Теодор наблюдал, как даже самые отчаянные слизеринцы начинали проявлять нервозность. Его собственные мысли были вихрем, но не паники. Скорее, это был холодный расчет. Без Грейнджер система нарушена. Кто теперь будет разгадывать? Кто будет искать? Поттер и Уизли, оставленные без её руководства, казались… потерянными. Они словно лишились своего компаса. Теодор видел, как Гарри, обычно такой целеустремленный, теперь ходил по коридорам с невидящим взглядом. Уизли и вовсе выглядел жалко. И вот, когда отчаяние достигло своего пика, когда казалось, что Хогвартс неизбежно погрузится в хаос и закроется навсегда, произошло нечто, что навсегда изменило ход событий. Внезапно, так же неожиданно, как и начались нападения, они прекратились. По замку разнесся неясный, но радостный гул. Профессора, чьи лица до этого были искажены тревогой, засияли надеждой. Кроме Снейпа, он всегда был хмурым и недовольным… Поэтому, по нему было трудно понять, рад Северус или ему глубочайше плевать. Гарри Поттер. Опять. Теодор, услышав об этом, лишь прищурился. Его аналитический ум начал выстраивать новую цепочку событий. Поттер, очевидно, нашел и победил то существо, что обитало в Тайной комнате. Но как? Он же не мог сделать это один. Ему не хватало… интеллекта. И тут же пришла следующая новость. Все окаменевшие, включая Грейнджер, были возвращены к жизни. Теодор, сидя за столом в Большом зале, когда Дамблдор объявлял о снятии угрозы, почти физически ощутил возвращение того самого «кудрявого хаоса» в строй. И этот хаос, этот феномен, вновь заставил взгляд прицепиться к себе. Да, Поттер был героем, спасшим школу. Да, Дамблдор снова раздал Гриффиндору очки за «храбрость и отвагу», и кубок снова ускользнул из рук Слизерина. Теодор лишь фыркнул, но на этот раз в его фырканье не было прежнего презрения. Он смотрел на Гермиону, которая, хоть и была бледна, но уже оживленно что-то объясняла Поттеру и Уизли. На финальном пиру в честь окончания года он сидел за столом Слизерина, подпирая подбородок ладонью, и наблюдал за тем, как Гермиона Грейнджер смеется. На этот раз она выглядела совершенно живой, и от её недавнего каменного оцепенения не осталось и следа, если не считать того, что она стала еще более энергичной, словно пыталась наверстать упущенные недели.