Линия разлома/ The Fault Line

За окном Хогвартс-экспресса мир тонул в серой пелене. Свинцовое небо медленно осыпалось дождем, который косыми, ломаными линиями чертил на стекле свои печальные узоры. Теодор сидел, окутанный аурой ленивого, почти аристократического безразличия. Упершись локтем в столик и небрежно подпирая подбородок, он наблюдал, как за прозрачной преградой смазанные декорации Лондона сменяются густыми, промокшими насквозь лесами. В его позе читалась та степень расслабленности, которая граничит с полным отсутствием интереса к окружающему миру. Рядом, привычно нарушая его личное пространство, Дафна Гринграсс увлеченно перешептывалась с Пэнси, делясь мелкими деталями своего светского лета. Напротив него Драко и Блейз, всё еще охваченные азартом после Чемпионата мира по квиддичу, не умолкали ни на минуту. Теодор никогда не разделял их страсти к этому спорту. Для него квиддич был лишь грубым, лишенным изящества хаосом. Мысль о том, чтобы часами гоняться за заколдованными мячами, названия которых он едва трудился запомнить, казалась ему абсурдной. В этом «жестоком занятии», где кучка потных подростков на сумасшедшей скорости врезается друг в друга ради сомнительного триумфа, он не видел ни грамма магии. Ему куда ближе было тихое уединение с книгой, где битва велась на уровне идей, а не физической боли. — Тео, вот ты как считаешь, — неожиданно ворвался в его мысли голос Блейза, — справедливо ли то, что Крам в очередной раз едва не вырвал кубок? Теодор тяжело, почти театрально вздохнул и лениво перевел взгляд на Забини. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не окатить мулата ледяным презрением. — Забини, я понятия не имею, — произнес он тихим, тягучим голосом. — Меня там не было. Блейз замер, его лицо вытянулось так, словно он только что услышал нечто кощунственное. Он уставился на друга с таким искренним ужасом, будто у того выросла вторая голова. В системе координат Забини человек, игнорирующий Чемпионат мира, был либо сумасшедшим, либо мертвым. — Не смотри на меня так, — бросил Тео, возвращаясь к созерцанию дождя. — Не все люди, в отличие от тебя и Малфоя, находят эстетическое удовольствие в организованных избиениях. Друзья лишь недовольно скривились, а Дафна с Пэнси негромко хихикнули. Теодор снова погрузился в себя. Его мысли, сделав круг, неизбежно вернулись к Гермионе Грейнджер. Изменилась ли она за это лето? Сохранят ли они тот хрупкий паритет в виде кивков при встрече, или этот год принесет нечто большее? Может быть, им удастся поговорить... хотя бы об учебе, или она продолжит, как и в прошлом году игнорировать его. Но следом за светлыми мыслями пришли плохие воспоминания, как сырой туман за окном. Вспомнились разговоры с отцом. Нотт-старший всё лето вел себя странно: постоянно исчезал, возвращался под утро. Однажды за завтраком он вскользь, словно о погоде, упомянул о возвращении Лорда Волдеморта. С пугающей гордостью отец заявил, что однажды Теодор удостоится чести вступить в ряды Пожирателей смерти. Внутри у Теодора всё сжалось. Он не хотел этой «чести», не хотел становиться пешкой в чужой кровавой игре, но перечить отцу было равносильно самоубийству. Глядя на то, как капли дождя разбиваются о стекло, он отчаянно надеялся, что всё это — лишь бред старика, одержимого призраками прошлого. Ему хотелось верить, что мир останется прежним, но предчувствие беды уже пустило корни в его сердце, отравляя вкус предстоящего учебного года. Разговоры в купе стали казаться Теодору невыносимо громкими, а смех Дафны — слишком резким, словно битое стекло. Все эти интриги и сплетни начали сильно раздражать. — Мне нужно проветриться, — бросил Нотт, не дожидаясь ответа. Он поднялся, проигнорировав вопросительный взгляд Малфоя, и вышел в узкий коридор поезда. Здесь воздух был холоднее, пропитанный запахом мокрого железа и угольного дыма. Поезд мерно покачивался, и Теодор шел мимо закрытых дверей купе, глядя на проплывающие мимо лица студентов. Он остановился у одного из окон в конце вагона, там, где людей было меньше. Прислонившись лбом к холодному стеклу, закрыл глаза. В голове всё еще звучал голос отца: «Гордость... честь... Пожиратель». Эти слова ощущались как удавка, которая медленно затягивалась на его шее. Дверь соседнего купе с шумом отъехала в сторону. — Рон, я просто говорю, что нам стоит повторить программу по Заклинаниям до начала семестра! — раздался знакомый, чуть назидательный голос. Теодор замер, не открывая глаз. Он узнал бы этот тон из тысячи. Это была Грейнджер — неизменная, как северная звезда, и такая же далекая. Он медленно повернул голову. Гермиона стояла в дверях, держа в руках толстый фолиант. Увидев Нотта, она осеклась. Её друзья — Поттер и Уизли — что-то невнятно проворчали внутри купе, но она не спешила возвращаться к ним. Их взгляды встретились. В этот миг всё вокруг — шум поезда, смех студентов, стук колес — словно затихло. Теодор внимательно изучал гриффиндорку: за лето она действительно изменилась. Гермиона словно расцветала. Её некогда непослушная копна волос, казалось, подчинилась ей, превратившись в красивые, упругие локоны. В её облике проступила утончённость, которая вполне могла бы быть подчеркнута элегантными блузками и юбками, а не привычными мешковатыми вещами, которые она выбирала, когда не нужно было носить школьную форму.Гермиона едва заметно нахмурилась, словно пытаясь прочитать его мысли, спрятанные за маской безразличия. Теодор почувствовал странный импульс — желание подойти и поговорить с ней о предстоящей учебе. Но вместо этого лишь коротко, почти механически кивнул ей. Гермиона еще пару секунд рассматривала Нотта с явным недоверием, но вскоре ответила таким же едва уловимым кивком. — Гермиона, ты идешь? — окликнул её Поттер из глубины купе. Она в последний раз взглянула на Нотта, после, скрылась за дверью, и он снова остался один на один с дождем и своими мыслями. Поезд несся вперед, сквозь туман и сумерки, прямиком в пасть неизбежности, и Теодор Нотт впервые в жизни пожалел, что не может просто сойти на ближайшей станции и исчезнуть в сером лондонском дожде.

****

Хогвартс, распахнул свои объятия, встретив возвращающихся учеников привычной суетой и праздничным ликованием. Огромный, раскинувшийся во всю длину Большого зала, пиршественный стол ломился от яств, воздух был густым от ароматов жареного мяса, свежеиспеченного хлеба и сладких пирогов, переплетаясь с легким запахом осенней листвы, принесенной ветром из Запретного леса. Но сегодняшний вечер обещал не только гастрономические изыски. Атмосфера была пропитана предвкушением чего-то грандиозного. Над головами мерцали сотни волшебных свечей, их мягкий свет отражался в тысячах глаз, создавая завораживающее зрелище. И тут, под торжественные звуки музыки, сам Альбус Дамблдор, с его вечной искрой в глазах и мудрой улыбкой, вышел вперед, чтобы объявить о грядущем событии. В воздухе повисло напряженное ожидание, когда он произнес магические слова: «Кубок Огня». Не просто школьное соревнование, а Турнир Трех Волшебников, чья слава гремела далеко за пределами этих стен. На этот раз Хогвартс принимал гостей из самых престижных магических академий Европы: из далекой Франции прибудут воспитанники Шармбатона, а с севера, из суровых земель Дурмстранга – их могучие, закаленные студенты. Теодор, как всегда, восседал за столом Слизерина, занимая свое привычное место. В то время как большинство парней в зале, казалось, потеряли дар речи, наблюдая за прибытием делегации из Шармбатона, он лишь слегка приподнял бровь. Девушки из Шармбатона влетели в зал подобно стайке экзотических птиц. Их мантии из нежнейшего голубого шелка колыхались, создавая иллюзию текучей воды, а воздух вокруг них наполнился тонким ароматом лилий и чего-то неуловимо магического. Теодор наблюдал за тем, как головы его сокурсников синхронно поворачиваются вслед француженкам. Он признавал их эстетическое совершенство — каждая линия, каждый жест были выверены до миллиметра. Девушки были, безусловно, прекрасны, но, впрочем, не достигали того уровня интеллектуальной изысканности, который ценил Теодор. Их шарм был поверхностным, не затрагивающим глубины его мыслей. Следом, под тяжелый ритмичный стук посохов, вошли дурмстранговцы. Если Шармбатон был весенним ветром, то Дурмстранг принес с собой дыхание вечной мерзлоты. Тяжелые меха, грубая кожа и алые мантии — они выглядели не как ученики, а как солдаты, вернувшиеся с затянувшейся войны. Игорь Каркаров шел во главе с хищной улыбкой, а рядом с ним, чуть сутулясь под тяжестью чужих взглядов, шагал Виктор Крам. Блейз рядом с Теодором что-то возбужденно прошептал о «финтах Вронского», но Нотт лишь мельком взглянул на знаменитого ловца. Сила Крама была очевидной, но в его хмуром взгляде Тео прочитал ту же усталость от публичности, которую иногда чувствовал сам. Инстинктивно Теодор перевел взгляд на гриффиндорский стол. Ему было любопытно — поддастся ли она общему безумию? Гермиона Грейнджер сидела, подперев подбородок ладонями, но её взгляд был прикован не к мускулистым парням из Дурмстранга и не к грациозным француженкам. Она смотрела на сам Кубок. В её карих глазах отражалось синее пламя, и в этом отражении Теодор увидел не восторг, а глубокую, почти научную сосредоточенность. Она словно пыталась разгадать формулу этого древнего огня. На мгновение, словно почувствовав его внимание, она повернула голову. Их взгляды встретились, всего на долю секунды. Теодор первым отвел взгляд, возвращаясь к своей тарелке и «увлекательным» разговором с Забини. — Тео, тебе ведь уже исполнилось пятнадцать, так? — Драко, который до этого завороженно наблюдал за гостями, наконец повернулся к шатену, изучая его профиль пронзительным, оценивающим взглядом. Нотт коротко кивнул, не отрывая глаз от кубка с тыквенным соком. Он лишь мельком посмотрел на блондина, ожидая очередной порции «гениальных» откровений, которыми Малфой так любил делиться под влиянием момента. Драко на пару секунд задумался, словно взвешивая в уме шансы на успех. — Если бы нам было семнадцать, мы тоже могли бы участвовать… — с плохо скрываемой завистью проговорил он. Его глаза лихорадочно блестели, отражая синее пламя Кубка. Блейз рядом тут же согласно закивал, подхватывая волну этого юношеского азарта. Безусловно, идея прославиться на всю Европу манила многих. Золотой кубок, вечная слава, тысяча галлеонов — для Малфоя это было вопросом статуса, для Забини — увлекательной авантюрой. Но Теодор был иного мнения. Его никогда не прельщали шумные триумфы; он предпочитал оставаться в тени, в своей излюбленной тишине и тщательно оберегаемом комфорте. Внимание толпы он воспринимал не как награду, а как досадную помеху, предпочитая уединение и книги любому, даже самому громкому признанию. — Я не горю желанием, что бы весь год все следили за каждым моим шагом. — Без какого-либо интереса прокомментировал Тео. Малфой фыркнул, картинно поправляя манжету. — Ты слишком скучный, Тео. — Зато не напыщенный павлин, как ты. Драко на эти слова лишь скорчил возмущенную гримасу, но отвечать ничего не стал, вновь уткнувшись носом в свою тарелку. Теодор снова посмотрел на Гриффиндорский стол. Поттер и Уизли о чем-то громко спорили, но Грейнджер не участвовала в их перепалке. Она выглядела так же отстраненно, как и он сам. — Пусть Дурмстранг и Шармбатон бьются за свои идеалы, — добавил он, возвращаясь к своему холодному спокойствию. — Лично я планирую провести этот год, наблюдая за тем, как другие ломают шеи в погоне за славой. Забини усмехнулся, вгрызаясь в яблоко. — Ты философ, Тео. Но признай, если бы твое имя вылетело из этого Кубка, ты бы не отказался. — Если бы мое имя вылетело из этого Кубка, Блейз, я бы первым делом проверил, кто из моих врагов решил таким изощренным способом от меня избавиться, — отрезал Нотт. Дальше участвовать в этом бессмысленном разговоре Теодор не имел никакого желания. Он поднялся, чувствуя, что лимит его терпения на сегодня исчерпан. Ему хотелось вернуться в подземелья и поскорее очистить мысли от всего этого торжества. Вернуться в привычное русло, спокойное течение своих будней.

****

На следующий день, когда Тео сидел в библиотеке в поисках нужной информации для эссе по древним рунам, тишина была вероломно нарушена. Грейнджер ворвалась в этот храм знаний подобно внезапному шторму, с грохотом распахнув тяжелые дубовые двери. Звук удара дерева о камень заставил немногих присутствующих вздрогнуть и обернуться, но её это, казалось, ничуть не заботило. Она резко замерла на пороге, её взгляд, острый и ищущий, стремительно сканировал пространство, пока не наткнулся на слизеринца. В ту же секунду она, словно разбушевавшаяся стихия, направилась прямо к нему. Её шаги чеканили ритм неизбежной расправы. Остановившись напротив его стола, она замерла, сверля шатена требовательным, почти испепеляющим взглядом. Нотт не спешил реагировать. Он медленно, с нарочитой небрежностью отложил перо и лениво поднял на неё свои синие глаза, вопросительно выгнув бровь. Она всё-таки смогла его удивить — он ожидал чего угодно, но не открытого нападения. — Как это понимать, Нотт?! — выпалила она, даже не пытаясь понизить голос до библиотечного шепота. — Понятия не имею, о чем ты, — честно признался Теодор, хотя внутри него уже начало просыпаться предчувствие бури. — Сначала ты целый месяц делаешь вид, что меня не существует, — она начала загибать пальцы, её голос дрожал от праведного гнева. — Потом ты обкидываешь меня записками и смотришь так, будто... будто ничего не случилось. Мне казалось, мы оба ясно уяснили, что ты трус, который слишком высокого мнения о своей чистокровной персоне. Что изменилось? Теодор почувствовал, как внутри него что-то кольнуло. Оскорбление «трус» из её уст всё еще жалило сильнее, чем он готов был признать. — Дай-ка подумать… — он откинулся на спинку стула, складывая руки на груди. — Может, меня подводит память, но я не сделал тебе ничего плохого. Напротив, я поблагодарил тебя. Разве вежливость теперь считается преступлением в Гриффиндоре? — Твоя «вежливость» выглядит как издевка! — Гермиона оперлась руками о стол, наклоняясь к нему. — Ты поблагодарил меня в записке, а через минуту на обеде снова смотрел сквозь меня, как на пустое место. Эта твоя слизеринская игра в «холодно-горячо» меня не прельщает, Нотт. — Это не игра, Грейнджер, — его голос стал тише и жестче. Он взглянул на мадам Пинс, которая уже начала подозрительно коситься в их сторону. — Ты сама сказала, не подходить к тебе, а я уважаю твое мнение. Он замолчал на мгновение, изучая гневные искорки в её глазах. — Записка была настоящей. Если ты слишком горда, чтобы принять простое «спасибо», то, возможно, это ты слишком высокого мнения о себе. Гермиона замерла, её гнев наткнулся на стену его спокойной, почти усталой честности. Она открыла рот, чтобы что-то возразить, но слова застряли в горле. Она видела, что он не лжет. — Ты мог просто подойти и сказать это нормально, — уже тише проговорила она, поправляя сумку на плече. — Хорошо. А ты бы стала меня слушать? — Все с тем же невозмутимым видом кивнул Тео. — Значит, с этого момента я обращаюсь к тебе напрямую, при всех. — Он снова взял перо, давая понять, что разговор окончен. — Иди к своим друзьям. Поттер уже, наверное, ищет тебя с картой мародеров. И мой совет тебе: не ищи во мне врага, я ведь не против с тобой общаться. Гермиона еще несколько секунд стояла неподвижно, глядя на него так, словно видела впервые. Презрение в её глазах медленно сменялось чем-то другим — сложным, горьким пониманием. Она не извинилась и не улыбнулась, но, прежде чем уйти, она едва заметно кивнула — так же, как это делал он. Шторм утих так же внезапно, как и начался, оставив Теодора в тишине библиотеки наедине с его рунами и тяжелым осознанием того, что он вероятнее всего делает что-то не так, раз Гермиона примчалась к нему с претензиями, вместо ожидаемого перемирия.

****

Будни казалось тянулись длиною в вечность. Весь Хогвартс пребывал в предвкушении предстоящего поединка между тремя величайшими школами магии. Девочки по-прежнему шептались о таинственных и суровых дурмстранговцах, их сердца учащенно бились при упоминании Виктора Крама. Парни, как по негласному уговору, оборачивались вслед грациозным ученицам Шармбатона. Имена тех, кого выбрал Кубок Огня, стали известны довольно скоро, разлетевшись по замку как лесной пожар. Но даже в этой ситуации Гарри Поттер умудрился выделиться, когда его имя, вопреки всем правилам, вылетело из чаши, вызывая удушающий шок. Это событие произвело масштабный фурор, но совершенно не в том смысле, на который рассчитывали будущие чемпионы. Магия Кубка, нарушенная чьей-то злой волей, сделала из Избранного изгоя. Бедного парня начали сторониться: даже его «дружок» Уизли, верный, казалось бы, до конца, в этот момент отвернулся от своего приятеля. Малфой же, по своему обыкновению, не упустил случая развернуться во всей красе слизеринского злорадства, размножив по всему замку различные постеры и значки, с разного рода оскорблениями для Поттера. Больше всех, однако, возмущался сам Драко. Его высокомерие было уязвлено тем, что какой-то гриффиндорец снова умудрился оказаться в центре внимания. — Нет, я не понимаю! — расхаживая кругами по гостиной Слизерина, блондин высказывал свои недовольства. — Как ему удалось обойти Возрастную Линию? Это просто возмутительно! Наверняка он что-то подстроил! Забини, которому уже порядком надоели эти бесконечные рассуждения Малфоя, лишь театрально закатил глаза, потягиваясь на диване. Теодор в свою очередь, давно привыкший к подобным эмоциональным всплескам друга, умело игнорировал все его выпады, выстроив вокруг себя воображаемую стену невозмутимости. Он перелистывал страницы «Ежедневного пророка», делая вид, что полностью поглощен статьями о последствиях Чемпионата мира. — А что вы молчите? Вы что, верите, что это не его рук дело? — Драко остановился и посмотрел на Блейза и Теодора, его голос повысился до истеричных нот. — Драко, тебя так сильно волнует Потти… — Блейз самодовольно ухмыльнулся, явно довольный шуткой, брошенной в сторону блондина. — Ты даже со значками заморочился. Может быть, ты тогда подойдешь и признаешься ему в своих чувствах? Драко резко остановился и возмущенно уставился на мулата. Его лицо налилось багровым, и он выглядел так, словно сейчас лопнет, как перекачанный воздушный шарик из арсенала близнецов Уизли. В его глазах полыхал яростный огонь, предвещая бурю. — Забини! Я… я… — Малфой задохнулся от возмущения, не находя слов. — Я ненавижу Поттера! Почему-то это прозвучало, как отговорка. Теодор, который до этого лишь молчаливо наблюдал за разыгрывающейся сценой, поднял глаза от газеты. Он видел за яростью Драко не только амбиции, но и искреннее, почти детское чувство несправедливости. — Твои метания, Драко, утомляют даже каминные щипцы, — подал голос Теодор, не поднимая взгляда от страницы. Его голос прозвучал как холодный компресс на воспаленный разум Малфоя. — Сядь. От того, что ты протрешь в ковре дыру, Поттер не испарится. Малфой замер, порывисто выдохнул и, бросив испепеляющий взгляд на посмеивающегося Блейза, рухнул в глубокое кожаное кресло. Его пальцы нервно забарабанили по подлокотнику. — Тебе легко говорить, Тео. Ты всегда ведешь себя так, будто тебя это не касается. Диггори — это еще куда ни шло. Но Поттер? Четвертый чемпион? Это же курам на смех. — Потому что меня это не касается. И если ты перестанешь на мгновение упиваться своей ненавистью, то заметишь очевидное: Поттер напуган. Он выглядит так, будто его ведут на эшафот, и кстати говоря со стороны кажется очень подавленным. — Ой, только не начинай его жалеть, — поморщился Малфой. — Я не жалею. Я анализирую, — отрезал Тео. — Турнир Трех Волшебников никогда не был прогулкой по саду. — Господа, может, сменим пластинку? — Забини, воодушевленный внезапной мыслью, потянулся на диване, и его лицо озарила привычная лукавая ухмылка. — Скоро ведь Святочный бал. Признавайтесь, кого планируете приглашать? Теодор тут же глубже уткнулся в серый разворот «Пророка», мысленно возводя вокруг себя очередную глухую стену из иллюзии безразличия. Этот разговор интересовал его еще меньше, чем квиддич. — Асторию, полагаю, — небрежно бросил Малфой, уставившись на огонь в камине. — Отец дал понять, что наши семьи планируют союз в скором времени. — Какая жалость, а я-то надеялся, что ты выберешь Поттера, — с наигранным вздохом разочарования протянул Блейз, за что тут же удостоился яростного взгляда и тихого шипения со стороны блондина. Забини тихо рассмеялся, явно довольный собой. — Сам я, пожалуй, приглашу Пэнси. А ты, Тео? Оба слизеринца синхронно повернули головы к Нотту. Тот упорно продолжал делать вид, что статья об импорте огнеупорных котлов — лучшее, что он читал в своей жизни. Однако под тяжестью их выжидающих взглядов ему всё же пришлось сдаться. Он медленно опустил газету на колени. — Никого. Забини картинно прижал руку к сердцу, словно его личный мир только что рухнул на мелкие осколки. — Брось, Тео! Вокруг тебя с самого первого курса столько девчонок крутится, а ты решил проигнорировать такое событие? Это же главный вечер семестра. Вот Дафна, к примеру, — Блейз многозначительно поиграл бровями, — она уже три года пытается привлечь твое внимание. Сделай одолжение, избавь девушку от мук ожидания. Теодор на мгновение задумался. Перед глазами почему-то промелькнули непослушные каштановые кудри, которые он когда-то так безуспешно пытался исправить, к сожалению безуспешно. Грейнджер наверняка пойдет с кем-то из своих гриффиндорцев. Или, что еще вероятнее, забаррикадируется в библиотеке, проклиная этот бал за потерю учебного времени. Мысль о том, что ему придется весь вечер кружить в танце и проводить много времени среди людей, отозвалась в нем глухой тоской. — Ну, значит, позову Дафну, — без малейшего интереса в голосе отозвался шатен, вновь поднимая газету и скрываясь за ней от внешнего мира. Ему было абсолютно всё равно, с кем делить этот обязательный, лишенный всякого смысла вечер. Главное — чтобы его оставили в покое. — Вот и отлично, — Блейз победно щелкнул пальцами, сверкнув белозубой улыбкой. — Считай, что спас Дафну от позорного увядания в углу бального зала. Я намекну Пэнси, а она уж позаботится о том, чтобы новость долетела до адресата быстрее, чем сова из Министерства.

****

Чем дальше проходили дни, тем больше Теодор наблюдал разлад между золотой троицей гриффиндора. Поттер и Уизли разошлись по разные стороны баррикад, а Гермиона, зажатая между двух огней, казалась натянутой струной, готовой лопнуть от малейшего прикосновения. Она отчаянно пыталась остаться верной обоим, но в этой тихой войне компромиссов не существовало. Снейп еще не вошел, но атмосфера уже была удушающей. Теодор сразу заметил, что гриффиндорцы сидят порознь. Уизли демонстративно устроился на задней парте с Дином Томасом, громко смеясь над какой-то глупостью, а Поттер сидел чуть впереди с Симусом, пряча лицо за раскрытым учебником. Гермиона же осталась одна. Она сидела за третьей партой у стены — одинокий, заброшенный остров. Она уткнулась в свои пергаменты, судорожно перебирая записи, словно пытаясь скрыться за ними от жалостливых или насмешливых взглядов однокурсников. Вокруг неё образовался невидимый вакуум, через который никто не решался переступить. Теодор не стал долго думать. Он прошел мимо слизеринской половины класса, проигнорировав удивленный жест Блейза, призывавшего его сесть рядом, и направился прямиком к гриффиндорской стороне. С тихим шорохом он опустил свою тяжелую сумку на стул рядом с Гермионой и плавно сел. Этот жест не остался незамеченным. По классу пробежал тихий шепот, а Драко на секунду даже перестал перешептываться с Пэнси, уставившись на Нотта с немым вопросом на лице. Гриффиндорцы тоже зашевелились, косясь на необычную пару. Гермиона резко вскинула голову. Её лицо тут же приняло привычное защитное выражение — брови сошлись на переносице, а в глазах вспыхнуло подозрение. — Ты чего, Нотт? — спросила она полушепотом, в котором сквозила явная настороженность. Она всё еще ждала от него подвоха, удара под дых на глазах у всех. — Я не могу сесть с тобой? — Теодор повернул к ней голову и состроил самое невинное и удивленное лицо, на которое только была способна его безупречная, обычно лишенная эмоций аристократическая физиономия. Синие глаза смотрели на неё с легкой, едва заметной насмешкой. Гермиона замерла, вглядываясь в его черты. Напряжение в её плечах медленно спало, а хмурая складка между бровей разгладилась. На секунду она показалась ему маленькой и ужасно виноватой — словно её поймали на том, что она сомневалась в нем. — Можешь, конечно... — тихо ответила она, опуская взгляд на свои записи. — Просто я... не ожидала, что ты тогда всерьез все говоришь. На эти слова Теодор лишь легко пожал плечами, доставая из сумки чистый пергамент и набор перьев. — Я свои обещания всегда держу, Грейнджер. Она едва заметно улыбнулась уголками губ, и эта слабая улыбка стоила всех недоуменных взглядов Слизерина. В этот момент дверь кабинета с грохотом распахнулась, и в класс стремительной черной тенью влетел профессор Снейп. Мантия за его спиной развевалась, словно крылья гигантской летучей мыши. — Книги закрыть, — ледяным тоном скомандовал декан Слизерина, проходя к доске. — Сегодня мы варим Умиротворяющую настойку. Зелье капризное, требующее идеальной точности и слаженной работы в парах. Ошибетесь на одну каплю сиропа чемерицы — и ваш партнер впадет в летаргический сон. Приступайте. Они работали в абсолютном, почти гипнотическом синхроне. Пока весь класс шумел, гремел котлами и спорил — Уизли уже успел уронить ложку, а Поттер едва не пролил сок пронырника — за их партой царило звенящее молчание. Их пальцы иногда соприкасались, когда они передавали друг другу ингредиенты, и каждый раз это случайное касание отзывалось в груди Теодора странным, теплым покалыванием. Снейп медленно прохаживался между рядами, источая яд и снимая баллы с Гриффиндора. Наконец, его тяжелые шаги затихли у их котла. Профессор склонился над бурлящей жидкостью, которая уже приобрела идеальный, серебристо-серый оттенок и испускала легкий, успокаивающий пар. Черные глаза Снейпа скользнули с идеального зелья на Теодора, а затем — на Гермиону. На его лице отразилось сложное выражение, смесь удивления и скрытого недовольства. — Надо же, — тихо, с присущей ему бархатной угрозой произнес Снейп. — Какая... неожиданная коллаборация, мистер Нотт. Рад видеть, что вы решили поделиться своим врожденным чувством меры с теми, у кого его традиционно не достает. — Мисс Грейнджер — прекрасный теоретик, профессор, — ровным, почтительным голосом ответил Теодор, глядя декану прямо в глаза. — Её аккуратность в расчетах идеально дополняет мою практику. Снейп прищурился, словно пытался прожечь в его голове дыру легилименцией, но лицо Теодора оставалось непроницаемой маской. — Хм. Десять баллов Слизерину за безупречное исполнение, — процедил Снейп и, резко развернувшись, зашагал к парте Малфоя. — И пять баллов Гриффиндору... исключительно за то, что мисс Грейнджер сегодня не перебивала своими комментариями учебный процесс. Когда профессор отошел, Гермиона тихо, прерывисто выдохнула и посмотрела на Теодора. В её глазах светилось настоящее, искреннее восхищение. — «Прекрасный теоретик»? — прошептала она, и в её голосе послышался легкий смешок. — Ты только что защитил меня перед Снейпом, Нотт. Тебе за это не поздоровится, когда ты опять пойдешь к своим друзьям. — Пусть попробуют высказать мне это в лицо, — лениво отозвался Теодор, аккуратно помешивая зелье против часовой стрелки. — Я найду, что им ответить. К тому же... ты жалко выглядишь, когда сидишь в своем гордом одиночестве. Она смотрела на серебристый пар, поднимающийся от котла, и Теодор видел, как с её лица медленно уходит та маска усталости и боли, с которой она вошла в этот класс. Гермиона замолчала, её пальцы крепче сжали край стола. Девушка заметила, что обычно молчаливый Нотт среди слизеринцев, с ней неожиданно становится разговорчивым. Не упустила она и тот момент, когда шатен резко углубился в свои мысли, очень усиленно что-то обдумывая.

****

Теодор возвращался в подземелья неторопливо, чеканя каждый шаг по холодным каменным плитам. В его осанке читалась абсолютная, почти вызывающая невозмутимость. Войдя в спальню мальчиков, он проигнорировал тяжелую, липкую тишину и пристальные, обжигающие взгляды Малфоя и Забини. С небрежной грацией Нотт опустился на свою кровать, застеленную тяжелым покрывалом. Его движения были выверены и спокойны: он достал из сумки старинный роман в кожаном переплете, который начал читать недавно, и углубился в текст, словно в комнате не было никого, кроме него самого. Если Блейз, будучи мастером дипломатии, решил культурно промолчать, предпочтя занять позицию стороннего наблюдателя, то Драко буквально не находил себе места. Блондин мерил комнату шагами, и каждый раз, когда его взгляд цеплялся за шатена, в воздухе словно начинали летать невидимые молнии. Малфоя хватило ненадолго. Как бы он ни старался сохранять маску аристократического безразличия, юношеский максимализм и вековые устои, вбитые в голову его собственным отцом, давали сбой. В его картине мира поступок Теодора был системной ошибкой, опасным прецедентом, который он никак не мог переварить. — Нотт! — наконец не выдержал Драко, резко остановившись посреди комнаты. Его голос прозвучал остро, как лезвие кинжала. — Что это было? Объяснись! Теодор даже не вздрогнул. Он продолжал скользить глазами по строчкам, нарочито медленно перевернув страницу. Это молчание действовало на Малфоя как красная тряпка на быка. — Нотт, не смей меня игнорировать! — требовательно приказал Драко, подходя вплотную к его кровати. Его бледное лицо чуть порозовело от гнева. Тео нехотя оторвался от книги. Он закрыл её, заложив палец между страниц, и медленно перевел взгляд на друга. Выражение скуки на его лице не изменилось ни на толику, лишь в глубине синих глаз мелькнула холодная искра. — Я сидел с Грейнджер на зельеварении, Драко, — его голос был тихим и опасно спокойным. — На что еще это, по-твоему, похоже? На попытку государственного переворота или просто на желание сварить зелье? Блейз тут же отложил свои дела, подавшись вперед. Ситуация обещала стать куда интереснее скучного домашнего задания. — Ты сел с грязнокровкой, — Малфой выплюнул это слово так, будто оно обожгло ему язык. — Я заработал нашему факультету десять баллов, — парировал Теодор, выгибая бровь. — Пока ты упражнялся в остроумии с Пэнси, я создал идеальную настойку. Снейп доволен. — Если твой отец узнает… — начал было Драко, переходя на свой излюбленный козырь. — Моему отцу сейчас не до этого, Драко, — Теодор резко поднялся с кровати, мгновенно сокращая дистанцию. Теперь он смотрел на Малфоя сверху вниз, и в его взгляде читалась такая холодная злоба, что блондин невольно отступил на полшага. — Он занят вещами куда более монументальными, чем слежка за тем, с кем я делю парту. А теперь послушай меня внимательно: если я захочу, я буду сидеть с ней на каждом уроке. Где захочу и когда захочу. Нотт снова сел, возвращаясь к книге, давая понять, что аудиенция окончена. — Когда-нибудь, ты перестанешь видеть дальше своего носа — добавил он, не глядя на друзей — пора бы уже выбираться из-под мамкиной юбки. И кстати, Драко. Если ты еще раз позволишь себе отчитывать меня перед всеми, как провинившегося первокурсника, я забуду о нашей дружбе быстрее, чем ты произнесешь фамилию своего отца. Блейз присвистнул, а Драко, так и не найдя слов, лишь яростно дернул плечом и выскочил из спальни, с грохотом захлопнув за собой дверь. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным шуршанием страниц. Забини не заставил себя долго ждать. Когда эхо от оглушительного удара двери наконец утихло, растворившись в каменных сводах спальни, Забини тихо рассмеялся — негромко, но искренне, с явным наслаждением смакуя произошедшее. — «Выбраться из-под мамкиной юбки»… Мерлин, Тео, это было жестоко даже для тебя, — Блейз покачал головой, наливая себе в бокал немного воды. — Ты ведь знаешь, что Нарцисса для Драко — святыня. Он теперь будет вынашивать план мести как минимум до конца семестра. Теодор не поднял глаз, лишь аккуратно перевернул страницу, хотя строчки уже сливались в сплошную серую полосу. — Драко слишком долго жил в иллюзии, что весь мир вращается вокруг его капризов, — ровно ответил он. — Пора привыкать к тому, что реальность устроена немного сложнее, чем его детские обиды на Поттера и грязнокровок.

****

Пока ученики, ведомые усталостью и сонным оцепенением, медленно разбредались по своим гостиным, у Теодора возникло резкое желание прогуляться по карридорам Хогвартса. Его не пугала возможность быть пойманным Филчем или его вездесущей кошкой. Нотт никогда не был бунтарем ради самого бунта, но он обладал тем особым сортом холодного высокомерия, которое позволяло ему игнорировать правила, если они мешали его желаниям. Если Теодор чего-то хотел, он это делал — бесшумно, расчетливо и без оглядки на последствия. Вдруг впереди, у одного из глубоких оконных проемов, он заметил силуэт. Грейнджер. Она сидела на каменном подоконнике, подтянув колени к груди. Рядом с ней лежала закрытая книга, но она не читала. Она смотрела во внутренний двор, где медленно кружились крупные хлопья первого зимнего снега. Её лицо было бледным, а губы плотно сжаты. В этой позе было столько же одиночества, сколько и в его собственной душе. Поттера презирали, Уизли исходил завистью, а она... она тащила на себе чужую беду, как свою собственную. Он остановился в нескольких шагах, его ботинки тихо скрипнули по каменным плитам. Гермиона не вздрогнула. Она медленно повернула голову, словно знала, что он придет. — Не спится, Грейнджер? — тихо спросил Теодор, прислонившись спиной к прохладной стене напротив неё. — Мой мозг отказывается засыпать под звуки бесконечных споров о том, кто с кем пойдет на этот глупый бал, — отозвалась она, и её голос прозвучал на удивление мягко, без привычной колючести. — Кажется, весь замок сошел с ума. Как будто нет ничего важнее чем, согласится ли Чжоу Чанг пойти с Седриком. — В отличие от остальных, я не собирался идти на этот балл. — Парень горько усмехнулся. — А я думала, ты пригласишь Дафну Гринграсс и будешь блистать в первых рядах, — в её голосе скользнула слабая, едва заметная усмешка. Значит, слухи из подземелий уже доползли до башни. — Приглашу, — согласился он, слабо улыбнувшись. — Но только ради того, чтобы Забини перестал планировать мою личную жизнь. Это будет исключительно деловой союз. Два танца, бокал пунша и вежливое молчание. А ты? Твой верный рыцарь Уизли уже пал к твоим ногам с предложением? Лицо Гермионы на мгновение потемнело. Она отвела взгляд к окну. — Рон считает, что я должна быть счастлива просто от того, что он вспомнит обо мне в последний момент, когда все остальные варианты закончатся. Мальчики... иногда вы бываете поразительно глупы. Теодор почувствовал странную, нетипичную для себя злость на Уизли. Каким же идиотом нужно быть, чтобы не видеть того, что было прямо перед носом. — Тогда не соглашайся, — тихо сказал он, делая шаг ближе к подоконнику. — Пусть ищет другие варианты. Ты заслуживаешь хорошего отношения к себе. Гермиона резко повернула к нему голову. Её дыхание на секунду сбилось. В полумраке её карие глаза казались почти черными, глубокими и полными немого удивления. — Меня пригласил Крам. И я согласилась. Теодор на счет этого догадывался. Он частенько видел, как Виктор приходит в библиотеку и просто наблюдает за тем, как девушка готовится к урокам на следующий день. Нотт тоже так делал конечно, но эта ситуация начала его порядком раздражать. Поэтому он решил прекратить свои путешествия в библиотеку, на период турнира, чтобы не видеть, как дурмстранговец устраивает этот надзор за гриффиндоркой. — Доброй ночи, Грейнджер, — негромко ответил он, отступая на шаг назад, в тень. — И постарайся не замерзнуть. Твоему телу очень не нравился холод. Она слабо улыбнулась — впервые за долгое время искренне и тепло. Теодор развернулся и пошел обратно в свою комнату.

****

Время неумолимо мчалось вперед, приближая вечер Святочного бала, и Хогвартс окончательно погрузился в суету примерок, предпраздничных сплетен и репетиций вальса. Грейнджер, по своему обыкновению забаррикадировавшись в библиотеке среди фолиантов и учебных планов, до последнего момента игнорировала всеобщую лихорадку. Очнулась она лишь тогда, когда до торжества остались считанные дни, а она по прежнему оставалась без праздничного наряда. Как только закончилась последняя лекция, Гермиона, подгоняемая паникой, бросилась в башню Гриффиндора. Она ворвалась в спальню девочек подобно урагану, со сбившимся от быстрого бега дыханием и раскрасневшимися щеками. Её карие глаза лихорадочно заметались по комнате в поисках единственного спасения — Джинни Уизли. — Джинни! — выпалила Гермиона, судорожно хватаясь за край распахнутого платяного шкафа. — Я совсем забыла про платье! Кругом одни книги, я потеряла счет дням... Ты пойдешь со мной в Хогсмид? Прямо сейчас, пожалуйста! Мне не в чем идти, абсолютно не в чем! Она принялась хаотично перебирать вешалки, вытягивая повседневные теплые свитера и простые мантии, которые явно не подходили для грандиозного торжества. Джинни, сидевшая на своей постели, наблюдала за этим стихийным бедствием с мягкой, заговорщицкой улыбкой. — Гермиона, успокойся, — негромко произнесла рыжая, поднимаясь. Её спокойный, размеренный тон подействовал на Грейнджер как охлаждающее заклинание. Джинни сделала шаг вперед и мягко развернула подругу за плечи, указывая глазами на её собственную кровать. Гермиона, всё еще тяжело дыша, проследила за её взглядом.На мягком гриффиндорском покрывале покоилась коробка внушительных размеров, перетянутая пышной атласной лентой, под которую был аккуратно продет небольшой конверт из плотной пергаментной бумаги. Сердце Гермионы странно екнуло. Она медленно, словно боясь нарушить хрупкое волшебство момента, подошла к кровати. Кончиками пальцев она подцепила конверт и извлекла сложенный лист. Едва развернув его, она быстро скользнула взглядом по написанному. Почерк ей был знаком, но кому он принадлежал гриффиндорка так и не смогла вспомнить. — Ну же, не томи, что там написано? — сгорая от любопытства, Джинни заглянула подруге через плечо. Гермиона сглотнула подступивший к горлу ком и начала читать: — «Грейнджер, я знаю, что ты не доверяешь столь неожиданным подаркам, а потому можешь с полной уверенностью отдать эту коробку на проверку МакГонагалл. Уверяю, на ней нет ни капли магии, которая могла бы причинить тебе вред. Прими это платье. И блистай на балу ярче всех». Джинни тихо ахнула, когда Гермиона, не в силах сдерживать дрожь в руках, потянула за край серебристой ленты. Атласный узел легко скользнул и распался. Гермиона приподняла тяжелую крышку. Из-под слоев тончайшей, хрустящей папиросной бумаги, показалось облако нежно-голубого фатина. Девушка аккуратно взяла его и вытащила, вытягивая платье перед собой. Когда ткань расправилась, стало видно изящный, туго зашнурованный корсет. Он поблескивал матовым атласом, а его края были оторочены кружевом настолько тонким, что оно напоминало иней, застывший на стекле. Маленькие шелковые банты, пришитые вдоль лифа, выглядели как нераскрывшиеся бутоны цветов, скованные утренней прохладой. Но настоящим чудом была юбка. Сложенная в несколько раз, она начала разворачиваться, каскадом спадая на пол бесконечными ярусами. Многослойный подол шуршал, словно сухая листва в зачарованном лесу, а глубоко в складках мерцали крошечные пайетки, похожие на россыпь звездной пыли, спрятанную от посторонних глаз. Там же в коробке, завернутые в отдельный лоскут мягкой бумаги, покоились жемчужные митенки. Их кружево было таким невесомым, что казалось, будто его сплели лесные нимфы из паутины и лунного света. Рядом, в небольшом футляре из темного бархата, покоилась диадема. Она представляла собой изящную, переплетенную ветвь из розового золота, настолько тонкую, что казалось, будто она сплелась сама собой из живых стеблей. По всей длине этого аккуратного плетения распускались крошечные хрустальные листья. Маркизообразная огранка камней заставляла их сиять при малейшем движении, подобно каплям утренней росы, застывшим на рассвете. Между кристаллами, словно нежные почки, были рассыпаны миниатюрные жемчужины. Они смягчали холодный блеск камней своим теплым, матовым сиянием. С одной стороны украшение венчал более пышный акцент из перламутровых цветов, чьи лепестки выглядели так правдоподобно, будто их только что сорвали с куста белого терновника. На самом дне коробки, под последним слоем шуршащей бумаги, ждала финальная деталь образа — туфли, которые казались вырезанными из цельного куска перламутра. Их поверхность была покрыта мельчайшей мерцающей крошкой. Носок туфель, благородной квадратной формы, венчали пышные многослойные банты из полупрозрачной органзы. В центре каждого банта, словно застывшая капля чистейшей воды, сиял крупный кристалл в серебряной оправе. От бантов к щиколоткам тянулись изящные золотистые цепочки, переходящие в двойные нити жемчуга. Эти жемчужные «оковы» должны были нежно обнимать лодыжку. Массивный, но изящный каблук придавал им статности, а сзади, на пятке, красовались еще одни банты — на этот раз из плотного белого атласа, чьи длинные ленты обещали колыхаться при каждом шаге. — Мерлиновы штаны... — прошептала ошеломленная Джинни, прикрывая рот ладонью. — Гермиона, это же... это шедевр. Кто бы это ни прислал, у него потрясающий вкус. И он явно с ума по тебе сходит. — Это всё выглядит… безумно дорогим, — прошептала Гермиона, и её голос слегка дрогнул. В её сознании, привыкшем к скромности и практичности, не укладывалось, что кто-то мог преподнести ей столь роскошный подарок. — Джинни, я не могу его принять. Это просто… неправильно. Джинни вскинула брови так высоко, что они почти скрылись под рыжей челкой. Она воззрилась на подругу с таким искренним, неподдельным изумлением, словно видела её впервые в жизни или проверяла, не подменили ли Гермиону оборотным зельем. — Ты шутишь? — Джинни всплеснула руками и сделала шаг к кровати, бережно, едва касаясь, проведя пальцем по невесомому фатину юбки. — Гермиона, очнись! Ты не можешь отказаться от такого шедевра. И вообще, как ты себе это представляешь? Кому ты его вернешь? На письме нет имени. Ты пойдешь по замку спрашивать каждого встречного, не он ли прислал тебе платье стоимостью в годовой бюджет Министерства? Или просто выбросишь его? Оставить такую красоту пылиться в коробке — это настоящее преступление! Гермиона молчала, чувствуя, как прагматичные доводы подруги разбивают её гриффиндорскую гордость. Джинни была абсолютно права: вернуть подарок таинственному отправителю было невозможно. Она снова перевела взгляд на записку. «...можешь с уверенностью отдать это платье на проверку МакГонагалл». В этой строчке сквозила такая забота о её безопасности и её душевном покое, что у Гермионы перехватило дыхание. — Хорошо, — наконец согласно кивнула она, и на её губах против воли расцвела робкая, но счастливая улыбка. — Ты права. Я приму его. Но сначала... сначала я действительно отнесу его профессору МакГонагалл. Просто чтобы спать спокойно. — Вот это другое дело! — победно воскликнула Джинни, легонько подтолкнув подругу плечом. — А теперь давай примерим хотя бы корсет. Я просто обязана увидеть, как это сидит на тебе!

****

Вот и пришел этот злосчастный, ослепительный день. Большой зал Хогвартса сиял первозданной ледяной чистотой, но для Теодора этот день казался очередной проблемой, обременяющей его спокойную жизнь. Он стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к холодной каменной стене, уже порядком уставший от нескончаемой и пустой болтовни Дафны Гринграсс о новых писках парижской моды. Скрестив руки на груди, Нотт молча наблюдал за тем, как шумные, смеющиеся ученики заполняют сверкающее пространство зала. Рядом Блейз Забини, неторопливо прихлебывая пряный пунш из хрустального бокала, с ленивым прищуром сканировал толпу. — Ты сегодня подозрительно молчалив, Тео, — Блейз толкнул его локтем, хитро прищурившись. — Даже для тебя. Неужели Дафна слишком сильно затянула тебе корсет своими разговорами? — Ты же прекрасно знаешь, что я не хотел идти. Но ради тебя и влюбленной Дафны согласился. — Мерлин, — выдохнул рядом Блейз, забыв про свою ухмылку. — Кто это с Крамом? Грейнджер? Это невозможно... По лестнице спускалась Гермиона. В том самом платье нежно-голубого цвета, которое он выбирал, представляя, как оно подчеркнет теплоту её кожи. Ткань струилась вокруг её ног, словно дымчатый туман, а кружева на лифе сияли, как иней под луной. Но больше всего его поразили её волосы. Обычно дикие и непокорные, сегодня они мягкими, глянцевыми волнами рассыпались по плечам, обрамляя лицо. Диадема из розового золота мерцала в её локонах, делая её похожей на самую настоящую принцессу. — Салазар меня раздери… — выдохнул Блейз, и его бокал едва не наклонился. — Это точно Грейнджер? Платье точно в твоем вкусе. — Она — тихо подтвердил Нотт, не сводя с гриффиндорки глаз. — Если ты скажешь, что не приложил к этому руку, я назову тебя лжецом, — прошептал Блейз, наклонившись к нему. — Она выглядит как королева, Тео. И Крам это понимает. Посмотри, как он вцепился в её руку. — Но я действительно не причастен к этому, — спокойно соврал он, хотя ложь далась ему с трудом. — Однако стоит признать... Грейнджер великолепна сегодня. Весь оставшийся вечер Теодор был словно в лихорадке. Он вежливо танцевал с Дафной, поддерживал пустые разговоры со слизеринцами, но его взгляд среди пестрой толпы неизменно, с точностью компаса, выцеплял то самое нежно-голубое платье. И она была счастлива. Её глаза сияли, на губах играла улыбка — до тех пор, пока к ней не прицепился Уизли. Теодор увидел их у самого выхода из зала. Рыжий гриффиндорец, чье лицо было багровым от ярости и уязвленного самолюбия, буквально нависал над Гермионой. Девушка выглядела так, словно её ударили наотмашь. Слизеринский слух всегда был острым: сквозь громкую музыку до ушей Нотта долетели резкие, несправедливые обвинения в «братании с врагом» и дрожащий, полный боли ответ Гермионы о том, что Рон в очередной раз всё испортил. Тео ведомый непонятным желанием, решил последовать за ней, совершенно игнорируя все обращения друзей к нему. Он не удосужился даже предупредить их о том, куда направляется. Он нашел её на подоконнике в нише стены. Она выглядела одновременно красивой и жалкой — королева, лишенная своего трона. Она сидела босиком, уткнувшись лицом в ладони, и её рыдания были единственным звуком в этой тишине. Нежный фатин платья разметался по камням, а диадема скатилась, едва удерживаясь в растрепавшихся локонах. Теодор остановился в нескольких шагах. Звук его шагов заставил гриффиндорку вскинуть голову. Её лицо было мокрым от слез, глаза покраснели. — Уходи, Нотт, — всхлипнула она, пытаясь вытереть щеки тыльной стороной ладони. — Пожалуйста, просто уйди. Еще твоих насмешек мне здесь не хватало. Девушка шумно шмыгнула носом. По какой-то странной, не поддающейся логике причине ей вдруг безумно захотелось выговориться именно этому холодному слизеринцу. Наверное, потому, что ей казалось, будто ему на самом деле всё равно. — Зря я вообще пришла сюда... Зря это платье надела, — горько прошептала она, глядя на свои ноги. — Я ведь даже не знаю, кто мне его подарил. Это просто ужасный день. Ужасный. Теодор некоторое время молчал. Он стоял рядом и внимательно изучал её облик, словно видел впервые. Но даже сквозь его привычную сдержанность сейчас проступало явное, бережное восхищение. — Вообще-то, это я, — тихо произнес он. Гермиона замерла. Она распахнула и без того большие карие глаза, уставившись на него с немым потрясением. Вся её гриффиндорская броня рассыпалась в прах, уступая место полнейшей растерянности. Теодор сделал два шага вперед, сокращая расстояние между ними, и плавно протянул ей свою раскрытую ладонь. На его лице, обычно таком непроницаемом и строгом, появилась непривычная, мягкая и удивительно нежная улыбка. — Позволь? — спросил он. — Зачем это? — растерянно прошептала Гермиона, глядя на его руку. — Грейнджер, не тупи и подари мне танец, — негромко сказал Теодор, и в его синих глазах отразился теплый свет далеких окон Большого зала. Гермиона думала не больше секунды. Или ей так казалось. Словно поддавшись какому-то древнему, нежному заклинанию, она покорно вложила свою маленькую, озябшую ладонь в его теплую руку. Её пальцы, еще недавно сжимавшие края платья, теперь дрожали от теплого соприкосновения их пальцев. Теодор молча кивнул, его вторая рука осторожно и бережно опустилась на её талию. Его движения были уверенными, но мягкими, обволакивающими. Он повел её. Первые шаги были нерешительными со стороны Гермионы, но Теодор вел уверенно, его шаги были точны и легки, словно плавное течение невидимой реки. Её платье, напоминающее легкий шелковый туман, взвивалось при каждом повороте, обвивая их невидимой аурой, создавая вокруг них крошечный, собственный мир. Они кружились — сначала осторожно, затем всё более уверенно, подчиняясь негласному ритму. Отсутствие какой-либо мелодии не мешало им сполна насладиться моментом. — Зачем ты всё это делаешь? — Гермиона наконец решилась задать вопрос, её голос был едва слышен, но в нём не было прежней горечи, лишь чистое, ошеломленное любопытство. — Я знаю, что ты удивлена, — его голос был низким, глубоким и наполнен таким теплом, что звучал почти как приговор, роковая неизбежность. Гермиона чуть не остановилась, но он лишь крепче удержал её руку, ободряюще сжимая её пальцы. — Я подумал, что так будет правильно. — Это слишком странно, Нотт, — честно призналась гриффиндорка, позволяя себе чуть улыбнуться сквозь остатки слез. — Возможно, — Теодор едва заметно наклонил голову, его взгляд скользнул по её лицу, задерживаясь на карих глазах. Они танцевали до тех пор, пока холод не начал проникать сквозь его мантию, пока её босые ноги не стали почти ледяными. Наконец, Теодор осторожно остановился. Он мягко, но настойчиво отстранил её. — Кажется, пора возвращаться, Грейнджер, — его голос снова стал чуть более отстраненным, но тепло его прикосновения к её талии и руке никуда не делось. — Что будет дальше? — Спросила Гермиона, поднимая взгляд на его синие глаза. — Дальше будет завтра, — Нотт стянул с себя мантию, и осторожно накинул ее на оголенные плечи девушки.— Доброй ночи, Грейнджер, — сказал он, отступая на шаг назад. — Ты и в правду блистала ярче всех. Теодор повернулся и бесшумно растворился в темноте. Гермиона стояла одна посреди двора, кутаясь в его теплую мантию, с его диадемой в волосах и его словами в сердце. Она смотрела ему вслед, пока его силуэт не исчез. Теперь, этот вечер не казался таким испорченным.

****

На следующее утро замок гудел, как встревоженный улей. Бал закончился, но его эхо до сих пор отдавалось в каждом коридоре. Гермиона спустилась в Большой зал к завтраку, чувствуя на себе десятки взглядов. Кто-то смотрел с жалостью, кто-то с завистью, но большинство — с нескрываемым любопытством. Она заняла свое место за гриффиндорским столом, подальше от пустующего места Рона. Когда Поттер, выглядевший осунувшимся и потерянным, сел напротив, он даже не решился поднять на неё глаза. — Гермиона... — начал он неуверенно. — Ты ушла так рано. Мы искали тебя. Она спокойно налила себе тыквенного сока. — Я просто хотела побыть одна, Гарри. Не переживай. Гермиона подняла взгляд и увидела, как в зал вошли слизеринцы. Драко Малфой что-то яростно выговаривал Блейзу, но взгляд самого Забини был устремлен прямо на неё. А за ними, с безупречной осанкой и непроницаемым, как всегда, лицом, шел Теодор Нотт. Он не смотрел в её сторону. Он не искал её глазами. Он просто шел к своему столу, но, проходя мимо гриффиндорцев, он на секунду замедлил шаг. Никто, кроме неё, не заметил этого движения. Он едва заметно кивнул — едва уловимое движение головы, короткий, почти невидимый знак, который предназначался ей, когда они виделись. Теодор действительно не стыдился ее, и не боялся, что о нем могут подумать другие. — Ты видела? — прошептал Гарри, проследив за её взглядом. Его голос был напряженным. — Зачем ты смотришь на Нотта? Гермиона, после всего, что произошло с Роном... не связывайся с ними. Они не те, кем кажутся. — А кто кажется тем, кем является, Гарри? — тихо спросила она, впервые за долгое время прямо глядя в глаза другу. — Нотт ничего даже не сделал тебе, что за ненависть, просто из-за предрасположенности к факультету? Гарри на мгновение растерялся под её прямым, непривычно твердым взглядом. Он открыл было рот, чтобы возразить, напомнить о репутации семьи Ноттов, но не успел. Сзади раздался тяжелый, демонстративный шаг, и на скамью рядом с Гарри с шумом опустился Рон. Выглядел он ужасно: мантия помята, рыжие волосы торчали во все стороны еще хаотичнее обычного, а под глазами залегли темные тени — следы бессонной ночи, полной злости и уязвленной гордости. На его лице по-прежнему горел румянец вчерашней ярости. Он с силой вонзил вилку в тарелку с яичницей, даже не глядя на Гермиону, но его голос так и сочился ядом: — Конечно, Гарри. Наша Гермиона теперь у нас выше предрассудков. Вчера — болгарская звезда квиддича, сегодня — слизеринец. Кто дальше, Грейнджер? Малфой? Или, может, сразу Сами-Знаете-Кто, чего мелочиться? Гермиона даже не вздрогнула. Она медленно повернула голову к Рону. — Рон, если ты пришел сюда только для того, чтобы продолжить свои вчерашние излияния глупости и зависти, то лучше избавь меня от своего общества, — ровным, ледяным тоном произнесла она. — Излияния глупости?! — Рон резко вскинул голову, его глаза гневно сузились. — Да ты себя со стороны видела вчера? Крутилась перед этим Крамом, как ручная игрушка! А теперь защищаешь Нотта? Гарри, ты слышал её?! Она называет его просто «Нотт», будто он её лучший друг! Ты забыла, кто его отец, Гермиона? Или красивое платье совсем затуманило твой хваленый мозг? — Рон, прекрати, — попытался вмешаться Гарри, предостерегающе положив руку другу на плечо. — Не здесь. На нас все смотрят. — Пусть смотрят! — крикнул Рон, окончательно теряя контроль над собой. Его голос разнесся по Большому залу, заставив несколько соседних столов притихнуть. — И это платье... Откуда у тебя золото на такие вещи, Гермиона? Крам купил? Или ты уже начала принимать «пожертвования» от слизеринцев за помощь с домашкой? Пусть все видят, как легко купить нашу «самую умную ведьму курса». Слизеринская подстилка для чужих игр, вот ты кто! Гарри резко поднялся со своего места, его лицо побледнело от гнева: — Рон! Извинись сейчас же! Гермиона медленно поднялась со своего места. По залу пополз шепот — гриффиндорцы за соседними столами начали прислушиваться. — Да пошел ты… — губы девушки сжались от обиды, а на глазах начали проступать слезы. — Пойдем, Гарри. Здесь стало слишком душно от чужой глупости. Гермиона быстро вскочила со своего места, едва не задев краем сумки кувшин с соком. Она даже не посмотрела на растерянного Гарри и багрового от злости Рона. Не желая больше слушать оскорбления и оправдываться за то, в чем не была виновата, она стремительно направилась к высоким дверям Большого зала. На Секунду ее взгляд задержался на слизеринском столе. Теодор провожал её долгим, сочувствующим взглядом. В его глазах не было жалости, которая могла бы её оскорбить, скорее поддержка.Рядом Пэнси Паркинсон о чем-то торопливо перешептывалась с Дафной Гринграсс. На её лице не было привычного злорадства по отношению к Гермионе; напротив, обе девушки брезгливо морщили носики, бросая брезгливые взгляды на гриффиндорский стол. Они активно осуждали Уизли, чей несдержанный выпад против девушки выставил его в максимально жалком свете. Драко Малфой тоже обернулся на шум. Его бледное лицо скривилось от глубочайшего отвращения. С неприкрытым презрением он смотрел на раскрасневшегося Рона, словно тот был уличным оборванцем, устроившим скандал посреди изысканного приема. Для Малфоя это было лишь очередным подтверждением того, что гриффиндорцам катастрофически не хватает благородства и элементарных манер. Блейз Забини тяжело, устало выдохнул, качнув головой. Он кинул осуждающий, холодный взгляд на Рона, а затем перевел на Гермиону такой же сочувственный, полный тихого понимания взор, признавая её очевидное достоинство на фоне этой некрасивой сцены .Гермиона резко оборвала зрительный контакт и практически выбежала в прохладный коридор, чувствуя, как за дверями Большого зала наконец становится легче дышать.

****

После представившейся сцены Теодор еще долго пытался понять, что двигало Уизли в тот момент, когда он оскорблял Грейнджер у всех на виду. Нужно быть полным идиотом, что бы говорить такое своей подруге, хотя возможно в нем играла зависть, а может быть даже ревность. — Невероятно, — Драко лениво обернулся, кривя губы в гримасе глубокого, чистого отвращения. Он смотрел в сторону гриффиндорского стола так, словно там сидело какое-то болотное чудище. — Уизли превосходит сам себя. Орать на весь зал, как базарная торговка... Мой отец всегда говорил, что нищета лишает людей последних зачатков манер, но это уже просто клиника. — Абсолютное ничтожество, — Пэнси брезгливо поморщилась, изящным жестом поправляя идеально уложенное каре. — Наброситься на девушку из-за того, что она посмела выглядеть красивее, чем его убогие фантазии позволяют? Дафна, скажи мне, что у гриффиндорцев в головах вместо мозгов? Теплый навоз? — Похоже на то, — отозвалась Гринграсс, даже не удостаивая Уизли взглядом. Она аккуратно промакнула губы салфеткой. — Настоящий позор. Каким бы ни было её происхождение, устраивать подобный фарс на глазах у всей школы — это расписаться в собственной несостоятельности как мужчины. Мерзко. Теодор внимательно слушал сокурсников. И он был полностью согласен с их мнением. С каждым таким разом, Рон Уизли в его глазах падал все ниже, начиная еще с первого курса. — Грейнджер же не плохая девушка, — вклинился в разговор Блейз. Он произнес это лениво, облокотившись на стол. — Если убрать её зацикленность на правилах и этот нелепый выбор друзей, она... пожалуй, самая дельная из всей этой львиной компании. Если так подумать, то Грейнджер не очень то и следует правилам. Вспомнить хотя бы ее приключения с Поттером. Невольно Теодор вспомнил и про события прошлого года. Расширяющее заклинание в ее сумке, маховик времени и тот амулет, из-за которого они поменялись телами. Оборотное зелье на втором курсе. Здесь и близко не пахнет зацикленностью на правилах. Драко замер с кубком в руке, бросив на Забини скептический взгляд. — «Не плохая»? Блейз, ты вчера перепил пунша на балу? Она гриффиндорка до мозга костей. Шумная, всезнающая и... — он поморщился, — ну, ты сам понимаешь. — Она умная, — задумчиво произнес Блейз, крутя бокал с тыквенным соком. — В этом ей точно нельзя отказать. Теодор молча кивнул, соглашаясь с доводами Блейза. Если так подумать, то кроме самого Нотта во всем слизерине, еще и Забини никогда не смотрел на гриффиндорку свысока. Он просто молча принимал факт ее существования. И Тео был уверен, что, если бы нашелся повод, мулат несомненно наплевав на всех, подошел бы к Грейнджер и завел с ней разговор. Но пока, что ему было абсолютно плевать на эту девушку, да и повода не подвернулось. — Посмотрите на Поттера, — Дафна кивнула в сторону гриффиндорского стола. — Он сидит так, будто хочет провалиться сквозь землю. Даже «Золотой мальчик» понимает, что его друг сегодня пробил дно. Тео проследил за взглядом блондинки и посмотрел на стол, где восседали так называемые друзья Гермионы. Гарри действительно выглядел поникшим, даже не обращал внимания на Уизли. А тот в свою очередь грозно ковырялся в своей тарелке, разъяренно тыкая в нее вилкой. Они провинились перед Грейнджер. Опять.

****

Теодор шагал по коридорам, чувствуя, как внутри нарастает холодное раздражение. Библиотека встретила его тишиной и запахом пыльного пергамента, но привычное место, где обычно занималась Грейнджер было пусто. Её не было ни на Сдвоенных чарах, ни в Большом зале. Гермиона Грейнджер, предсказуемая, как текст учебника, сегодня словно испарилась. Он привык контролировать обстановку, а эта неизвестность раздражала сильнее, чем он готов был признать. На обратном пути, в одном из коридоров Хогвартса , он едва не столкнулся с Гарри Поттером. «Золотой мальчик» затормозил так резко, что его ботинки скрипнули по камню, а очки съехали на переносицу. Поттер замер, сверля Теодора подозрительным взглядом, словно прикидывая, стоит ли сразу выхватывать палочку. — Нотт, — Гарри сделал осторожный шаг вперед, явно не доверяя слизеринцу. Его поза была напряженной, готовой к защите. Теодор медленно обернулся, сохраняя подчеркнутое спокойствие. Он одарил Поттера тем самым холодным, изучающим взглядом, который всегда выводил многих людей из равновесия. — Поттер, — бросил он, сохраняя дистанцию. — Вижу, ты сегодня особенно приветлив. Случилось что-то, кроме того, что твоя совесть пытается проснуться? Гарри стиснул зубы, проигнорировав подколку. — Знаю, с моей стороны наивно спрашивать такое, — выдавил он из себя, явно переступая через гордость, — но, может быть, ты знаешь, где Гермиона? Теодор на мгновение прикрыл глаза. — Конечно, Поттер, — голос Теодора мгновенно стал сухим и ядовитым. — Я лично её связал, упаковал и заточил в слизеринской гостиной, чтобы она не портила тебе репутацию своим обществом. Гарри заметно напрягся, его ладонь дернулась к карману мантии. — Боже, расслабься, — Нотт презрительно усмехнулся. — Я пошутил. У меня нет ни малейшего понятия, где твоя подружка. Поттер замер, прищурившись. Его взгляд стал еще более колючим и проницательным. — Разве ты не считаешь её подругой? — вдруг спросил он. В голосе Гарри прозвучало не просто любопытство, а искреннее, почти болезненное удивление. Теодор на мгновение задумался. Их с Гермионой было трудно назвать друзьями, скорее хорошие знакомые. Они не общались слишком часто, лишь изредка и чаще всего по инициативе самого Нотта. Грейнджер же по собственному желанию никогда не подходила к нему первой, если не считать того неожиданного выпада в библиотеке пару месяцев назад. С редкой периодичностью они могли обменяться мыслями по поводу древних рун. Правильнее было выразиться, их общение только начало зарождаться. Ни со стороны Нотта, ни со стороны самой гриффиндорки никогда не было поддержки, или обычных любезностей. Просто констанция фактов, которая и придавала уверенности. Это не было похоже на ту шумную, хаотичную привязанность, что связывала её с Уизли и Поттером. Их отношения были тихими, почти профессиональными. Так что назвать эти взаимоотношения «дружбой» было слишком громким заявлением. — Дружба, Поттер, — Теодор медленно начал формулировать мысль, — это не то, что я стал бы обсуждать с тобой посреди коридора. Мы с Грейнджер... скажем так, хорошие знакомые. Теодор почувствовал, как в груди закипает раздражение. Он не обязан был отчитываться перед этим мальчишкой. — Послушай, Поттер, — он сделал шаг к Гарри, вынуждая того отступить. — Если ты так сильно за неё переживаешь, может, стоит не искать её по коридорам, а спросить у своего рыжего друга, почему он сегодня утром вел себя как последний ублюдок? Или для вас троих это норма? Гарри дернулся, словно от удара. — Рон был неправ, — глухо признал он. — Уизли поступил, как мразь по отношению к ней. Я очень разочаруюсь, если после всего Грейнджер простит его. Гарри поправил съехавшие на переносицу очки, его лицо потемнело от смеси вины и глухого раздражения. Ему явно хотелось броситься на защиту друга, выдать какую-нибудь пафосную гриффиндорскую тираду о том, что слизеринец не имеет права судить их отношения. Но крыть было нечем. Слова Нотта, лишенные привычной для змей наигранной вежливости, били наотмашь своей прямотой. — Это наше дело, Нотт, — глухо повторил Поттер, упрямо вздернув подбородок. — И мы разберемся в нем сами. Без твоих подсказок. — Искренне на это надеюсь, — Теодор смерил его равнодушным взглядом и сделал шаг в сторону, обходя гриффиндорца. — Бывай, Поттер. Он ушел, не оборачиваясь, оставив «Золотого мальчика» наедине с его невеселыми мыслями.

****

На следующий день пропавшая гриффиндорка всё-таки объявилась. Она вошла в кабинет Древних рун ровно со звонком, когда класс уже практически заполнился. Гермиона выглядела собранной и безупречной, как и всегда. На ее лице застыло выражение абсолютного, непроницаемого спокойствия. Ничто в ее облике не выдавало вчерашней бури. Она медленно направлялась в глубь класса. Обычно Грейнджер предпочитала сидеть на этом предмете в гордом одиночестве на первой парте, полностью погружаясь в лекцию. Но сегодня, вопреки всем негласным правилам и ожиданиям, она прошла мимо своего привычного места. Походка девушки была уверенной. Гермиона остановилась у парты в самом конце кабинета и решительно уселась рядом с Тео. Её тяжелая сумка, набитая фолиантами, с глухим, увесистым шумом ударилась о дубовую поверхность стола. Теодор, который до этого момента был полностью увлечен повторением сложной темы, неторопливо поднял голову. Шорох чужой мантии и стук сумки заставили его оторваться от пергамента. Он скользнул по Грейнджер размеренным, изучающим взглядом, подмечая и жесткую линию её плеч, и то, как крепко она сжимала пальцы. Гермиона коротко, едва заметно кивнула ему в знак приветствия и принялась выкладывать перед собой учебник, перья и чистые свитки. Её движения были быстрыми и точными. — Ты ведь не против? — резко обернувшись к парню, поинтересовалась она. Вопрос прозвучал скорее как констатация факта, хотя задать его, по-хорошему, следовало до того, как занимать стул. В её карих глазах прыгали упрямые, вызывающие искорки. Теодор вновь с холодной оценкой рассмотрел сидящую рядом гриффиндорку. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он зафиксировал эту её внезапную смелость, и медленно, с легким изяществом качнул головой в знак отрицания. Нет, он не против. Они работали молча почти половину занятия. Теодор переводил сложный текст эпохи раннего средневековья, прежде чем вновь повернуться к Грейнджер со своим внезапным предложением. — Пошли на последний турнир волшебников со мной. Вопрос был слишком неожиданным, и вся собранность гриффиндорки в ту же секунду улетучилась, поставив её в неловкое положение. Её удивило даже не само предложение, сколько то, что такая фраза прозвучала от обычно закрытого, невозмутимого Теодора. Он предложил пойти не просто вместе в одной компании, а именно с ним. Гермиона замерла, так и не выпустив из пальцев перо, с которого на чистый пергамент упала крупная черная капля чернил. Она перевела взгляд на Нотта, пытаясь отыскать в его лице признаки насмешки или глупого розыгрыша. Но Теодор оставался пугающе, искренне серьезен. Его синие глаза смотрели на неё прямо и спокойно, без тени привычного слизеринского лукавства. — С... тобой? — наконец тихо переспросила она, едва обретя дар речи. Её голос прозвучал почти шепотом, утонув в монотонном бубнеже профессора Бабблинг у доски. — Ты сейчас серьезно, Нотт? — Я редко шучу, Грейнджер. — Теодор слегка наклонил голову, наблюдая за тем, как быстро ее растерянность переплывает в смущение. Гермиона сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от странного, волнительного предвкушения. — Но если мы придем вместе... — начала она, пытаясь осмыслить масштаб его предложения. — Грейнджер, успокойся, я же не на свидание тебя зову. Гермиона замерла, и на мгновение в классе стало настолько тихо, что она отчетливо услышала собственное сбивчивое дыхание. Слова «я же не на свидание тебя зову» ударили её, как холодный душ, разом сбив весь налет волнительности. Она нервно дернула плечом, чувствуя, как лицо обжигает жаром, отнюдь не от удовольствия, а от того, как глупо она, должно быть, сейчас выглядит в его глазах. Упрямые искорки в её глазах сменились холодным, острым блеском. — Конечно, — отрезала она, резко разворачиваясь к пергаменту и с остервенением начиная выводить руны. — Я и не думала, что ты мог бы предложить нечто подобное. Извини, что мое воображение зашло слишком далеко. Теодор, который не сводил с неё глаз, едва заметно прищурился. Он явно уловил перемену в её настроении. Его голос стал чуть тише, слизеринец чуть подался к ней, сокращая расстояние между ними до минимума. — Так ты согласна? — голос парня стал бархатистым, почти лелейным. От этой внезапной перемены в его тоне у Гермионы по спине пробежала непрошеная дрожь. Она замерла, так и не опустив перо на пергамент. Теодор сидел слишком близко — она отчетливо чувствовала тонкий аромат его парфюма, в котором чувствовались нотки шоколада, и ощущала тепло, исходившее от его плеча. Она медленно повернула к нему голову, отчаянно пытаясь сохранить на лице выражение холодного безразличия, но её выдавало слишком частое дыхание. — Хорошо, — Гермиона наконец отложила перо и выпрямилась, возвращая себе привычную гриффиндорскую уверенность. — Я согласна. Мы пойдем вместе. Но при одном условии. Теодор тихо, почти беззвучно усмехнулся. Он откинулся на спинку стула, но его взгляд по-прежнему оставался прикованным к её лицу, ловя каждую мимическую морщинку. Шатен заинтересованно выгнул бровь. — И каком же? — Если кто-то из твоих друзей попытается отпустить в мой адрес хоть одно оскорбление, я не стану молчать из вежливости. И тебе придется с этим смириться. В синих глазах слизеринца на мгновение вспыхнул искренний, живой интерес. Это была та самая искра, которую он так редко позволял себе показывать. — Грейнджер, если ты устроишь им словесную дуэль прямо на трибунах, я, пожалуй, буду первым, кто начнет тебе аплодировать, — негромко ответил он. — Договорились. Урок подходил к концу. Профессор Бабблинг уже начала собирать свои свитки, когда Гермиона вспомнила, что пришла к парню не с пустыми руками. Прежде чем Нотт успел встать из-за парты, гриффиндорка суетливо достала из своей сумки его мантию, и медленно протянула вещь ее обладателю. Он медленно протянул руку, и его пальцы на мгновение коснулись пальцев Гермионы, забирая мантию. Он не спешил её убирать, позволив ткани повиснуть на руках, словно это был не просто предмет одежды, а нечто значимое. — Ты её почистила, — скорее констатировал, чем спросил он. Его голос стал глуше, а взгляд на секунду задержался на её лице. — Я не могла вернуть её в таком виде, — тихо ответила Гермиона, чувствуя, как внутри снова шевельнулось то странное волнение, которое она так тщетно пыталась подавить. — И... спасибо тебе. — Всегда пожалуйста, Грейнджер. Нотт перекинул мантию через руку. Кивнув на прощание, парень развернулся и ушел, грациозно лавируя между партами и выходя в коридор первым. Гермиона осталась стоять на месте, глядя ему вслед.

****

День финального испытания Турнира Трех Волшебников выдался душным и напряженным. Воздух над Хогвартсом, казалось, был наэлектризован предчувствием чего-то грандиозного и пугающего. Огромный лабиринт на квиддичном поле манил и отталкивал одновременно, а трибуны уже начали заполняться шумящей толпой. Теодор уже сидел в окружении привычной свиты, рядом с Забини, а позади Малфой с Паркинсон и Гринграсс. Когда к ним подошла Грейнджер, многие кинули на гриффиндорку удивленные взгляды, вероятно, думая, что та ошиблась местом. Но вместо этого, Теодор отодвинулся от Блейза, похлопав ладонью по месту, на котором только что сидел. — Садись, Грейнджер. Мулат как-то странно покосился на Нотта, когда между ними опустилась Гермиона, но вместо едких комментариев сдержанно поприветствовал девушку кивком. Гермиона опустилась на скамью, чувствуя кожей, как по трибунам прокатилась волна шепота. Сидеть в самом сердце змеиного логова, зажатой между Ноттом и Забини, было сродни прыжку в котел с неизвестным зельем: опасно, непредсказуемо, но странно захватывающе. —Тео, ты окончательно лишился рассудка? — раздался сзади ледяной, полный искреннего недоумения голос Драко Малфоя. — Это место Слизерина. Если ты забыл, гриффиндор находится на противоположной стороне стадиона. Теодор даже не обернулся. Он лениво вытянул ноги, скрестив их в лодыжках, и уставился на выход из лабиринта, куда вот-вот должны были войти чемпионы. — Моё зрение в порядке, Драко, — ровно отозвался он. — Грейнджер здесь по моему приглашению. У тебя есть возражения по поводу того, как я распоряжаюсь свободным местом рядом со мной? Малфой задохнулся от возмущения, но Пенси, сидевшая рядом с ним, быстро коснулась его руки, призывая к молчанию. Слишком свежи были воспоминания о том, как Теодор умел осаживать любого, кто посягал на его личное пространство. Блейз, тем временем, чуть наклонился вбок, обращаясь к Гермионе. — Смелый шаг, Грейнджер. Кажется, Уизли сейчас прожжет в нас дыру взглядом. Гермиона невольно проследила за его направлением. На противоположной стороне трибун она увидела Гарри и Рона. Рон стоял, вцепившись в перила так сильно, что костяшки его пальцев побелели. Его лицо выражало целую гамму чувств — от шока до жгучей, почти физической обиды. — Пусть смотрит, — тихо, но твердо ответила Гермиона, расправляя подол своей мантии. — Просмотр турнира — общественное мероприятие. Я имею право сидеть там, где мне комфортно. — Слышал, Блейз? Ей «комфортно», — в голосе Теодора послышалась редкая, едва уловимая тень иронии. Ирония в его голосе была столь тонка, что почти сливалась с невозмутимостью. Забини лишь пожал плечами, тут же сменив мягкую ухмылку на привычно насмешливую. Он предпочел бы не комментировать это, полагая важнее наблюдать за развитием событий. В этот момент в воздух взлетела красная искра, и трибуны взорвались криками. Турнир начался. Все сидели в явном напряжении, Тео то и дело посматривал за выражением лица гриффиндорки. Что происходит с Поттером и остальными участниками никто не видел. И это привело к трагичному событию. Диггори был мертв, а мальчик-который-выжил, заявил всем о возвращении того, чье имя все предпочитали не называть. Эта новость настигла всех врасплох. Теодор в этот момент почувствовал, как на его душе начало нарастать тягучее и давящее чувство. Те разговоры отца летом, которые парень с надеждой списывал на старческий маразм и зацикленность на прошлом, оказались правдивы. Нотт глубоко в душе жалел о том, что все это оказалось правдой. Все, против чего он боролся разумом, было теперь реальностью. Горькой и колючей.