Линия разлома/ The Fault Line

Лето перед пятым курсом стало для Теодора затяжным кошмаром, запертым в стенах холодного и величественного Нотт-мэнора. Он с нарастающим ужасом наблюдал за тем, как его отец медленно, но необратимо терял остатки человеческого облика. Стены поместья, казалось, пропитались безумием. Нотт-старший возвращался глубокой ночью — потрепанный, с лихорадочным блеском в глазах, и от него неизменно исходил удушливый, тошнотворный букет запахов: дешевого перегара, застарелого пота и железного, сырого аромата свежей крови. Со временем Тео узнал причину этой пугающей трансформации. Гарри Поттер не лгал. Тот, чье имя боялись произносить даже шепотом, действительно вернулся, и старые тени прошлого вновь обрели плоть. Теодору было противно слушать восторженные речи отца о «новом порядке», но еще страшнее было осознание собственной участи. Когда отец, схватив его за плечо огрубевшей рукой, заявлял, что близок час, когда его сын должен будет преклонить колено и принести клятву верности Волдеморту, Тео чувствовал, как внутри него всё вымерзает. Безысходность тяготила сильнее любых кандалов: у него не было выбора, его судьба была предрешена еще до его рождения, и это осознание превращало его жизнь в медленное удушье. Хогвартс оставался единственным местом, где Теодор мог хотя бы притвориться свободным. Как только представилась возможность, он покинул мэнор, не оглядываясь. Однако начало пятого курса принесло новые, неожиданные разочарования. По школе поползли слухи, которые вскоре подтвердились: Грейнджер начала отношения с Уизли. В тот момент Теодор почувствовал нечто похожее на физическую горечь. Он был разочарован в ней так, как разочаровываются в редком артефакте, оказавшемся подделкой. Как могла такая блестящая ведьма, простить этого заносчивого, ограниченного придурка? После всего, что произошло на четвертом курсе, после его публичных оскорблений и ревности она смогла простить его, а уж тем более вступить с ним в отношения? Для Нотта это выглядело как капитуляция интеллекта перед примитивной привычкой. С одной стороны, он убеждал себя, что ему нет дела до личной жизни гриффиндорки. И действительно, их общение не прекратилось. Напротив, несмотря на наличие у Гермионы отношений, они продолжали сближаться в том же размеренном темпе. Но вот постоянные косые взгляды Рона Уизли начали откровенно утомлять. Каждый раз, когда рыжий гриффиндорец видел их вместе, его лицо искажалось такой неприкрытой злобой и собственничеством, что Теодору становилось скучно. Эта примитивная ревность была слишком шумной и предсказуемой. В какой-то момент Нотт перестал обращать внимание на приличия и стал звать Гермиону проводить время с ним еще чаще — словно бросая вызов всему миру и лично Уизли. Со временем к их «странному» союзу присоединился и Блейз Забини. Как Теодор и подозревал, мулат давно испытывал любопытство к Грейнджер, но у него просто не было повода нарушать законы факультетской вражды. Теперь же, под крылом Нотта, Блейз быстро нашел с ней общий язык. Их общение стало на удивление слаженным: острый юмор Забини и логика Грейнджер создавали удивительный резонанс. Даже Малфой, спустя несколько месяцев, был вынужден признать этот статус-кво. Он всё еще не опускался до разговоров с ней и каждый раз, когда Гермиона оказывалась поблизости, брезгливо кривил губы, но больше не требовал её ухода. Драко скрежетал зубами, но молчал, аргументируя это своей непоколебимой верностью друзьям. Он заявлял, что «стерпит» присутствие Грейнджер в их радиусе только потому, что с ней сдружился Теодор, а Забини, как всегда, пошел следом.

****

Теодор сидел за партой в полупустом кабинете, слегка подавшись вперед и упираясь ладонями в парту. Вместе с Малфоем и Забини они вполголоса обсуждали тонкости предстоящего зачета по зельеварению — Снейп обещал устроить им сущий кошмар на практической части. Атмосфера была почти идиллической, пока прямо над ухом, точно назойливый, зудящий писк комара, не раздался натужный кашель. Рон Уизли прочистил горло, заставив всю троицу мгновенно прервать разговор и обратить на него внимание. Гриффиндорец выглядел так, словно готов был лопнуть от клокочущего внутри негодования. Его и без того веснушчатые щеки пылали пунцовым цветом, рыжие брови сошлись у переносицы нелепым домиком, а губы были сжаты в узкую, побелевшую линию. От всей его позы веяло фальшивой решимостью — казалось, он подошел к слизеринцам не по собственной воле, а подчиняясь чьему-то чужому, настойчивому принуждению. — Нотт, нам нужно поговорить, — выдавил Рон. Он отчаянно пытался придать своему голосу суровость и вес, но на деле выглядел до жалости нелепо. Один его взъерошенный, помятый вид вызывал лишь желание снисходительно рассмеяться прямо ему в лицо и отправить восвояси, чтобы не мозолил глаза. Теодор медленно поднял голову. На его лице не отразилось ни тени удивления — лишь холодное, ленивое любопытство. — Я тебя внимательно слушаю, Уизли, — ровно отозвался он. Драко и Блейз, секунду назад готовые, казалось, вылить на гриффиндорца порцию словесной кислоты, мгновенно затихли, приняв крайне заинтересованный вид. В их глазах вспыхнул опасный огонек. Всем троим было чертовски интересно, какая безумная идея толкнула этого недотепу пойти на прямой конфликт с Ноттом. Рон нервно переступил с ноги на ногу, бросая косые взгляды по сторонам. — Я не собираюсь разговаривать при них, — с явным пренебрежением процедил он, указав подбородком на сидящих за спиной Теодора друзей. Чтобы скрыть дрожь в руках, Уизли засунул их глубоко в карманы мантии, пытаясь принять вид важного господина, явившегося на судьбоносную сделку. Теодор слегка склонил голову набок, и на его губах появилась тонкая, ленивая усмешка. — Прости, Уизли, но спешу тебя огорчить: ты не в моем вкусе. И свиданий наедине я тебе не назначал. — Я хотел сказать, чтобы ты держался подальше от Мионы! — наконец выпалил он, переходя на шипящий шепот. Теодор даже не шелохнулся. Его взгляд стал еще холоднее. — Мне кажется, это решать не тебе, Уизли. Гермиона взрослая девушка. И она сама способна сделать выбор, с кем ей общаться, а кого игнорировать. — Она просто не знает, какой ты на самом деле! — ядовито бросил Рон, делая шаг вперед. — Серьезно? — Теодор демонстративно приподнял бровь, и на его губах расплылась снисходительная усмешка. — А ты, значит, знаешь меня лучше нее? — Знаю, — упрямо кивнул рыжий, меряя его злым взглядом. — Хитрый, подлый слизеринец. Ты только испортишь ей жизнь. Ты разобьешь ей сердце, Нотт. Стоило этой фразе сорваться с губ гриффиндорца, как веселье на лице Теодора мгновенно угасло. Снисходительная маска сменилась выражением глубокого, брезгливого раздражения. Он медленно поднялся из-за парты, становясь в полный рост и легко подавляя Уизли своей фигурой. — Раз уж мы заговорили об этом, Уизли, давай начистоту, — тихо, но отчетливо произнес Теодор, и в его голосе зазвенел металл. — Единственный, кто разобьет ей сердце — это ты. Гермиона любит тебя, слепо верит тебе и всегда бросается на помощь, стоит тебе только заскулить. Насколько я помню, вы официально встречаетесь. Но ты, ненасытная и трусливая сволочь, вместо того чтобы ценить это, предпочитаешь обжиматься по углам с Лавандой Браун. Рон покачнулся, словно от сильного удара. Его глаза округлились от ужаса. — Вчера в чулане на третьем этаже, в понедельник под лестницей у кабинета трансфигурации, — безжалостно продолжал Теодор, чеканя каждое слово. — Мне продолжить этот список? У стен Хогвартса есть уши, Уизли. И единственный, кто причиняет Гермионе боль и выставляет ее дурой перед всей школой — это ты. Она пока ничего не знает, но поверь мне: очень скоро всё всплывет наружу. И тогда ты крупно обосрешься. В отличие от тебя, я Гермиону уважаю. — Это... это неправда! — запаниковал Рон, бледнея на глазах. Его напускная уверенность испарилась, уступив место детскому, жалкому страху поимки. — Ты всё врешь! Ты просто выдумал это, чтобы нас поссорить! — Если бы я хотел вас поссорить, Грейнджер узнала бы об этом еще в понедельник вечером, — ледяным тоном отрезал Нотт. — Ты так отчаянно веришь в то, что вас никто не видит, но ты слишком глуп, чтобы прятаться как следует. На этом наш разговор окончен. Я правильно понимаю? Челюсть Рона сжалась так сильно, что на его лице отчетливо проступили желваки. Не найдя ни единого аргумента против уничтожающей правды Теодора, гриффиндорец лишь невнятно буркнул что-то ругательное под нос, резко развернулся на каблуках и позорно сбежал из кабинета, едва не запутавшись в собственной мантии. Теодор проводил его тяжелым взглядом. Внутри него боролись противоречивые чувства. Больше всего на свете ему хотелось прямо сейчас пойти к Грейнджер и выложить всю правду, чтобы избавить ее от этой унизительной иллюзии. Но мысль о том, что он снова увидит её слезы, заставит её замкнуться в себе и выстроить вокруг своего сердца непробиваемую стену, останавливала. Гермиона была невероятно сильной. Она могла пережить нападки Амбридж, косые взгляды чистокровных и тяжелую учебу. Но предательство близкого человека — это то, перед чем пасовали даже самые стойкие. За время их общения Теодор успел понять одну важную вещь: для нее понятия дружбы, верности и взаимной поддержки стояли в приоритете. Они были для нее важнее, чем изучение редких видов магии и получение высших баллов. Какой бы независимой она ни казалась со стороны, внутри Гермиона оставалась ранимой девчонкой, которая просто хотела, чтобы ее ценили. И никто, абсолютно никто не заслуживал получить удар в спину от того, кому доверился. Теодор понимал это как никто другой. На Слизерине верность внутри круга была непреложным законом. Они могли ненавидеть друг друга в своей гостиной, плести интриги и соперничать за влияние, но перед лицом внешней угрозы слизеринцы всегда стояли монолитной стеной. Ничто и никогда не могло заставить их предать своего. Именно в этой безоговорочной взаимовыручке Слизерин преуспел гораздо лучше любого другого факультета, вопреки всем стереотипам о «гриффиндорском благородстве». И видеть, как хваленый лев Гриффиндора так легко предает свою девушку, Теодору было противно. — Он серьезно изменяет Грейнджер? — с легкой, сквозящей брезгливостью иронией процедил Забини. В его взгляде, обычно полном иронии и самодовольства, на этот раз можно было прочитать легкий намек на жалость. Для Блейза, который привык к интригам и сложным играм, поступок Уизли казался не просто аморальным, а до крайности примитивным и дешевым. Это было предательство самого низкого пошиба за спиной у той, кто вытаскивала его из каждой передряги. Нотт молча кивнул, подтверждая свои слова. Он никогда не ошибался в таких вещах. Его сила всегда заключалась в умении оставаться невидимым, наблюдать со стороны, пока остальные заняты собой. Теодор видел мир как шахматную доску, где каждое движение имело значение. Он знал о Хогвартсе больше остальных именно потому, что умел замечать детали, которые ускользали от других. Заплаканные глаза Лаванды, поспешно поправленная мантия Уизли, их слишком частые «отработки» в одно и то же время — для Теодора это были не случайности, а неопровержимые факты. — Уебок, — коротко и емко отрезал Малфой. Драко сложил руки на груди, и в его серых глазах мелькнуло нечто, похожее на солидарность. До того момента, как Нотт начал общаться с Грейнджер, каждый слизеринец был готов выплеснуть на нее литры яда из-за её происхождения. Но время шло, и факультет, ведомый примером Теодора и Блейза, постепенно сменил гнев на милость. Многие, конечно предпочитали вежливо молчать, но каждый в слизерине знал, что Нотт в людях не ошибается, и уж тем более не выносит, когда посторонние начинают портить его комфорт. А Теодор тем временем уже строил план. В его голове, подобно часовому механизму, щелкали шестеренки, взвешивая все «за» и «против». Тео понимал, что, раскрыв правду, он разрушит её мир. На мгновение ему захотелось оставить всё как есть, позволить ей жить в её счастливом неведении. Но он тут же отбросил эту мысль. Аргументов за то, чтобы Гермиона узнала правду, было куда больше. Жить во лжи — худшая участь для человека с таким ясным умом. Оставлять её в руках предателя значило предавать её самому. Да, ей будет больно. Возможно, это разобьет ей сердце так, как не разбивало ни одна плохая отметка по учебе. Но она заслуживала знать правду как никто другой.

****

На следующий день после всех занятий, Теодор выловил гриффиндорку в кабинете З.О.Т.И. В то время пока девушка собирала все вещи в свою сумку, слизеринец подкрался к ней со спины, и склонившись над ухом приобнял ладонями женские плечи. — Грейнджер, не хочешь со мной прогуляться? Я оставил свитки по защитным рунным кругам в кабинете древних рун на третьем этаже, когда забирал свои записи у профессора Бабблинг. Это займет не больше пяти минут. — Нотт… — Гермиона вздрогнула, но, узнав его голос, заметно расслабилась и обернулась. — Не делай так пожалуйста, ты меня напугал. Тео отпустил ее плечи, сразу же поднимая ладони на уровне головы. На его лице появилась легкая ухмылка, которая, как показалось Гермионе не предвещала ничего хорошего. — Ну так что? А потом в библиотеку. — Хорошо — кивнула она, поправляя ремень тяжелой сумки. Когда Гермиона поднялась из-за стола, они не спеша покинули кабинет, направляясь в нужную сторону. Они шли по полутемным коридорам замка. На пятом курсе Хогвартс казался особенно мрачным. Гермиона шла молча, погруженная в свои мысли. — Ты сегодня сама не своя, — нарушил тишину Теодор, удерживая размеренный шаг. Гермиона тяжело вздохнула, потирая переносицу. — Рон... он ведет себя странно. Весь день ходит за мной хвостиком, постоянно спрашивает, о чем мы говорим с тобой. Он словно пытается заполнить собой всё мое пространство, но от этого становится только тяжелее. Я чувствую себя виноватой за то, что мне... душно рядом с ним. — Ну это же Уизли, он всегда странный. — Констатировал и без того очевидные для самого себя вещи Тео. Они свернули в коридор третьего этажа. Здесь было тихо, свет факелов едва рассеивал полумрак. Но стоило им пройти еще несколько метров в направлении кабинета рун, как из-за ближайшего поворота, прямо у тяжелого пыльного гобелена, послышались приглушенные голоса. Гермиона инстинктивно замедлила ход, нахмурившись. — Кто это там в такое время?.. — Шумновато для нарушителей порядка, — заметил Теодор, мягко, но настойчиво увлекая её вперед. Они подошли ближе, скрытые глубокой тенью каменной арки. Звуки стали отчетливыми. До слуха донеслось знакомое, жеманное хихиканье Лаванды Браун. — О, Рон-Рон... ну прекрати, нас же могут увидеть. Гермиона ведь может прийти... — Да плевать мне на Грейнджер, — раздался в ответ хриплый, торопливый голос Рона. — Она всё время занята своими дурацкими книгами. С ней даже поговорить нормально нельзя, сразу начинает читать лекции. Ты совсем другая, Лав... Гермиона замерла. Её тело мгновенно одеревенело, словно под действием Петрификуса. Вся кровь отхлынула от её лица, сделав его мертвенно-бледным в неверном свете факелов. Сделав еще один осторожный шаг, она заглянула за угол. Рон прижимал Лаванду к холодной каменной стене. Его руки были под её мантией, а сам он с каким-то голодным отчаянием целовал её в шею. Лаванда тихо вздыхала, запустив пальцы в его рыжие волосы. Они были так увлечены друг другом, что не замечали ничего вокруг. Теодор стоял прямо за спиной Гермионы. Он уловил взглядом, как её мелко дрожащие плечи напряглись до предела. Он не злорадствовал. Ему самому было тошно смотреть на эту примитивную, грязную сцену. Грейнджер еще пару секунд стояла на месте, прежде чем осторожно выйти из темноты и теперь точно увидеть всю картину целиком. — Я действительно мешаю вашему... высокоинтеллектуальному диалогу, Рональд? — её голос прозвучал в пустом коридоре подобно щелчку бича — тихо, невероятно спокойно и убийственно четко. Уизли и Браун отпрянули друг от друга так, словно их ударило Круциатусом. Лаванда взвизгнула, поспешно оправляя растрепанную мантию и краснея до корней волос. Рон же застыл, его лицо в мгновение ока потеряло все краски, став грязно-серым. — Г-Гермиона... — заикаясь, выдавил он, дико озираясь по сторонам. — Это... это не то, что ты думаешь! Я... мы просто... она плакала, и я... — Не утруждай себя ложью, Рональд. У тебя слишком плохо получается, — Гермиона окинула его таким взглядом, словно перед ней лежала куча гнилых флоббер-червей. В её голосе не было слез. Было лишь одно презрение. Рон судорожно хватал ртом воздух, когда за спиной Грейнджер появился Нотт, на чьем лице была такая же нескрываемая брезгливость. Когда он увидел Теодора, его испуг мгновенно сменился яростью загнанного в угол зверя. — Ты! — Рон ткнул дрожащим пальцем в сторону слизеринца. — Это ты всё подстроил! Он врет тебе, Гермиона! Он слизеринская мразь, он хочет нас поссорить! Не верь ему! Гермиона даже не обернулась на Теодора. Её взгляд оставался прикованным к лицу Рона. — Нотт не заставлял тебя целовать Лаванду, Рон. Ты сделал этот выбор сам. Как и выбор врать мне в лицо каждый день, — она сделала шаг назад, окончательно отдаляясь от него. — Между нами всё кончено. Лицо Уизли исказилось от обиды. Прежде чем вкинуть очередные обвинения, он набрал полную грудь воздуха. — Да ты и сама постоянно с Ноттом находишься! — выкрикнул Рон, и его голос сорвался на высокий, почти истеричный визг. — Думаешь, я не видел? Вы вечно шепчетесь в библиотеке, сидите вместе на уроках... Ты променяла своих друзей на эту змею, а теперь смеешь обвинять меня?! Это ты первая нас предала! Гермиона на мгновение замерла. Она медленно перевела взгляд на Теодора, который стоял чуть позади, сохраняя на лице маску обыденного безразличия, а затем снова посмотрела на Рона. — Разница между мной и тобой, Рон, в том, что я никогда тебе не лгала, — её голос был тихим. — Моё общение с Ноттом строится на взаимном уважении. Мы обсуждаем руны, а не обжимаемся по углам, прикрываясь ложью о «дополнительных занятиях». То, что ты пытаешься оправдать свою низость моими знакомствами, делает тебя еще жальче, чем я думала. — Уважение?! Да он ненавидит таких, как ты! — Рон задыхался от собственной ярости, его лицо стало почти бордовым. — Спроси его, Гермиона! Спроси его, что его папаша-Пожиратель думает о тебе! Он просто играет с тобой! Теодор сделал ленивый шаг вперед, выходя из-за спины Гермионы. Он не стал выхватывать палочку — его слова всегда били точнее любого заклинания. — Мой отец, Уизли, может думать всё, что ему угодно, — холодно произнес Нотт, глядя на Рона как на досадное недоразумение. — Но даже он обладает достаточным вкусом, чтобы отличить редкий бриллиант от дешевой подделки. Ты же, имея в руках сокровище, предпочел копаться в грязи. И теперь, когда тебя поймали за этим занятием, ты пытаешься разбрасывать эту грязь вокруг. Теодор чуть склонил голову набок, и в его глазах вспыхнул опасный огонек. — Грейнджер была верна тебе до последней секунды. Она искала оправдания твоей грубости, твоей лени и твоему скудоумию. Но ты сам доказал, что я был прав: ты просто не дорос до неё. И никогда не дорастешь. — Пошел ты, Нотт! — выплюнул Рон, делая шаг назад. Он выглядел так, будто его сейчас стошнит от собственного бессилия. — Увидимся в гостиной, Гермиона. Посмотрим, что Гарри скажет на это... на твоего нового «дружка». — Мы не увидимся в гостиной, Рон, — отрезала Гермиона. — С этого момента я буду находиться там только для сна. А Гарри... Гарри, в отличие от тебя, умеет видеть правду и все поймет. Она резко развернулась, не желая больше тратить ни секунды на человека, который так легко растоптал годы их дружбы, и конечно же ее чувства. Её мантия взметнулась, когда она зашагала прочь по коридору. Теодор на мгновение задержался. Он одарил Лаванду, которая всё это время испуганно жалась к стене, коротким, презрительным взглядом, а затем снова посмотрел на Рона. — Знаешь, Уизли, — почти ласково добавил он. — Я должен сказать тебе «спасибо». Ты только что оказал мне огромную услугу, показав Грейнджер, чего стоит твоя любовь. Не дожидаясь ответа, Теодор развернулся и последовал за Гермионой. Он нагнал её у поворота к главной лестнице. Она шла быстро, её пальцы судорожно сжимали ремень сумки, а спина была прямой, как струна. Когда они дошли до развилки, ведущей к башне Гриффиндора и подземельям Слизерина, Гермиона остановилась. Она обернулась к нему, и Теодор увидел, что её ресницы дрожат от накопившейся обиды. — Ты действительно знал всё это время? — спросила она. — Подозревал давно. Убедился на прошлой неделе, — честно признался слизеринец. — Я не хотел быть тем, кто принесет тебе эту весть на блюдечке. Я хотел, чтобы ты увидела это сама. Гермиона кивнула, тяжело вздохнув. — Прости, что я сомневалась в твоих мотивах. Тео лишь усмехнулся, спрятав руки в карманах своих брюк. Он легко склонил голову набок, проходясь по женской персоне оценивающим взглядом. Он часто так делал, когда хотел полностью оценить состояние Грейнджер, тем самым анализируя настроение и обдумывая, что можно предложить. — Думаю, на эти выходные мы отложим перевод рун. Как насчет завтра сходить в Хогсмид? А в воскресение слизеринцы устраивают вечеринку. — И это снова, «не приглашение на свидание». — с горькой усмешкой проговорила гриффиндорка, заглядывая в синие глаза парня. Теодор коротко кивнул, но через секунду в его глазах заблестел опасный огонек, и на лице растянулась опасная ухмылка. — Дружеская прогулка. А ты бы предпочла, что бы это оказалось свиданием? Чем вы обычно занимаетесь с Поттером? Пьете сливочное пиво? Блейз тоже думаю не откажется составить нам компанию. Гермиона тихо фыркнула, покачав головой. Эта его манера переводить любую, даже самую очевидную заботу в плоскость практичности и «дружеских встреч» странным образом успокаивала. В этом не было удушающей фальши, которой в последнее время было слишком много в её жизни. Теодор не требовал от неё немедленных откровений или слез, он просто предлагал ей безопасное пространство. — Какое свидание, нет…Но сливочное пиво звучит заманчиво, — призналась она, и её взгляд наконец стал теплее. — А Забини действительно не откажется? Мне казалось, у него на выходные всегда расписаны свидания со всеми когтевранками Хогвартса. — Для тебя у Блейза всегда найдется свободное время, — уголки губ Нотта дрогнули в едва заметной улыбке. — Он ценит хорошую компанию и умных собеседников. К тому же, его искренне забавляет реакция твоих сокурсников, когда мы появляемся вместе. Поверь, он не упустит шанса прогуляться по Хогсмиду под руку с лучшей студенткой Хогвартса. Гермиона отвела взгляд на стену, где плясали длинные тени от факела. Мысль о возвращении в Гриффиндорскую башню, где ей неизбежно придется столкнуться с Роном или отвечать на растерянные расспросы Гарри, вызывала у нее глухую тревогу. Ей хотелось спрятаться. Но перспектива провести выходные вне этих стен, в компании людей, которые не ждали от неё привычной роли «всепрощающей и понимающей Гермионы», казалась спасительным кругом. — А вечеринка? — спросила она, снова посмотрев в его синие глаза. — Ты уверен, что слизеринцы будут рады видеть меня в своей гостиной? Малфой, например. Он ведь точно не упустит возможности съязвить. — Драко переживет, — равнодушно отозвался Теодор, даже не поведя бровью. — Никто не посмеет сказать тебе ни одного кривого слова, Грейнджер. Ты будешь находиться рядом со мной и Блейзом. Этого фактора вполне достаточно, чтобы у любого на нашем факультете пропало всякое желание практиковаться в остроумии. Гермиона внимательно вглядывалась в его красивое, спокойное лицо, пытаясь осознать, как быстро и бесповоротно изменилась её жизнь. Человек, которого она еще год назад едва замечала на уроках, теперь предлагал ей своё общество, и делал это так естественно, словно это было единственным логичным решением. — Хорошо, — тихо, но абсолютно твердо согласилась девушка, поудобнее перехватывая ремень сумки. — Я пойду с вами в Хогсмид. И... на вашу вечеринку тоже. Мне действительно нужно отвлечься. — Отличный выбор, Грейнджер, — Теодор удовлетворенно кивнул и сделал полшага назад, возвращая ей личное пространство. Теодор задержал на ней взгляд еще на секунду, словно убеждаясь, что она действительно твердо стоит на ногах, а затем плавно развернулся и направился вниз по лестнице, ведущей в подземелья. Гермиона проводила его взглядом до тех пор, пока звук его шагов полностью не растаял в тишине. Глубоко вздохнула, расправила плечи и начала медленно подниматься по лестнице к своей башне.

****

Субботнее утро в гостиной Гриффиндора началось в удушливой, давящей тишине. Золотистый солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие стрельчатые окна башни, казался чужим и неуместным. Обычно в это время здесь стоял невообразимый гул: первокурсники спорили о квиддиче, кто-то дописывал эссе, а в воздухе пахло подгоревшими тостами. Но сегодня гостиная словно вымерла. Немногочисленные студенты, сидевшие у камина, перешептывались, бросая короткие, опасливые взгляды в сторону Гермионы. Она методично и на удивление спокойно складывала в сумку блокнот, кошелек с галлеонами и теплый шарф. Её движения были четкими, почти механическими. Она собиралась в Хогсмид. — Гермиона. Гриффиндорка не вздрогнула, она ждала этого. Гарри стоял у подножия винтовой лестницы, ведущей в спальни мальчиков. Он выглядел ужасно: растрепанные сильнее обычного волосы, темные круги под глазами и застывшее на лице выражение глубокого, почти детского отчаяния. Он явно не спал всю ночь, слушая лживые излияния Рона наверху. Гарри медленно подошел к подруге, не решаясь сесть рядом. — Нам нужно поговорить, — тихо произнес он, бросив быстрый взгляд на притихших гриффиндорцев у камина. — Пожалуйста. Гермиона застегнула кожаный ремешок сумки, перекинула его через плечо и наконец посмотрела на друга. — Если ты хочешь обсудить эссе по травологии, Гарри, то у меня мало времени, — ровно ответила она. — А если ты пришел в качестве посла от своего друга... то лучше не начинай. — Он не мой посол, Гермиона! — Гарри сделал шаг вперед, понизив голос до отчаянного шепота. — Рон раздавлен. Он сидит в спальне и не может смотреть на себя в зеркало. Он... он признает, что совершил ужасную глупость с Лавандой. Это было ошибкой, Гермиона! Он просто запутался, испугался... — Ошибкой? — Гермиона горько, едва заметно усмехнулась, и этот звук заставил Гарри осечься. — Ошибка — это перепутать ингредиенты в зелье, Гарри. А целоваться с Лавандой Браун под лестницей в понедельник, в чулане во вторник и у всех на виду в пятницу — это не ошибка. Это осознанный, систематический выбор. Он выбирал её каждый раз, когда возвращался ко мне и врал прямо в глаза. — Но почему ты веришь Нотту?! — в голосе Гарри прорезались панические нотки. — Рон клянется, что это Нотт всё подстроил! Что этот слизеринец специально выследил его, чтобы разрушить то, что было между вами! Гермиона, очнись, Нотт сын Пожирателя Смерти! Его отец... ты сама знаешь, кто его отец! Слизеринцы ничего не делают просто так. Он использует тебя, чтобы ударить по мне через Рона, или... или издевается над тобой! — Теодор Нотт не держал Рона за руку, когда тот прижимал Лаванду к стене, Гарри, — тихо, но раздельно произнесла гриффиндорка. — Теодор Нотт не заставлял твоего друга говорить, что ему «плевать на меня» и что я «дура со своими книгами». Рон сказал это сам. Своим собственным ртом. Я лично во всем убедилась сама, вчера вечером. Она сделала паузу, давая Гарри возможность проглотить эту горькую правду. Поттер отвел взгляд, его челюсти сжались. Он знал, на что способен Рон в своей зависти и глупости, но признать это вслух было слишком больно. — И что касается Теодора... — продолжила Гермиона, и в её голосе зазвучали колючие, гордые нотки. — Тот, кого ты называешь «сыном Пожирателя», за последний год проявил ко мне больше уважения, интереса и элементарной честности, чем Рон за всё то время, что мы якобы были вместе. Он не лгал мне. Он не пытался сделать из меня удобную дурочку, которая спишет домашнее задание и простит любые выходки. Он ценит мой ум, Гарри. А твой лучший друг его панически боится. — Гермиона, ты меняешься, — Гарри посмотрел на нее с глубокой, искренней тревогой. — Ты отдаляешься от нас. Сначала эти ваши посиделки в библиотеке, теперь... ты защищаешь Нотта передо мной. Мы ведь твоя семья! Мы прошли через такое.. — Именно поэтому мне так больно, Гарри, — женский голос на секунду дрогнул, обнажив глубокую, кровоточащую рану, но она мгновенно взяла себя в руки. Грейнджер взглянула на старинные часы, висевшие над камином гостиной. Без десяти одиннадцать. — Мне пора идти, — Гермиона поправила сумку на плече. — Куда? — растерянно спросил Гарри, глядя на то, как девушка с методичным звуком застегивает молнию на кофте. — Сегодня же суббота. Мы хотели... — Я иду в Хогсмид, — отрезала она. — С Ноттом и Забини. Гарри застыл, словно его поразило заклятие оцепенения. В его глазах отразился такой чистый, незамутненный шок, словно Гермиона только что объявила, что вступает в ряды сторонников Волдеморта. — С Ноттом и Забини? — выдохнул он. — Ты... ты идешь в Хогсмид со слизеринцами? Сегодня? Когда вся школа только и говорит о вашем разрыве с Роном? — Именно поэтому я и иду с ними, Гарри, — Гермиона сделала шаг к выходу из гостиной, но у самого портрета Полной Дамы обернулась. Её карие глаза блеснули решимостью. — Я не собираюсь прятаться в комнате и рыдать в подушку, давая Рону повод думать, что его предательство сломало меня. Я буду жить дальше. И я буду общаться с теми, с кем мне интересно. Если ты мой друг... ты просто примешь это. Гриффиндорка развернулась, портрет с тихим шурхом отворился, и Гермиона вышла из гостиной, оставив Гарри стоять посреди пустой, залитой солнцем комнаты. Он смотрел на закрывшуюся картину, чувствуя, как привычный, понятный ему мир Хогвартса стремительно и безвозвратно рушится.

****

Портрет Полной Дамы захлонулся за спиной с глухим, окончательным стуком. Разговор с Гарри выпил из Гермионы последние силы. Ей было больно видеть его растерянный, обвиняющий взгляд, но еще больнее было осознавать, что даже лучший друг в эту минуту думал не о её растоптанных чувствах, а о том, как сохранить их удобный, привычный мирок. «Мы ведь семья», — пронеслось в голове горькое эхо его слов. Семья не заставляет молча глотать предательство ради общего комфорта. На секунду гриффиндорке безумно захотелось бросить всё, вернуться в спальню, задернуть полог кровати и проплакать там до самого вечера. Но перед глазами тут же возникло самодовольное лицо Лаванды и жалкий, испуганный взгляд Рона. Нет, она не даст повода Рону, думать, что та ситуация как-то на нее повлияла. Гермиона не хотела показывать, как ей на самом деле больно от предательства родного человека. Гриффиндорка открыла глаза. Слабость исчезла, уступив место приввчной гордости. Она поправила капюшон своей кофты, стряхнула с рукавов невидимую грязь и решительно зашагала вниз, к вестибюлю. Теодор и Блейз ждали её у дверей, ведущих на школьный двор. На фоне серых каменных стен замка они выглядели как пришельцы из другого, куда более изысканного мира. На обоих были дорогие, идеально скроенные костюмы темных тонов. Забини лениво крутил в пальцах серебрянное кольцо — семейная реликвия или просто очередной каприз, — а Нотт стоял, прислонившись спиной к колонне, спрятав руки в карманы. Его взгляд был устремлен на лестницу, и как только фигура Гермионы показалась в проеме, его глаза чуть сузились, сканируя её состояние. Грейнджер сегодня выглядела иначе. На ней была объемная серая кофта на молнии, явно на пару размеров больше, чем нужно, и такие же широкие мягкие штаны, собранные на талии. Кудри, которые обычно тяжелым облаком лежали на плечах, сейчас были скручены в высокий, нарочито небрежный пучок, из которого выбивались тонкие пряди. И на удивление, в этом «маггловском» беспорядке она казалась невероятно гармоничной. — Что это на тебе надето?  — негромко произнес Теодор, выпрямляясь и делая шаг ей навстречу. — Это? — Гермиона засунула руки в глубокие карманы и чуть оттянула ткань вперед, рассматривая серый флис. — Спортивный костюм. Многие магглы так одеваются, это удобно. Привет, Забини. — Привет, наша прекрасная беглянка, — Забини изящно наклонил голову, коснувшись губами кончиков её пальцев в шутливом, но исключительно уважительном жесте. — Выглядишь потрясающе. Серый цвет тебе невероятно к лицу, забудь про этот ужасный красный. Он слишком... кричащий для твоего типажа. — Спасибо, Забини, я учту твои советы по стилю, — Гермиона почувствовала, как напряжение в плечах наконец начинает спадать. Эти двое вели себя так, словно не произошло ничего из ряда вон выходящего. Никаких соболезнующих вздохов, никаких расспросов. Только легкий флирт и абсолютное спокойствие. — Идемте, — Теодор кивнул в сторону открывающихся дверей, за которыми еще не было снега, но уже чувствовался явный холод. Перед тем, как отойти в сторону слизеринец достал свою палочку из кобуры и легким движением руки наложил на девушку согревающие чары. — Холод собачий, а я планирую выпить горячего сливочного пива в «Трех метлах» до того, как туда набьется вся школьная орава. Тео сразу предложил девушке свой локоть. Она на секунду помедлила, глядя на его предплечье, обтянутое дорогой тканью кашемирового свитера. Это было так просто и в то же время так сложно. Взять под руку слизеринца на глазах у всей школы. Но, подняв глаза, Грейнджер встретила его абсолютно спокойный, уверенный взгляд синих глаз, обхватила пальцами чужую руку. Дорога к Хогсмиду была пустынной, если не считать нескольких групп студентов, маячивших далеко впереди. Ветер завывал между голыми холмами, пытаясь пробраться под одежду, но согревающие чары Теодора работали безупречно: Гермионе казалось, что она завернута в невидимое теплое одеяло. Они шли не спеша. Гравий хрустел под подошвами их ботинок — тяжелых, начищенных до блеска туфель слизеринцев и простых маггловских кроссовок Гермионы. Блейз шел чуть поодаль, насвистывая какой-то замысловатый мотив, а Теодор так и не отпустил руку Гермионы, позволяя ей опираться на него. — Ты слишком молчалива, Грейнджер, — не поворачивая головы, заметил Нотт. — Твой мозг обычно работает со скоростью сотни миль в час. О чем думаешь? О том, что Поттер сейчас, вероятно, бьется в истерике, пытаясь понять, в какой момент его идеальный план «всеобщего прощения» пошел прахом? Гермиона грустно усмехнулась, глядя на свои кроссовки, мелькающие на серой дороге. — Я думаю о том, как странно устроена жизнь, — тихо ответила она. — Это так странно, гулять с вами, и в тоже время ощущать себя вполне комфортно и как будто на своем месте. — Это называется «прозрение», дорогая, — подал голос Забини, обгоняя их и разворачиваясь спиной к дороге, чтобы идти лицом к ним. Когда они вошли в «Три метлы», внутри было шумно. Запах имбирного эля, сливочного пива и жареных сосисок ударил в лицо. Почти все столики были заняты. Как только они переступили порог, разговоры в радиусе нескольких метров начали стихать. Гермиона Грейнджер. В спортивном костюме. Под руку с Теодором Ноттом. В компании Блейза Забини. Это было слишком много для обычного субботнего утра. Слизеринцы выглядели вполне спокойно и буднично, будто так все и должно быть. Присутствие рядом Гермионы Грейнджер их ни капли не смущало, даже не смотря на то что, она совсем не вписывалась в эту тусовку аристократов. — Представление начинается. — прошептал Тео Гермионе на ухо, и его дыхание коснулось её виска. Гермиона повернула голову, столкнувшись кончиком носа с носом Нотта. Тео выглядел довольным, его лица коснулась привычная ухмылка, а в обычно безразличных глазах играл огонек азарта. От такой близости девушка сделала глубокий вдох, покрываясь очень заметным румянцем. В нос сразу же ударил тот самый аромат шоколада, которым всегда веяло от слизеринца. Блейз, ни капли не смущенный вниманием, по-хозяйски направился к лучшему столику у окна, который только что освободила группа испуганных четверокурсников. — Мадам Розмерта! — звучно крикнул он, усаживаясь на стул и закидывая ногу на ногу. — Три сливочных пива. Самых горячих. И что-нибудь из ваших легендарных пирогов. Наша подруга сегодня очень голодна. Гермиона будто очнулась после непробудного сна. И моргнув несколько раз быстро отстранилась от Нотта, представляя в голове, как это выглядело со стороны. Скорее всего так, словно он ее поцеловал, от этого румянец на щеках стал только ярче. Откинув непрошенные мысли в сторону села напротив Блейза. Она видела, как в дальнем углу замерли Симус и Дин, как они переглядывались, не решаясь подойти. Теодор не стал возражать, когда девушка отстранилась. Он лишь проследил за её движением ленивым, тягучим взглядом, в котором читалось нескрываемое превосходство. Его ухмылка стала чуть шире — он прекрасно видел её румянец и то, как судорожно сжались её пальцы на коленях. Он так же нарочито медленно приблизился к столику и занял место рядом, намеренно загораживая от любопытных взглядов остального зала. — Ну и ну, — протянул Блейз, с интересом разглядывая пучок на кудрявой голове. — Знаешь, Грейнджер... я беру свои слова назад. В этой серой маггловской одежде ты выглядишь куда опаснее, чем в своей мантии. В тебе наконец-то появилась эта восхитительная, чистая стервозность. Мне нравится. — Это не стервозность, Забини, — тихо ответила Гермиона, и на её губах появилась едва заметная, горькая усмешка. Гермиона обхватила пальцами тяжелую глиняную кружку, жадно впитывая тепло, исходящее от шершавых стенок. Сладкий, приторно-обжигающий напиток размеренной волной растекся по телу, заставляя расслабиться каждую напряженную мышцу, согревая до самых кончиков пальцев. Приятное чувство покоя накрыло её с головой. Подумать только, прямо сейчас она проводила время в компании слизеринцев, не просто разбирая домашнее заданее, а в непринужденной и дружеской обстановке, чувствуя себя более чем комфорно, изменяя привычному обществу Гарри и Рона. Парни мгновенно уловили её задумчивое молчание и понимающе переглянулись. Теодор лениво облокотился подбородком на ладонь, не скрываясь, в открытую изучая лицо девушки. Теперь, когда не было нужды прятаться, это приносило особое, почти запретное удовольствие. Ему нравилось просто наблюдать за тем, как забавно хмурятся её тонкие брови, какая вечная, глубокая задумчивость прячется в карих глазах и как её губы упрямо сжимаются в ровную линию. В этой её вечной готовности держать оборону было что-то невероятно притягательное. — Грейнджер, если ты сию же секунду не прекратишь вращать эти шестеренки в своей голове, я запущу в тебя щекочущими чарами, — внезапно нарушил тишину Блейз, его глаза искрились откровенной насмешкой. — И буду пытать тебя до тех пор, пока твой вечно работающий мозг наконец-то не объявит забастовку. Гермиона вздрогнула, словно выныривая из глубокого омута собственных мыслей. Осознав, что уже пару минут гипнотизирует деревянную текстуру стола, она поспешно сморгнула наваждение. Вскинув голову, девушка устремила на Забини строгий взгляд, но суровое выражение лица быстро растаяло, уступив место привычно мягкой улыбке. — Спасибо вам, — негромко произнесла она. Слизеринцы не нуждались в сентиментальной благодарности, но оба едва заметно, согласно кивнули, принимая этот жест доверия. — Не за что, Грейнджер. Я, конечно, мог бы нацепить сочувственную мину, вздохнуть и погладить тебя по голове, как это сделали бы остальные, — продолжил Блейз, закидывая руку на спинку соседнего стула. — Но, согласись, жалость тебе чертовски не идет. Гермиона шутливо сморщила нос и отмахнулась от него рукой, заставив парней победно и синхронно ухмыльнуться. — И каков твой вердикт? — Теодор по-прежнему не сводил с неё глаз, внимательно следя за каждым движением. Гермиона опустила бокал, и дерево стола отозвалось глухим, уверенным стуком. — Вердикт? Я больше не хочу быть «хорошей». Это изнурительно. — О, «хорошие» девочки попадают в рай, Грейнджер, — Блейз ослепительно улыбнулся, и в его темных глазах вспыхнул чисто чертовский, дразнящий огонек. — А плохие — на закрытые приемы в Малфой-мэнор или, на худой конец, в мою летнюю резиденцию в Италии. Поверь мне на слово, там гораздо веселее. — Не слушай этого павлина, — мягко, но весомо перебил его Теодор, и его голос вновь обрел ту серьезную, бархатную глубину, которая заставляла Гермиону ловить каждое слово. — Просто будь собой. Тебе больше не нужно ничего доказывать этим идиотам. В этот момент тяжелая дубовая дверь паба со скрипом распахнулась, впуская в душное тепло помещения резкий порыв ноябрьского холода. В проеме показались Драко Малфой и Пэнси Паркинсон. Пэнси что-то увлеченно и быстро щебетала, но замолкла на полуслове, едва её взгляд наткнулся на их компанию. Малфой замер следом за ней. Его платиновые брови взлетели вверх, а холодные серые глаза на мгновение расширились от абсолютного, неприкрытого изумления. Гермиона почувствовала, как её спина мгновенно натянулась, словно струна. Контраст между ними колол глаза. Пэнси выглядела безупречно: идеально уложенное, волосок к волоску, глянцевое каре, дорогое меховое манто и безупречный тон помады цвета спелой вишни. На её фоне Гермиона в своей объемной серой кофте и с наспех закрученным пучком, из которого торчали кудрявые непослушные пряди, должна была казаться простушкой. Но странное дело — некомфортно ей не было. — Кажется, наш уютный междусобойчик становится слишком многолюдным, — лениво протянул Блейз, приветственно салютуя Малфою рукой. — Драко! Пэнси! Присоединяйтесь, если не боитесь заразиться гриффиндорским вольнодумием. Малфой медленно, с привычной грацией двинулся к их столику. Его цепкий, оценивающий взгляд скользнул по Гермионе — медленно, от капюшона свободной кофты до простых кроссовок, и остановился на лице Нотта. — Тео, — протянул Драко, и в его тоне прозвучала странная смесь едкой иронии и чего-то, подозрительно похожего на уважение. — Я слышал слухи, но не верил, пока не увидел сам. Грейнджер в маггловской пижаме в «Трех метлах» за одним столом с вами… Мир официально сошел с ума. — Это не пижама, Малфой, — Гермиона спокойно, без капли прежней гриффиндорской агрессии встретила его взгляд. — Это называется «комфорт». Тебе стоит как-нибудь попробовать на досуге. Глядишь, перестанешь выглядеть так, будто проглотил трость своего отца. Забини разразился таким громким и искренним хохотом, что на их столик снова уставилась добрая половина зала. Пэнси гневно раздула ноздри, смерив Гермиону уничтожающим взглядом, а вот Теодор лишь тихо усмехнулся. Он смотрел на Грейнджер сбоку, и в его потемневших синих глазах плескалось неприкрытое, восхищение этой гриффиндоркой. — Садись, Драко, — небрежно бросил Нотт, пододвигая свободный стул ближе к себе и загораживая Гермиону от ядовитого присутствия Паркинсон. — Грейнджер сегодня щедро раздает уроки реальности. Тебе определенно полезно будет послушать. Как ни странно, появление Малфоя и Пэнси не разрушило хрупкий кокон уюта, в котором они оказались. Напротив, обстановка приобрела оттенок опасного, но притягательного светского раута. Пэнси, верная своей стратегии, демонстративно игнорировала присутствие гриффиндорки, фокусируя всё внимание на парнях, хотя время от времени её глаза цепко «сканировали» Гермиону, будто та была редким экспонатом, который она никак не могла классифицировать. Гермиона платила той же монетой: она оставалась подчеркнуто вежливой, но холодной, полностью сосредоточившись на диалоге с Тео и Блейзом и лишь изредка парируя ядовитые выпады Драко. Разговор тек легко, перескакивая с бесконечных академических интриг Хогвартса на грядущую вечеринку в слизеринской гостиной, которая обещала стать главным событием семестра. — Грейнджер, — Пэнси неожиданно прервала обсуждение, скрестив руки на груди. Её взгляд, полный критического ожидания, прошелся по лицу Гермионы. — Я искренне надеюсь, что ты не явишься завтра в чем-то подобном этому… недоразумению. Гермиона, которая в этот момент что-то тихо обсуждала с Тео, медленно перевела взгляд на слизеринку. — Ну, какое-нибудь платье у меня точно найдется, — пожала плечами она, стараясь сохранить равнодушие, хотя внутри всё сжалось от неловкости. Пэнси замерла. Её лицо на секунду исказилось, будто она съела что-то крайне невкусное, а затем с губ сорвался тяжелый, театрально-усталый выдох. — «Какое-нибудь» не подойдет, — отрезала Паркинсон, и в её голосе внезапно прорезались нотки властной наставницы. — Так уж и быть… я одолжу тебе одно из своих. Ты должна выглядеть подобающе, если собираешься находиться в моем обществе, а не как беженка из маггловской лавки. Она снова, теперь уже профессионально и скрупулезно, окинула Гермиону взглядом, оценивая ширину плеч и талию. — Размер у нас, кажется, похож. Должно сесть идеально. Вечером зайдешь ко мне. Гермиона замерла, едва не выронив кружку. Её брови поползли к линии волос, а губы приоткрылись в немом изумлении. Подобного предложения от Пэнси Паркинсон она не ожидала даже в самых смелых фантазиях. Слизеринка, которая раньше при каждом удобном случае прошипела бы слово «грязнокровка», сейчас предлагала ей свой наряд. Разумеется, это была не щедрость души, а элементарная борьба за эстетику: Пэнси просто не могла позволить, чтобы в её присутствии кто-то нарушал гармонию своим «маггловским» видом. Но всё же… — Н-ну… хорошо. Спасибо? — пролепетала Гермиона, сама поражаясь тому, как растерянно звучит её голос. Лицо Пэнси в одно мгновение преобразилось. Напряжение, до этого сковывающее её плечи, испарилось, а глаза загорелись тем самым азартом, с которым люди обычно берутся за создание шедевров. Мысль о том, что ей представился шанс «создать» новый образ, подобрать идеальный фасон и украшения для самой Грейнджер, явно пришлась ей по душе. Она начала излучать какое-то странное, почти лихорадочное сияние. Пэнси, не теряя времени, уже начала вслух перечислять ткани и цвета, которые могли бы подойти к каштановым кудрям. Теодор, наблюдавший за этой сценой, едва заметно улыбнулся, глядя на Гермиону, чей растерянный вид был сейчас очаровательнее любой светской маски. — Похоже, у нас намечается грандиозный проект, — тихо заметил Нотт, склонившись к самому уху Гермионы, так, что его дыхание опалило кожу. — Осторожнее, Грейнджер. Если Пэнси возьмется за тебя всерьез, к вечеру ты будешь выглядеть так, что даже я с трудом удержусь от того, чтобы не украсть тебя с этого праздника раньше времени. Его шепот, прозвучавший как завуалированное обещание, заставил сердце Гермионы пропустить удар, заглушая шум галдящей таверны. Волны жара хлынули к её щекам, окрашивая их явным, выдающим багрянцем. Она резко повернула голову, инстинктивно ища источник этого голоса, и оказалась так близко к лицу слизеринца, что между ними едва оставалось пространство для дыхания. Его нос легко, почти невесомо, коснулся её щеки, и нежная кожа тут же вспыхнула, запылала от этого мимолетного, электризующего соприкосновения. Распахнув широко глаза, из губ Гермионы вырвался судорожный рванный выдох, словно ее ударили под дых. По телу пронесся целый табор мурашек, каждая из которых оставляла за собой дорожку приятного холодка. Теодор, казалось, упивался каждой её реакцией, каждым трепетом её ресниц, каждым оттенком смущения на лице. Он был на столько близко…На столько близко, что это казалось опасным. Теодор, словно насладившись моментом, легким, почти невесомым прикосновением пальцев убрал выбившуюся прядь с её лица, бережно заправив её за ухо. Затем, с той же плавной неторопливостью, он мягко отстранился. Он был уверен: ещё мгновение, и гриффиндорка просто вспыхнет от переполняющих эмоций и смущения, точно фейерверк. Наблюдать за этим приносило ему особое, почти хищное удовольствие. Гермиона резко опомнилась и быстро похлопав ресницами, повернулась к Пэнси. — Так, что там насчет платья?

****

После довольно приятного и неожиданно комфортного времяпровождения в Хогсмиде в компании слизеринцев, Грейнджер не стала заходить в гриффиндорскую башню. Она быстро шагала вслед за Пэнси Паркинсон, которая, полная энтузиазма, схватила Гермиону за ладонь и потянула за собой, обгоняя парней со скоростью молнии. Брюнетка, как вихрь, преодолевала все преграды в виде столпившихся студентов и бесчисленных движущихся лестниц, едва не сбив с ног зазевавшихся младшекурсников, и так же быстро затянула гриффиндорку в слизеринскую гостиную. Они преодолели весь путь в считанные секунды, оставив позади недоумевающие взгляды учеников, и оказались прямо в комнате Пэнси. Слизеринка ловко распахнула дверцы своего огромного шкафа, больше похожего на портал в модный бутик. Достав несколько нарядов, она начала прикладывать их к Гермионе с сосредоточенностью художника. По лицу Пэнси можно было прочитать каждую мысль: когда она прикладывала к груди Грейнджер изумрудно-зеленое платье, её брови недовольно хмурились; когда черное — губы сжимались в знак яростного протеста. Но когда она визуально «примерила» на Гермиону белое, невесомое кружевное платье, её лицо озарилось. Вот оно! То самое! — Примерь, — безапелляционно скомандовала слизеринка, впихивая в руки Гермионы заветное платье. — Оно идеально подойдет к тем туфлям, что ты надевала на Святочный Бал в прошлом году. Уж поверь, я запомнила их. — Хорошо… — выдохнула Гермиона, смиряясь со своей судьбой. Даже пока Грейнджер переодевалась, Пэнси ни на секунду не сводила с неё оценивающего, цепкого взгляда. Гермионе даже показалось, что на мгновение в глазах слизеринки вспыхнул хищный огонек одобрения, смешанный с удовлетворением. — Грейнджер, у тебя чертовски сексуальная фигура, — пролепетала Пэнси, подводя Гермиону к большому зеркалу. Её голос звучал непривычно мягко, почти восторженно. — Почему ты такую красоту скрываешь под этой своей мешковатой, бесформенной одеждой? — Мама говорит, что девушка должна выглядеть прилично, — негромко ответила Гермиона, пожав плечами. — Но твоей мамы здесь нет. — Возможно, ты и права… — нехотя ответила, глядя на своё отражение. Гермиона ахнула. Перед ней стояла не та девушка, что привычно пряталась за книгами и правилами. Платье было воплощением летнего дня, сотканное из нежности и легкой дерзости. Оно было выполнено в воздушном кремово-белом цвете, целиком из тончайшего, изящного кружева с замысловатыми цветочными мотивами, которые деликатно просвечивали, намекая на кожу под ними. Лиф платья был облегающий, с глубоким, соблазнительным V-образным вырезом, подчеркивающим ключицы и линию декольте. Длинные рукава плотно облегали руки до запястий, где мягко расклешивались в пышные, многослойные оборки, придавая образу винтажную романтику и легкость. Талию платье отчетливо подчеркивало, а короткая юбка расходилась каскадом трех пышных, воздушных ярусов кружева. Каждый волан создавал ощущение движения, игривости и женственного соблазна. Даже с её наспех собранным, небрежным пучком. Пэнси торжественно вздернула нос и прищурила глаза. Ей определенно нравилось, как Грейнджер выглядела сейчас. — Оно очень красивое, — на выдохе, почти шепотом сказала гриффиндорка, не сводя глаз с зеркала. — Но… очень короткое. Паркинсон тут же состроила недовольное лицо. Она не принимала отказов, и уж тем более не нуждалась в комментариях. Брюнетка, казалось, заранее знала, что в этом наряде Гермиона свалит всех наповал, и её мнение было окончательным. — Тут я решаю, Грейнджер. Ты наденешь его, и точка. Иначе не смей даже приходить. Понимая, что спорить с этой упрямой слизеринкой бесполезно, Гермиона лишь качнула головой. Протестовать она не собиралась. Почему бы и не позволить себе такую вольность хотя бы раз в жизни и не прийти в этом до неприличия коротком платье? На секунду гриффиндорка задумалась, глядя на свое отражение. Она ведь и вправду была очень красива. Пусть выражение «сексуальна» от слизеринки и прозвучало довольно громко, но имело место быть. Фигура у Гермионы и вправду была очень привлекательной… — Спасибо тебе, Паркинсон. — Пэнси, — тут же исправила её слизеринка. — Что? — с недоумением спросила Гермиона, резко обернувшись через плечо. — Раз уж у нас негласное соглашение на перемирие, то давай называть все своими именами. Договорились, Гер-ми-она? — хихикнув, пролепетала брюнетка, её глаза сияли от предвкушения. — Подругами мы, конечно, не будем, но ты и в правду хорошая девушка. Кивнув в знак согласия, девушка вновь посмотрела на себя в зеркало. Если так подумать, то Пэнси на самом-то деле не такая уж и стервозная. Если с ней найти общий язык, то слизеринка даже приятна в общении. Паркинсон вновь задумалась и обхватила пальцами свой подбородок. Гермионе явно чего-то не хватало… Легким движением она вынула палочку из кармана и тем же элегантным движением кисти взмахнула древком, распуская кудрявые волосы гриффиндорки. Еще пару секунд, и эти неподатливые завитки послушно начали вытягиваться вниз, становясь идеально прямыми, словно струящийся водопад цвета темного меда. Гермиона с распахнутым ртом наблюдала за тем, как её волосы меняются. Никогда прежде она не видела себя с прямыми волосами. — Вот так ты завтра придешь на вечеринку, — торжественно объявила Пэнси. — Эффект после чар будет держаться еще по крайней мере день-два. Макияж, я надеюсь, ты умеешь наносить? — Да, конечно. — Вот и отлично, — улыбнулась слизеринка, довольная проделанной работой. — Пэнси… — произносить имя этой девушки было неловко, словно сейчас со всех щелей повылезают черти и проклянут Гермиону только за одно ее существование. — Спасибо тебе еще раз. Я обязательно его верну. — Не стоит благодарности, — Пэнси махнула рукой, отмахиваясь от этих слов. — Оставь себе. Оно тебе идет куда лучше, чем мне. Конечно, Гермиона догадывалась, что платье слизеринка не захочет принимать обратно не по причине, того что оно ей не идет. Скорее всего, ей претила мысль о том, чтобы носить какую-то вещь после магглорожденной. Но дабы не создавать новых конфликтов, Гермиона лишь молча кивнула. Вновь натянув свои повседневные вещи поверх платья, Гермиона попрощалась с Пэнси и, чтобы не встретить на пути слизеринцев, которые явно не упустят момента выплюнуть на неё свой змеиный яд, быстро удалилась из гостиной, направляясь уже в свою комнату.

****

На следующий день Гермиона отдала себя полностью подготовке. В воздухе спальни витал тонкий аромат её любимого лавандового мыла, смешиваясь с запахом дорогих зелий для волос. Белоснежное кружевное платье Пэнси струилось по телу, словно вторая кожа, и те самые элегантные туфли, что когда-то были подарком Теодора, идеально дополняли образ. С плеч равномерным, блестящим водопадом спадали прямые, как шёлк, волосы цвета жжёной карамели. Лёгкий, не вызывающий макияж лишь подчеркивал миндалевидный разрез глаз, придавая им непривычную глубину. Взглянув в зеркало, Гермиона замерла, пораженная собственным обликом. Она еще никогда не видела себя такой… такой вызывающе, почти опасно красивой. В этом образе не было и следа от прежней «Гермионы-зубрилки». — Гермиона, ты собралась? — Голос Джинни, вышедшей из ванной комнаты, оборвался на полуслове. Её глаза широко распахнулись, когда она увидела подругу, и в них смешались шок, восхищение и неприкрытое любопытство. — О, Мерлин! Гермиона! Это… это ты? Ты выглядишь просто потрясающе! Но… откуда у тебя это платье? И эти волосы! Гермиона неловко улыбнулась, поглаживая ладонью локоть второй руки. От комментариев подруги ей было непривычно, даже немного неловко, что уж говорить, когда её увидят остальные. Она медленно прошлась взглядом по фигуре Джинни, оценивая её наряд. Бордовое платье миди на тонких бретелях идеально гармонировало с огненно-рыжими волосами и россыпью веснушек на коже Уизли. Длинные волосы спадали с плеч изящными волнами, а на шее покачивалась красивая подвеска. — Ты тоже восхитительна, — мягко улыбнувшись, сказала Гермиона. — Рон и Гарри идут? Джинни как-то странно выгнула бровь и усмехнулась. — Кто их туда пригласит? Они же до мозга костей ненавидят слизеринцев, они и ногой туда не ступят. И то правда. Джинни всегда была очень позитивным и общительным человеком, поэтому не удивительно, что её тоже пригласили на слизеринскую вечеринку. Девушка всегда находила общий язык с любым человеком, откровенно говоря, с легкостью. Гермиона даже не удивилась бы, узнай, что рыжеволосая в дружеских отношениях даже со Снейпом, окажись он их возраста. Грейнджер даже в какой-то степени завидовала той легкости, с которой Джинни могла находить общий язык даже с дворфом. Последний раз взглянув на себя в зеркало, гриффиндорка улыбнулась собственному отражению, и направилась к выходу из комнаты. Они вышли из башни Гриффиндора, направляясь к подземельям. Чем ближе они подходили к слизеринской гостиной, тем сильнее Гермиона чувствовала нервное напряжение в собственном теле. Она еще никогда не бывала на таких мероприятиях, больше предпочитая уединение с книгой. Джинни нервно поправила укладку, чувствуя возрастающую, давящую атмосферу. — Я так давно не была здесь, — прошептала она, её голос прозвучал непривычно тонко. — Здесь всегда такая… давящая атмосфера. Гермиона лишь кивнула. Она ощущала эту атмосферу. Тяжелые, вековые камни стен, приглушенный свет, от которого тени казались больше, а звуки тишн. У самого входа девушки остановились, натыкаясь на стену. — Serpensortia, — быстро проговорила Гермиона, и стена тут же отворила проход, растворяясь в камне с глухим шорохом. — Откуда ты знаешь пароль? — Джинни изумленно уставилась на подругу, её глаза расширились от шока. — Вчера Пэнси его произносила, вот и запомнила, — пожала плечами Грейнджер, стараясь выглядеть максимально непринужденно. После её слов Джинни как-то странно покосилась на неё, видимо, хотела что-то сказать, но благоразумно промолчала. Слизеринская гостиная встретила девушек привычной атмосферой: слабое, изумрудное освещение, отбрасывающее таинственные тени, и огромные окна, сквозь которые был виден темный, загадочный силуэт озера со всеми его обитателями. Внутри было гораздо больше людей, чем она ожидала. Яркие, дорогие мантии и платья сливались в разноцветное, движущееся пятно роскоши. Громкая, но изысканная музыка наполняла пространство. В воздухе витал пьянящий коктейль из запахов, смешиваясь с ароматами зелий, дорогого алкоголя и изысканного парфюма. Гермиона и не успела понять, когда Джинни, стоявшая рядом, в тот же миг исчезла, растворившись в толпе, оставив её совершенно одну. И Гермиона бы не на шутку запаниковала, если бы у неё не было здесь знакомых. Но к счастью, её здесь ждали Теодор и Блейз. Медленно осматриваясь по сторонам, девушка поблизости с камином заприметила знакомую платиновую шевелюру Малфоя, поэтому предположила, что наверняка и Нотт с Забини будут там же. И она не ошиблась. Блейз, который до этого с энтузиазмом травил шутки в сторону своих друзей, когда его взгляд упал на Гермиону, замер с улыбкой на губах. Его глаза расширились, и в них промелькнуло неподдельное, даже ошеломленное восхищение, граничащее с благоговением. Он смотрел на неё, словно на внезапно явившееся чудо, способное затмить все звезды на небе. — Грейнджер, — выдохнул он, и его голос был низким и совершенно лишенным обычной насмешки. — Ты просто невероятна. Пэнси сотворила истинное совершенство. — Привет, — с легкой, почти незаметной улыбкой поприветствовала всех девушка, ощущая, с какой оценивающей пристальностью на неё смотрят все присутствующие рядом. Драко Малфой, стоявший рядом с Блейзом, наконец пришел в себя. Его глаза изучали Гермиону с неприкрытым, почти шокированным интересом. Пэнси Паркинсон, в своём шикарном вечернем платье, стояла чуть поодаль, на её лице читалось горделивое удовлетворение от своего "творения". Дафна Гринграсс изучала ее с таким же неподдельным интересом. Теодор, который до этого со скучающим видом сидел на диване, покручивая в руке бокал с янтарным напитком, медленно поднял взгляд на гриффиндорку. Его рука остановилась, повиснув в воздухе, и бокал замер в нескольких сантиметрах от губ. Девушка заметила, как глаза Нотта прочертили траекторию по её фигуре, задерживаясь на каждом изгибе ее тела. Это был не тот же взгляд, которым он награждал Гермиону всякий раз, когда видел её. Обычно его лицо было расслаблено, лишено всяких эмоций и интереса, изредка с легкой, дразнящей ухмылкой на губах. Сегодня он прочертил траекторию оценивающего взгляда еще раз, более медленно и внимательно, в конце опять вернувшись к её глазам. Будь Гермиона очень близка с Ноттом, она бы знала, что только что увидела в его синих глазах одобрение. Легкое, почти неуловимое, такое, чтобы было понятно только ему самому, как умел только сам Теодор Нотт. — Привет, Грейнджер, — Тео немного отодвинулся в сторону, освобождая место для девушки. — Присаживайся. Точно так же, как в тот раз, когда он впервые позвал Гермиону на стадион понаблюдать за турниром Кубка Огня, предлагая ей место рядом с собой, словно говоря: "Твоё место рядом со мной". Гермиона опустилась на диван. Сквозь тонкое кружево платья она мгновенно ощутила сухое, обжигающее тепло его тела. Стоило ей замереть, как её плеча коснулось его мягкое, размеренное дыхание. В нос тут же ударил дурманящий, глубокий аромат: горький шоколад, едва уловимая и терпкая, согревающая нота дорогого огневиски. — Будь мы сейчас одни, — его шепот, тихий и бархатистый, скользнул по её шее, заставляя нежную кожу мгновенно покрыться колкой дрожью, — я бы непременно попробовал тебя на вкус. Гермиона судорожно перевела дыхание, чувствуя, как сердце испуганной птицей забилось в грудной клетке. Она не видела его лица, но была абсолютно уверена, что прямо сейчас на губах Тео заиграла та самая хищная, торжествующая полуулыбка, а в потемневших синих глазах вспыхнули опасные огоньки соблазна. Смысл его слов Гермиона уловить не успела — спасительным кругом для неё послужил подошедший к дивану Малфой. — Грейнджер, — протянул Драко. В его обычно ледяном голосе промелькнуло непривычное уважение, ловко замаскированное под привычный холодный цинизм. Он окинул её медленным, изучающим взглядом с головы до ног. — Я всегда подозревал, что за этой твоей вечной гриффиндорской броней из правил и занудства скрывается нечто стоящее. Но признаю, это даже для меня сюрприз. Хорошо выглядишь для грязнокровки. — Спасибо, Малфой, — Гермиона сдержанно кивнула. Её голос прозвучал ровно и прохладно. Она не удостоила Драко долгим взглядом и перевела внимание на тяжелый низкий стакан из граненого хрусталя, который Теодор неторопливо пододвинул к ней по столешнице. Янтарная, искрящаяся жидкость мягко переливалась в свете камина. — Что это? — Огневиски, — ответил Тео, сделав неспешный глоток из своего стакана и продолжая наблюдать за ней из-под полуприкрытых век. — Поверь мне, Грейнджер, это в сто раз лучше вчерашнего сливочного пива, — Блейз, сияя своей фирменной, чертовски обаятельной улыбкой, изящно приподнял свой бокал, салютуя ей. Он сделал медленный, демонстративный глоток, словно приглашая Гермиону переступить еще одну невидимую черту. — Добро пожаловать в Слизерин. Здесь напитки крепче, а ночи — интереснее. Гермиона осторожно поднесла бокал к губам. Терпкий, сладковатый аромат огневиски ударил в нос, обещая обжигающее тепло. Она сделала небольшой глоток. Жидкость была огненной, но мягкой, разливаясь по горлу приятным теплом, которое быстро растеклось по венам, мгновенно прогоняя остатки напряжения. — Тебе идет, — прошептал Тео, и его взгляд скользнул по её лицу, задерживаясь на губах, влажных от огневиски. — Особенно этот блеск в глазах. Этот комментарий, произнесенный так тихо, заставил её сердце вновь пропустить удар. В нем не было флирта Забини, но была странная, почти гипнотическая сила, которая притягивала, как мотылька к огню. Гермиона заставила себя сделать еще один глоток, чтобы скрыть вспыхнувший на щеках румянец, который, к счастью, теперь можно было списать на действие крепкого алкоголя. Терпкое тепло напитка помогло вернуть ускользающее самообладание. — Не знала, что ты стал ценителем блеска в глазах, Нотт, — отозвалась она тихим, но на удивление твердым голосом, стараясь не смотреть ему прямо в глаза, чтобы окончательно не потеряться в их глубокой синеве. Тео лишь приподнял бровь, и уголок его губ дрогнул в едва заметной, понимающей усмешке. Он явно читал её как открытую книгу и находил это чтение чрезвычайно увлекательным. Он не стал отстраняться, продолжая проецировать на неё своё обжигающее присутствие. Вечер, который начинался как нечто немыслимое, постепенно перерос в странную, почти сюрреалистичную партию в шахматы, где вместо фигур были слова, взгляды и полунамеки. Гермиона обнаружила, что компания слизеринцев — при всех их предрассудках и цинизме, оказалась весьма приятна. Блейз без умолку рассказывал истории из жизни чистокровных семей, подмечая такие детали, что Гермиона едва сдерживала смех. Пэнси и Дафна, на удивление, оставили в покое её происхождение, переключившись на обсуждение тонкостей зельеварения, где Гермиона на равных спорила с Ноттом, защищая теорию Либация Бораго. Теодор почти не участвовал в общих дебатах. Он был тихой, но ощутимой гравитацией, вокруг которой вращался весь вечер. Он почти не отстранялся, и Гермиона со временем привыкла к его настолько близкому присутствию. Он подливал ей огневиски, лишь когда видел, что её бокал пуст, и время от времени перехватывал её взгляд, заставляя гриффиндорку то краснеть, то чувствовать странное, пьянящее спокойствие. — Грейнджер, ты сегодня необычайно сговорчива, — Малфой, уже порядком захмелевший, лениво рассматривал пламя в камине. — Не боишься, что завтра утром, протрезвев, ты побежишь к МакГонагалл с повинной? Гермиона лишь улыбнулась — мягко, почти снисходительно. — Завтра будет завтра, Малфой, — ответила она, чуть откинувшись на спинку дивана. Вечеринка начала угасать ближе к трем часам ночи. Гости разошлись, остались только самые стойкие. Пэнси, пошатываясь на высоких каблуках, ушла под руку с Блейзом Дафной, кинув на прощание многозначительный взгляд в сторону Гермионы. Драко, буркнув что-то неразборчивое, скрылся в сторону мужских спален, оставив их с Тео наедине. — Тебе пора, — тихо сказал Теодор. Его голос был хриплым, пропитанным усталостью и чем-то еще, что Гермиона боялась осознать. Она поднялась, чувствуя, как немного кружится голова. Тео встал следом. Он подошел к ней вплотную, так близко, что она чувствовала тепло, исходящее от его груди. Он не пытался её удержать, но в его позе было что-то собственническое. Его ладонь на долю секунды легла ей на талию, очертив контур платья, и тут же отстранилась. — Это было... интересно, — прошептала Гермиона, глядя ему прямо в глаза. — Мое предложение все еще остается в силе, — склонив голову набок, почти промурлыкал Нотт. Его голос, низкий и бархатистый, казалось, вибрировал у самого её уха. — Какое? — с искренним удивлением уставившись на слизеринца, спросила девушка. Её разум, прокручивал все моменты с этого вечера, пытаясь вспомнить каждую деталь. Вместо ответа Тео лишь многозначительно ухмыльнулся, и в этой ленивой, торжествующей полуулыбке промелькнуло что-то странное. Что-то от чего по спине девушки обдало приятной прохладой. — Неужели гриффиндорская память пасует перед парой глотков огневиски, Грейнджер? Гермиона лишь сильнее углубилась в собственные раздумия. Она была слишком пьяна, чтобы сейчас понимать о чем думает этот слизеринец. — Иди, Грейнджер, вернемся к этому разговору позже, когда ты будешь более вменяема — тихо, почти хрипло скомандовал он, и на его губах снова заиграла ухмылка. Гермиона замерла на месте, чувствуя, как сердце совершает кульбит в груди. Воздух в гостиной, казалось, стал густым и наэлектризованным, словно перед мощной магической грозой. Теодор не отводил взгляда, его глаза, глубокие и темные, как ночной океан, словно сканировали её, обнажая мысли. — Позже? — переспросила она, и в её голосе, помимо воли, проскользнула нотка разочарования, которую она тут же попыталась скрыть. — Ты же знаешь, Нотт, что «позже» у нас с тобой обычно совместный перевод рун и уроки. — Вскоре до тебя дойдет, и возможно, ты будешь жалеть. — Теодор вновь лишь улыбнулся. Гермиона чувствовала, как её решимость тает, словно лед под заклинанием «Инсендио». Она видела, как в его зрачках отражается пламя камина. — Ты невыносим, — прошептала девушка, хотя в её глазах не было ни капли осуждения. — Я просто честен, — парировал Тео, и его ухмылка стала мягче, почти искренней. Он отступил на шаг, давая ей возможность дышать, и освобождая личное пространство, как и всегда. — До завтра, Грейнджер. — Спокойной ночи, Нотт, — негромко произнесла гриффиндорка, так же мягко улыбнувшись в ответ. Она развернулась и пошла к выходу, чувствуя на затылке его тяжелый, немигающий взгляд. Когда Гермиона вышла в прохладный коридор замка, её сердце колотилось в такт шагам, начиная отбивать сумасшедший ритм прямо в горле и, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой, сладкий узел.