Линия разлома/ The Fault Line

— Ты действительно считаешь, что я стал бы дружить с такой, как ты? — На лице Теодора Нотта медленно растянулась та самая едкая, издевательская ухмылка, которая годами сводила с ума и раздражала половину учеников Хогвартса. Он стоял напротив, безупречный и отстраненный, как всегда. Хотя кое-что все-таки изменилось. Его синие глаза, обычно такие яркие, что казалось, они отражают кусочек неба, теперь помутнели, стали безжизненными и темными. Слизеринец отчетливо видел, как плечи Гермионы дрогнули, нижняя губа дернулась от невыносимой обиды, а в этих карих, словно карамель, глазах стала проступать влага. Теодор прекрасно знал гриффиндорку и предполагал, что она сейчас скорее всего сделает упрямое лицо, вздёрнет нос, а её брови в привычной манере поползут к переносице, выдавая лишь раздражение. Однако, ожидаемого эффекта не последовало. Вместо этого, по её щекам мелкими, горячими дорожками покатились слёзы. Одна за другой, они постепенно превращались в целый ручей, стекая по бледной коже к подбородку и большими, тяжелыми каплями ударяясь о школьную мантию. — Зачем тогда все это? — голос девушки дрожал, ломаясь на полуслове. Гермионе было больно, она чувствовала себя преданной, использованной и до ужаса одинокой. Воздух вокруг неё, казалось, сгустился, давя на легкие. — Зачем? — Слизеринец состроил самое невинное, самое удивлённое лицо, которое только мог изобразить. Его губы изогнулись в еще более широкой улыбке, словно он получал извращенное удовольствие от того, как точно наносит удары прямо в кровоточащее гриффиндорское сердце. — Потому что мне было скучно, Грейнджер. С тобой иногда было интересно. Особенно когда ты за меня была готова перегрызть глотки своим друзьям. Это особое удовольствие приносило, знаешь ли… — Я думала мы друзья… — Её голос был едва слышен, словно тихо скрипнувшая под ногой половица. Тео лишь коротко, безразлично хмыкнул под нос. Он медленно сделал шаг к девушке, сокращая и без того крошечную дистанцию. Его движение было неторопливым, почти ленивым. Нотт наклонился к её лицу, и его прохладный большой палец грубо скользнул по нежной щеке, стирая мокрые дорожки от слез. Он задержал прикосновение на скуле, изучая заплаканное лицо. — Я искренне удивлен, насколько ты иногда бываешь наивна, Грейнджер, — его голос стал низким, почти мурлыкающим. Нотт лениво скользнул взглядом по лицу Гермионы, задержавшись на её расширенных, полных боли глазах. — Мы никогда не были друзьями. Я же не виноват в том, что у тебя так ярко развита фантазия. Маленькая… Наивная… Девчонка. Гермиона резко отдернула чужую руку от своего лица, словно прикосновение Нотта обжигало, и сделала шаг назад, отстраняясь от парня. Она споткнулась о собственный подол мантии, чуть не упав. Теодор принял обычный непринуждённый вид, выровнялся во весь рост и засунул руки в карманы, с привычным высокомерием вглядываясь в озлобленное, залитое слезами лицо гриффиндорки. Та нервно дернула плечом, и быстро вытерла слезы рукавом мантии, размазывая их по лицу и оставляя грязные разводы. — Грязнокровке, не место в моем обществе, — произнес он, и в его голосе не было ни капли сочувствия, лишь отвращение. — Какая же ты мразь, Нотт! — девушка сорвалась на крик, выпуская на волю все эмоции, которые пыталась сдерживать. Её голос, казалось, завибрировал от невыносимой боли. Ей было до тошноты больно слышать это слово из уст Теодора. Он всегда ей казался не таким, как остальные слизеринцы, но теперь она понимала: на деле же он был еще хуже. Он словно самый коварный наркотик: первое время приятно, но чем больше ты его принимаешь, тем сильнее он губит твой организм, выедая душу изнутри. — Пошел к черту! Лицемерный, отвратительный! Я тебя ненавижу… Ненавижу! — Оу, ты ранишь меня в самое сердце… — Тео склонил голову набок, и его красивые губы изогнулись в насмешливой улыбке. В его стеклянных глазах не отражалось ничего, кроме пустоты. — Ублюдок, ненавижу, ненавижу тебя! Как меня только угораздило влюбиться в тебя?! — сорвавшись полностью на крик, Гермиона стукнула кулаком в его грудь. Удар был слабым, но ярость, вложенная в него, была настоящей. Она оттолкнула его ладонями, заставляя парня отойти еще дальше. Но Теодор стоял так же расслабленно и совершенно не выражал никаких эмоций. Его лицо было непроницаемо, словно высечено из камня. Словно она была мошкой, докучающей мелочью, что нарушала идеальный покой его жизни. — Ты закончила? — наконец спокойным, бесстрастным тоном спросил слизеринец, смеряя девушку презрительным взглядом, от которого Гермиона почувствовала себя ничтожной. Ее сердце сжалось еще сильнее,из груди вырвался рванный всхлип. От его спокойного тона Гермиона замерла. Ей было больно, обидно. Она чувствовала себя преданной, опустошенной и использованной. — Бывай, грязнокровка. Еще один удар в самое сердце. Он словно смотрел сквозь Гермиону, умело игнорируя её существование и сливая с общим фоном. На этом разговор был окончен, Тео сам поставил точку. Поэтому не сказав больше ни слова, развернулся и легкой, небрежной походкой направился в сторону подземелий. Гермиона еще долго выкрикивала в спину Теодора оскорбления, но он не обращал на это никакого внимания. Её крики, полные боли и отчаяния, разлетались по холодному камню коридора, не находя отклика и растворяясь в пустоте. Она была одна. Совершенно одна.

****

19 юиля 1996 года. Нотт-мэнор. Нотт-мэнор безжалостно давил на Теодора со всех сторон. Каждая каменная плита, каждая нить потускневшего гобелена, словно впитывали в себя склизкое ощущение опасности, превращая дом не в убежище, а в склеп, в ловушку. С самого начала летних каникул, с той минуты, как по всему миру разнеслась зловещая весть о возвращении Темного Лорда, воздух в поместье сгустился, стал вязким и тяжелым, наэлектризованным предчувствием неизбежного. Теодора не покидало гнетущее ощущение, что скоро отец подойдет к нему с вестью, которая не просто изменит его жизнь, а сломает её. Стены собственного дома сжимались, словно живые, грозя поглотить. Теодору мерещилось, что с каждым вдохом он все глубже погружается в удушающий вакуум безысходности. Как ни прискорбно было это признавать, единственную отдушину он нашел в самом неожиданном — в презренном маггловском изобретении. Вальяжно, почти вызывающе развалившись на антикварном диване в гостиной Нотт-мэнора, Теодор зажал между губами тонкую сигарету. Что-что, а вот как расслабить измученный разум, магглы знали толк. Всего лишь маленький сверток с терпким табаком и сладковатым фильтром со вкусом шоколада разливал по телу неимоверное, хоть и до обидного краткое наслаждение. Никотиновая зависимость была плохой перспективой, но это было ничто по сравнению с тем, что ожидало его. Это был единственный бунт, который он мог себе позволить. Поднеся палочку к одному из концов, Теодор привычным, отточенным движением зажег сигарету и сделал глубокую, медленную затяжку, выпуская в пространство перед собой огромное, клубящееся облако дыма. Гостиная наполнилась мимолетным ароматом шоколада и табака, на мгновение прогнав смрад тлена. Но всему хорошему свойственно появляться так же быстро, как и исчезать. — Теодор Тибериус Нотт. Холодный бархат голоса отца, прозвучавший из-за спины, ударил, как раскат грома средь бела дня. Тео едва заметно вздрогнул, мгновенно осознав, что был застигнут врасплох. Незримая, но весьма ощутимая плеть власти тут же хлестнула по его сознанию. — Сколько раз я тебе говорил, не употреблять эту маггловскую дрянь здесь? — продолжил старший Нотт, неспешно подходя ближе. Он вытянул тлеющий фильтр из пальцев собственного сына, словно вырывая какую-то мерзкую гадость, и бросил его в камин, где тот мгновенно вспыхнул и рассыпался пеплом, символизируя конец его краткого покоя. Теодор еле сдержался от того, чтобы не закатить глаза, но покорность была в его крови. При всем своем внутреннем негодовании, в присутствии Нотта-старшего он не мог позволить себе так вальяжно продолжать разваливаться на диване. Преодолевая собственное нежелание, парень медленно, словно нехотя, поднялся с мягкой поверхности и, выровнявшись в безупречной осанке, коротким, почти незаметным жестом предложил отцу присесть. Мужчина с непроницаемым выражением лица тяжело опустился на антикварный диван, опираясь руками на свою трость с серебряным набалдашником. Его взгляд был тяжелым, проницательным, словно он видел насквозь не только сына, но и его самые сокровенные мысли. Тибериус Нотт никогда не применял к сыну физического насилия, и даже психологическое было скорее тонкой игрой ума, чем грубым давлением. Но, тем не менее, он умел внушать в Теодора почтительный страх и безоговорочное повиновение лишь одним своим присутствием. Даже несмотря на это, Нотт-младший был пропитан к собственному отцу глубоким, хоть и сложным уважением. Он привык к этой отстраненности, к этой властной манере, хоть в последнее время Тибериус и вел себя как изживший, чокнутый старикан, застрявший прошлом. Даже к такому отцу Теодор относился с неизменным, холодным уважением. Лишь те моменты, когда старший обращался к сыну полным именем — Теодор Тибериус Нотт — вызывали мимолетное раздражение и секундную панику, тут же прятались за безупречной маской безразличия. — Лорд вернулся… — начал отец, и в этом слове звучала не просто констатация факта, а приговор. Он внимательно рассматривал Теодора, словно ища на его лице отражение своих собственных, давно забытых страхов и амбиций. Теодор сразу же понял, к чему клонит отец. Это знание удручало его еще сильнее. Предстоящий монолог о долге, чести и верности роду Ноттов, о грядущей войне и своем месте в ней, уже висел в воздухе, густой и невыносимый, как яд. Не очень-то хотелось вновь выслушивать прописные истины Тибериуса, но и возразить как-то парень тоже не имел права. В этом доме, в этом мире, права голоса у него не было. Оставалось только слушать. И ждать. — Пришло время, когда я наконец-то с гордостью смогу провозгласить твое имя, нашу честь, — голос мужчины был тихим, но весомым, словно каждое слово было высечено из камня. — В скором времени ты примешь Метку и вступишь в ряды Пожирателей Смерти. Теодор лишь коротко кивнул. Его губы сжались в тонкую, едва заметную линию. — Да, отец. — Я же могу на тебя рассчитывать? Глаз Теодора нервно дернулся, но он продолжал смотреть сквозь старшего и не подать вид, резко дернувшегося нерва. — Да, отец. Тибериус с удовлетворением приподнял подбородок. Так он обычно выражал похвалу собственному сыну, показывая, что полностью доволен ответом, как и всегда. Он поднялся, опершись на трость, и его фигура, высокая и сухая, двинулась к дверям, унося с собой холодную, удушающую ауру. Лишь когда отец, удовлетворённый разговором и молчаливым согласием сына, покинул гостиную, Теодор наконец смог расслабиться. Падение на диван было не расслаблением, а скорее капитуляцией. Все силы покинули тело, но разум, начал прокручивать одну единственную мысль о неизбежности. Даже это чувство усталости не помешало слизеринцу заняться тем, что он умел делать лучше всего — анализировать. Прикрыв веки, парень откинул голову на спинку дивана и углубился в мысли. Рано или поздно Тибериус, несмотря на полное доверие к сыну, решит просмотреть все его воспоминания. И как бы сильно этого ни хотелось, своим идеалам Нотт-старший уж точно никогда не изменит. И исходя из этого пункта Теодор сделал несколько выводов. Первое. Привязанность к Гермионе Грейнджер, что теперь вилась вокруг его сердца удушающей лианой, стала не просто слабостью — это была прямая угроза. Близкое общение с гриффиндоркой, тем более магглорожденной, в нынешних обстоятельствах опасно не только для него, но и для неё. В первую очередь для нее. Теодор не хотел, чтобы эта девушка, полная света, была подвергнута опасности из-за его собственной к ней… чувственности. Это был бы непростительный грех. Отсюда вытекал второй, самый страшный пункт. Чтобы предостеречь Гермиону от неминуемых, смертельно опасных обстоятельств, Теодору придется разорвать эту связь. Оттолкнуть девушку от себя самым изощренным и грубым образом, вызвать у неё жгучую ненависть. Разбить, чтобы спасти. Тяжелые времена требуют тяжелых решений. Так вроде говорится… И третье. Даже полное отсечение общения с Грейнджер не спасет Теодора от предательских чувств, которые он испытывал. И уж тем более не спасет от легилименции Нотта-старшего или Темного Лорда. А значит, Тео необходимо научиться окклюменции, как можно скорее и чего бы ему это ни стоило. Он должен выжечь из себя эти чувства, хотя бы при виде Гермионы. Должен оттолкнуть девушку от себя. — Вижу, тебя что-то гложет, Тео... Этот тихий, почти невесомый голос, прозвучавший в удушающей тишине комнаты, заставил Теодора вздрогнуть. Тёплая женская ладонь мягко опустилась на его напряженное плечо, мгновенно вырывая из вязкого омута мыслей. Тео медленно повернулся. Маска холодного безразличия, которую он так тщательно выстраивал перед всем миром, треснула и осыпалась. Его лицо исказилось неприкрытой болью, в глазах появилась болезненная печаль. Он посмотрел в глаза матери. В них, как и всегда, плескались безграничная нежность и понимание — то, чего ему так остро не хватало в холодных каменных стенах этого дома. В груди болезненно защемило. Горло сдавило спазмом невысказанных слов. Теодор отчаянно, до дрожи в пальцах хотел открыться ей. Рассказать о том, как задыхается от лжи, как разрывается между долгом крови и собственным сердцем. Он знал, что Кассиопея не осудит его за эти «неправильные», опасные чувства. Она была единственной, кто принимал его целиком. Но за этим порывом тут же последовал страх. Тео слишком хорошо помнил детство. В этом проклятом поместье за любые провинности и слабости маленького наследника всегда расплачивалась мать. Отец наказывал его изощренно — причиняя боль той, кого Тео любил больше жизни. Кассиопея тогда ласково улыбалась сквозь слезы, шепча дрожащими губами: «Всё хорошо, милый, всё в порядке». Но Тео не был глупцом. Он помнил эту ложь. Горькую ложь, которой она, как щитом, пыталась закрыть его от жестокости Тибериуса. И сейчас он больше всего на свете боялся снова сделать её мишенью. — Я хочу отправиться к Нарциссе, — глухо произнес Тео, заставляя свой голос звучать ровно. Ладонь матери на секунду замерла на его плече. Кассиопея обеспокоенно вгляделась в бледное, осунувшееся лицо сына. — Что-то случилось, Тео? — Мне нужно обучиться окклюменции, — он наконец поднял на нее прямой, решительный взгляд. Женщина медленно кивнула. В её глазах отразилась глубокая печаль — она понимала, что просто так подобные решения не принимаются. — Хорошо. Я уверена, что у тебя есть для этого весомый повод. Ведь так? — Мам… — Теодор осекся, прикусив изнутри щеку до металлического привкуса крови. Каждый инстинкт кричал ему молчать. Не выдавать тайну, держать оборону. Но под этим ласковым, всепрощающим взглядом матери его внутренние стены рушились, превращаясь в пыль. С ней он не мог быть скрытным. Не здесь. — Мне нравится одна девушка, — тихо, почти одними губами признался Теодор. Каждое слово давалось с трудом, словно он обнажал перед ней кровоточащую рану. — Я хочу её защитить. На губах Кассиопеи расцвела улыбка. В ней не было ни капли упрека, ни тени страха перед гневом мужа. Только чистая материнская любовь, способная разогнать любой мрак. Она протянула руку и нежно коснулась щеки сына, согревая своей прохладной ладонью. — Делай так, как велит тебе сердце, Теодор. Я всегда и во всем поддержу тебя. Чтобы ни случилось, помни: я на твоей стороне. — Спасибо, мам... — едва слышно прошептал он, и в этом тихом выдохе было столько скопившейся боли, сколько он никогда не позволил бы себе показать кому-то другому. Тео осторожно, почти благоговейно обнял её, прижимая к себе и уткнувшись лицом в её тёплую, пахнущую жасмином шею. С ней он не боялся показаться слабым, хрупким или надломленным. Горячая влага жгла глаза, готовая вот-вот пролиться, и Тео впервые за долгие годы не пытался подавить эту слабость. Всё, что так долго тяготило его душу — удушающий страх за жизнь матери, смертельная опасность, нависшая над Гермионой, и леденящая неизбежность грядущей войны — скопилось под рёбрами невыносимой, давящей тяжестью. Внутри его грудной клетки, в самой глубине измученного сердца, словно металась и кричала раненая, запертая в клетке вейла. Этот дикий, отчаянный вой тоски рвал его душу на части, умоляя о спасении, которого он так долго не мог найти.

****

Изумрудное пламя Сети Летучего пороха с шипением выбросило Теодора в просторную гостиную Малфой-мэнора. Нотт осторожно шагнул на паркет, слегка зажмурившись. Здесь, в отличие от его собственного мрачного, удушающего поместья, было намного светлее. Огромные окна в пол пропускали потоки бледного утреннего солнца, а воздух казался чистым, прохладным и прозрачным. Едва уловимо пахло дорогим деревом и воском. Тео аккуратным движением смахнул серый пепел с рукава своей рубашки и медленно огляделся. Его взгляд почти сразу зацепился за фигуру Драко, который беспечно развалился на бархатном диванчике, лениво перелистывая страницу книги. Услышав гул пламени, Малфой лениво повернул голову, ожидая увидеть кого-то из министерских служащих, но в следующую секунду его брови стремительно взлетели вверх. Лицо блондина вытянулось от крайнего изумления. Драко замер, не сводя глаз с нежданного гостя, будто сомневался, что перед ним действительно стоит его лучший друг, а не искусный боггарт. — Давно не виделись, Тео, — наконец протянул Драко, и в его обычно высокомерном голосе промелькнули искренние нотки облегчения. — Я уж грешным делом подумал, что ты помер. Такое удивление было вполне оправданным. Они не общались и никак не связывались с самого окончания пятого курса. Драко, зная сложный характер друга и его привычку закрываться в себе в самые трудные времена, никогда не навязывал Тео свое общество, списывая всё на обычное нежелание поддерживать контакты. — Да, давно, — Тео коротко кивнул, признавая его право на удивление, но сразу перешел к делу: — Где Нарцисса? — В оранжерее, как и всегда, — Драко осторожно прищурился, вглядываясь в осунувшееся лицо друга. В его подсознании шевельнулось предчувствие чего-то важного, но он понимал: Нотт не из тех, кто станет выкладывать душу по первому требованию. — Что-то случилось? — Я позже тебе всё расскажу. Малфой лишь понимающе кивнул и снова опустил взгляд в раскрытую книгу, делая вид, что потерял интерес к разговору, хотя его мысли теперь были явно заняты другим. Теодор прекрасно знал дорогу. Он медленно пошел по длинным галереям поместья, направляясь к стеклянному куполу оранжереи. Нарцисса Малфой обожала цветы. Для нее этот сад был не просто украшением замка, а личным святилищем. И это чувствовалось в каждом уголке: воздух здесь был влажным, сладким и теплым, наполненным ароматами редких экзотических бутонов, цветущих вопреки английским холодам. Зеленые листья блестели от капель росы, а среди ветвей мягко переливался магический свет. Миссис Малфой, одетая в легкое платье, бережно подрезала листья серебряными садовыми ножницами, тихо напевая под нос какую-то старинную мелодию. В ее движениях было столько неторопливого изящества и покоя, что Тео на мгновение замер, боясь разрушить эту хрупкую гармонию. — Здравствуйте, Нарцисса, — тихо произнес он, делая шаг вперед. Женщина плавно обернулась. На ее аристократичном лице мгновенно расцвела мягкая, искренняя улыбка. Она ласково посмотрела на юношу, и в ее светлых глазах отразилось тепло. Нарцисса всегда относилась к Теодору с особой, материнской нежностью. — Здравствуй, Теодор, — ее голос прозвучал как перезвон хрустальных колокольчиков. — Какая приятная неожиданность. Что привело тебя в наш дом? — Я пришел просить вас об услуге, — Тео не стал ходить вокруг да около, его взгляд был прямым и серьезным. — Я внимательно тебя слушаю, — Нарцисса отложила ножницы и полностью переключила внимание на него. — Могу я попросить вас... обучить меня окклюменции? В оранжерее на секунду повисла тишина, нарушаемая лишь мерным падением капель воды где-то в глубине сада. Нарцисса не вскинула брови, не выказала удивления. Она лишь внимательно, проницательно вгляделась в его синие глаза, словно заглядывая в саму душу. — Конечно, Теодор, — так же мягко ответила Нарцисса, и на ее губах вновь появилась та самая добрая, всезнающая улыбка. Тео растерялся. Он ожидал вопросов, расспросов или хотя бы тени сомнения. — Вы... даже не спросите меня, зачем мне это нужно? Нарцисса сделала шаг ближе и аккуратно поправила воротник его рубашки, словно он был ее собственным сыном. В ее глазах сквозила глубокая, мудрая печаль женщины, которая слишком много знала о боли и любви. — Я уже достаточно увидела в твоих глазах, Теодор, чтобы понять, для чего ты пришел. Твои мысли кричат о желании защитить кого-то, кто тебе дорог. А для такой цели мне не нужны другие объяснения. Слова Нарциссы повисли в теплой, влажной тишине оранжереи. Теодор почувствовал, как по спине пробежал легкий холодок. Мастерство этой женщины поражало: ей не нужна была волшебная палочка или громкие заклинания легилименции, чтобы увидеть его насквозь. Ей было достаточно лишь одного взгляда. — Когда любишь кого-то сильнее собственной безопасности, твои мысли становятся твоим самым уязвимым местом. Твоей самой большой слабостью. Именно поэтому, я помогу тебе. Окклюменция — это не просто заклинание, которому можно научиться по книгам, — ровным, холодным тоном продолжила Нарцисса. — Это ментальное насилие над собственным разумом. Тебе придется запереть под замок все свои чувства, воспоминания, страхи и радости. И скорее всего оттолкнуть от себя эту девушку. Ты действительно готов к этому? — Я уже давно с этим смирился. — Хорошо. Тогда мы начнем, как только я закончу здесь. Она негромко позвала: — Мипси. С тихим, глухим хлопком прямо посреди благоухающих кустов роз появилась крошечная эльфийка. Ее огромные, блестящие глаза преданно уставились на хозяйку. — Да, мисс Нарцисса? — пропищала она, немного поджав уши к голове. — Проводи нашего гостя в малую гостиную и, пожалуйста, предложи ему чаю, — мягко распорядилась женщина. — Как пожелает мисс! Пройдемте, мистер Нотт, пройдемте. Мипси заварит для вас самый лучший чай с успокаивающими травами! — воодушевленно закивала эльфийка, ее длинные уши смешно захлопали по плечам. Она осторожно, с трогательной бережностью взяла Теодора своими крошечными, теплыми пальцами за ладонь. Тео еще раз почтительно склонил голову перед Нарциссой, выражая немую благодарность, и позволил маленькой помощнице увести себя прочь из благоухающей оранжереи.

****

Шаги маленькой эльфийки были совершенно бесшумными, в то время как глухой стук туфель Теодора отчетливо разносился под высокими сводами коридоров. С портретов в золоченых рамах на него высокомерно взирали поколения Малфоев и Блэков. Мипси привела его в малую гостиную. Это была уютная комната, залитая мягким янтарным светом от камина. Здесь пахло сухими травами, старой кожей и теплом. Эльфийка суетилась у низкого столика, расставляя фарфоровые чашки тончайшей работы. — Вот, мистер Нотт, угощайтесь, — пропищала она, наливая в чашку ароматный чай, от которого поднимался легкий пар с нотками бергамота и мяты. — Мисс Нарцисса скоро придет. Если мистеру Теодору что-то понадобится, пусть только позовет Мипси! С тихим хлопком эльфийка исчезла, оставив парня в полном одиночестве. Тео опустился в глубокое бархатное кресло, но к чаю так и не прикоснулся. Он вновь углубился в свои мысли, совершенно потеряв счет времени. Тихий щелчок заставил его вынырнуть из раздумий. Дверь отворилась, и в гостиную вошла Нарцисса. На ней больше не было садовых перчаток, а то легкое платье сменилось другим строгим, темно-синим, которое подчеркивало ее безупречную осанку. В руках она держала изящную волшебную палочку. — Чай остывает, Теодор, — негромко заметила она, проходя к центру комнаты. — Прошу прощения, я задумался. Женщина понимающе кивнула. Ее взгляд скользнул по его лицу, отмечая каждую деталь: напряженные скулы, сжатые в тонкую линию губы и лихорадочный блеск в глазах. — Окклюменция, Теодор, — негромко произнесла Нарцисса, и её голос, похожий на шелк, наброшенный на лезвие бритвы, мягко разрезал тишину, — это не просто способность возводить стены. Стену можно разрушить грубой силой. Ты должен научиться прятать воспоминания, заменять их на ложные. Тео молча кивнул. Он сжал ладонями подлокотники кресла так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Давайте начнем. — Очисти разум, Теодор. Не пытайся бороться со мной физически. Позволь мне войти, но направь меня туда, куда хочешь ты. — Она плавно подняла палочку. — Легилименс. Мир вокруг Теодора мгновенно покачнулся и распался на тысячи осколков. Он почувствовал, как в его висок словно вонзилась тончайшая серебряная игла, проникая в самые потаенные уголки сознания. Это не была грубая атака, Нарцисса действовала осторожно и мягко. Перед его мысленным взором начали вспыхивать картины. Вот ему семь лет. Он сидит на полу в темной библиотеке Нотт-Мэнора, прижимая к себе старую книгу сказок, а в дверях стоит высокая, грозовая фигура его отца, Тибериуса. «Слабость, Теодор. Чистокровный волшебник не тратит время на сказки». Теодор заставил себя сделать глубокий вдох внутри собственного разума. Он вспомнил наставления Нарциссы. Вместо того чтобы выталкивать её, он соткал из этого воспоминания ложную комнату. Он позволил ей увидеть наставления отца о долге, плачущую мать, тяжесть одиночества — всё то, что Тибериус Нотт и так знал о своем сыне. Он скормил ей свою боль, как приманку. Нарцисса продвигалась дальше, глубже, сквозь коридоры его памяти. Она искала то, что он пытался скрыть с особенным усердием. Кабинет зельеварения. Снейп что-то диктует. Теодор смотрит в окно. Библиотека Хогвартса. Запах старого пергамента, лаванды. Вспышка. В его разуме, вопреки его воле, ярким неоновым светом вспыхнуло воспоминание. Дикие, непослушные каштановые кудри. Взгляд теплых карих глаз. Её мягкий, тихий смех. И её голос. Нарцисса зацепилась за эту нить. Теодор почувствовал, как её ментальное присутствие устремилось к этому теплому, золотистому воспоминанию. Острая паника ударила по нервам Теодора. Вместо того чтобы строить лабиринты, он собрал всю свою ярость, весь свой страх за Гермиону и обрушил его наружу. Связь оборвалась с резким, оглушительным щелчком. Теодор резко подался вперед в кресле, судорожно хватая ртом воздух, словно только что вынырнул из ледяной воды. Его сердце колотилось в груди как сумасшедшее, а к горлу подступала тошнота. На лбу выступили крупные капли пота. Нарцисса Малфой отступила на полшага. Её палочка была опущена, а на бледных щеках проступил едва заметный румянец от резкого ментального толчка. Она не выглядела рассерженной. — Гриффиндорка, Теодор? — Это не имеет значения, — хрипло ответил он, уставившись на огонь в камине. — Между нами ничего нет. — Между вами есть то, что может стать твоей петлей, если твой отец узнает об этом, — Нарцисса мягко положила руку ему на плечо, и её пальцы оказались удивительно теплыми. — Твой гнев спас тебя сейчас, ты сумел вытолкнуть меня силой. Но ты должен научиться прятать воспоминания, или заменять их ложными. Я прекрасно понимаю, что сейчас это все удается с трудом… — Давайте еще раз. Теодор закрыл глаза. Он сделал медленный, ровный вдох, концентрируясь на звуке собственного пульса. Головная боль после первого удара ещё отзывалась тупой пульсацией в затылке. — Спрячь ее за своей скукой, самыми скучными воспоминаниями. Легилименс. Второй раз был мягче, но от этого ещё опаснее. Нарцисса скользнула в его разум, словно туман, проникающий сквозь щели закрытых дверей. На этот раз Теодор не стал сопротивляться. Он мысленно распахнул перед ней ворота иллюзорного Нотт-Мэнора. Он сам повел её по этим коридорам. Он показал ей портреты на стенах, на которых предки Ноттов смотрели на него свысока. Он швырнул ей под ноги воспоминание о том, как отец заставил его впервые применить Круциатус на садовом гноме, и то мерзкое, липкое чувство вины, которое он тогда испытал. Нарцисса изучала эти ложные комнаты с дотошностью. Она проверяла замки, простукивала стены, искала двойное дно. Теодор чувствовал её холодное ментальное прикосновение у самого края той заветной, замурованной двери в самом дальнем подвале его разума. Там, за толщей вымышленного камня, укутанная в абсолютную темноту и тишину, спала Гермиона Грейнджер. Её кудри, её смех, её тёплые пальцы, обжигающий блеск огневиски на её губах. Нарцисса надавила на эту ментальную стену. Теодор почувствовал, как камень начинает трещать под её напором. На мгновение перед его глазами едва не вспыхнуло белое кружево платья. «Нет, — приказал он себе, сжимая зубы до хруста в реальном мире. — Её здесь нет. Она — никто. Гриффиндорская заучка. Грязнокровка, которая путается под ногами. Ничтожество». Он заставил себя поверить в эту ложь. Он напитал вымышленную стену этой напускной, ледяной ненавистью. Он превратил свои чувства в яд. Нарцисса отступила. Её ментальное присутствие медленно, почти неохотно скользнуло обратно к выходу, оставляя его разум в покое. Открыв глаза Тео тяжело дышал, его ладони были влажными, а во рту стоял отчетливый металлический привкус крови — он всё-таки прикусил губу во время сеанса. Нарцисса Малфой медленно опустила палочку. Её лицо оставалось бесстрастным, но в глубине серых глаз читалось удовлетворение. — Очень хорошо, Теодор, — тихо произнесла она, пряча палочку в складках платья. — На этот раз ты справился. Тео сглотнул вязкую слюну, вытирая тыльной стороной ладони каплю крови с подбородка. — Это было... чертовски трудно, — хрипло признался Нотт. — Это будет трудно каждый день, — Нарцисса подошла к нему и положила руку на его плечо. — Тебе придется играть эту роль не только в своей голове, Теодор. — Я понимаю.

****

Сердце выло. Оно исходило глухой, непереносимой болью, обливаясь кровью в грудной клетке, словно разорванное на куски. Подумать только: на протяжении пяти долгих лет Теодор твердил себе, что он никогда не причинит ей боли. Он видел, как глупо и слепо топтал её чувства Рон Уизли, из-за которого Гермиона всегда была расстроена. Он видел, как Гарри Поттер в моменты разборок трусливо прятал взгляд, боясь признать собственные ошибки. Тео обещал себе, что станет для неё кем-то другим. Что никогда не воспользуется её хрупким, драгоценным доверием. Но вся эта благородная, наивная ложь разбилась вдребезги о беспощадную реальность. Он сам разбил её сердце. Растоптал все её робкие надежды, и швырнул ей в лицо то самое грязное, тошнотворное слово, которое всю жизнь ненавидел всей душой. Грязнокровка. Слово сорвалось с его губ легко, словно отрепетированное. А потом в пылу разгорячившихся, искренних эмоций, со слезами на глазах, гриффиндорка призналась ему. Она влюбилась. Гермиона Грейнджер влюбилась в него, Теодора Нотта. Этот плод был запретен с самого начала. Их чувства были неправильными, опасными, обреченными на гибель еще в первую их встречу. Все происходящее давило на его плечи неподъемным, удушающим грузом. Он смешал её с грязью. Оставил стоять посреди пустого коридора, разбитую и преданную тем, кому она опаслась довериться. Но ведь это было правильно? Да. В нынешней удушающей обстановке, это было единственным правильным решением. Теодор медленно открыл глаза, почувствовав, как тяжелое кожаное кресло рядом мягко продавилось под чьим-то весом. В полумраке гостиной послышался тихий шорох. — Ты всё сделал правильно, Тео, — негромко произнес Блейз. Однако эти слова не принесли облегчения. Они не могли унять тупую, ноющую боль в груди. Нотт чувствовал себя жалким. Ничтожным трусом, который смог защитить девушку к которой испытывал искренние чувсива, только одним способом — став её главным кошмаром. Поступив так мерзко, как не поступил даже самый изуродованный душей человек. Мулат неторопливо налил в хрустальный стакан ледяной воды, элегантно закинул ногу на ногу и, откинувшись на спинку кресла, посмотрел на друга с досадным, глубоким пониманием. В его обычно беззаботных глазах сейчас отражалась лишь тихая скорбь. — У меня не было другого выбора, — хрипло, почти беззвучно отозвался Тео. Голос слушался плохо, словно он действительно только что выпил яд. Перед его мысленным взором снова вспыхнул их последний разговор. Он видел, как расширились от шока её карие глаза, когда он произнес это проклятое слово. Как по её бледным щекам мгновенно покатились горячие ручьи слез, а подбородок и плечи судорожно задрожали. Он до сих пор слышал её прерывистый, полный боли вздох и те яростные, отчаянные оскорбления, которые она в слезах кидала ему в спину, пока он заставлял себя уходить. — Я понимаю, — тихо ответил Блейз, качнув стаканом. Вода мягко плеснулась о грани хрусталя. — Блейз... — Теодор устало выдохнул, зажмурившись на мгновение, а затем открыл глаза и уставился на то, как в камине яростно разгорается огонь, пожирая сухие поленья. Так же, как его долг пожирал его собственную жизнь. — Не оставляй её. Хотя бы... не ты. Забини на мгновение замер. Он посмотрел на Теодора. Тот выглядел, как и всегда, отстраненно, без толики интереса к этой скучной жизни. Но Забини знал, знал, что внутри Нотта сковывает сильное отчаяние и душевная боль. Мулат понимающе, медленно кивнул и сделал небольшой глоток воды. — Не оставлю. Теодор судорожно сжал кулаки. Ногти до боли вонзились в ладони, но эта физическая боль была ничем по сравнению с той ментальной агонией, что разрывала его изнутри. Он заставил себя выстроить в разуме новую стену окклюменции, кирпичик за кирпичиком замуровывая это воспоминание. Он прятал её слезы, её крик, её признание в самый глубокий, самый темный уголок своей памяти. Но замок на этой двери казался слишком хрупким.