Линия разлома/ The Fault Line

С того самого дня время для Гермионы словно потеряло свой привычный ритм, превратившись в бесконечную, серую череду изматывающих дней. В глубине её души всё так же саднила и кровоточила незаживающая рана, тупая обида выжигала всё изнутри, хотя внешне она изо всех сил старалась держать лицо. Она улыбалась Гарри, кивала Рону и всем своим видом показывала, что с ней всё в полном порядке. Но в порядке не было ничего. Мир вокруг стал блеклым и чужим. Чтобы заглушить эту непрекращающуюся душевную агонию, Гермиона с головой, граничащей с безумием, окунулась в учёбу. Она засиживалась над фолиантами до глубокой ночи, напрочь забыв о том, что её телу нужен сон, а организму — хотя бы минимальное количество еды, просто чтобы не рухнуть посреди коридора в голодный обморок. Конечно, друзья замечали её угасание. Перепуганные её бледностью, Гарри и Рон почти силком затаскивали её в Большой зал, усаживали за стол и преданно заглядывали в глаза, контролируя каждый шаг. Но Гермиона лишь бесстрастно ковырялась вилкой в тарелке, перекладывая еду с места на место и создавая искусную иллюзию того, что она ест. Ей меньше всего хотелось вновь становиться причиной их беспокойства. Гарри бы одаривал её своим фирменным сочувствующим взглядом — взглядом, который должен был служить поддержкой, но на деле работал с точностью до наоборот, вызывая у Гермионы лишь глухое, глубинное раздражение. Рон же при первой возможности начинал бы шумно причитать и изливать потоки словесного гнева в адрес «слизеринских мразей», распаляясь всё сильнее и тем самым лишь глубже вбивая осколки в её и без того израненное сердце. Поэтому ей приходилось играть эту роль. За этой бесконечной внутренней войной она и не заметила, как сильно сдало её тело. Гермиона катастрофически похудела: ключицы теперь остро очерчивали вырез рубашки, а запястья казались тонкими, словно сухие ветви. Она совершенно забросила уход за своими непослушными кудрями, и на её голове вновь воцарился тот самый хаотичный, буйный вихрь, с которым она щеголяла по замку на первых курсах. Под глазами залегли глубокие, сизые тени от хронического недосыпа, а кожа приобрела болезненную, почти прозрачную бледность. Но, как ни странно, это физическое истощение действительно помогало — притупляло поток мыслей хоть немного. Мыслей о том, как её угораздило совершить самую страшную ошибку в своей жизни и влюбиться в Теодора Нотта. Гермиона подметила, что за все эти мучительные недели она практически не видела слизеринца. Теодор всегда обладал редким умением становиться невидимым, если сам того не желал, и сейчас пользовался этим искусством безупречно. Настораживало лишь то, что он начал регулярно пропускать занятия, а если и появлялся, то ненадолго, исчезая так же бесшумно, как и приходил. Но даже когда их пути случайно пересекались в узких коридорах замка, Нотт ни разу не удостоил её даже мимолётным взглядом. Он проходил мимо, обдавая её ледяным сквозняком абсолютного, безжалостного игнорирования. Словно её никогда не существовало в его жизни. Словно всего того, что было в прошлом году никогда и не было. Учёба спасала её от безумия, но порой, в редкие минуты тишины, тот их последний, жестокий разговор всплывал в памяти ярким, безжалостным слайдом. И тогда кошки в её груди начинали скрестись с утроенной силой, заставляя задыхаться от невыплаканных слез. Вот и в этот вечер Гермиона пыталась зализывать свои раны в опустевшей библиотеке, прячась за тяжелыми страницами очередного фолианта. За окнами давно воцарилась глухая, беззвездная ночь. Редкие ученики уже разбрелись по своим гостиным, но только не Грейнджер. Она, как и всегда, сидела до последнего, упрямо вглядываясь в сложную статью о древних рунах. Вот только строчки плыли и двоились перед глазами, а смысл написанного ускользал, сколько бы раз она ни перечитывала один и тот же абзац. Она была настолько погружена в свой внутренний хаос, что даже не услышала тихих шагов. Лишь когда прямо на раскрытую страницу её книги опустилась небольшая, изящная картонная коробочка, перевязанная шелковой лентой, Гермиона вздрогнула. Она медленно подняла голову, бесстрастно и устало разглядывая человека, посмевшего нарушить её уединение. Напротив неё, вальяжно откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди, сидел Блейз Забини. Мулат с каким-то ленивым, но предельно внимательным интересом изучал её лицо, совершенно не заботясь о правилах приличия или о том, что она может подумать. Когда их взгляды наконец встретились, суровая маска на лице парня немного смягчилась, и Гермионе на мгновение показалось, что в глубине его темных глаз промелькнуло искреннее, человеческое беспокойство. — Ты ничего не ешь, — негромко, без привычного пафоса произнес он. Хотя с Теодором Гермиона больше не общалась, с Забини они изредка пересекались, пусть даже их общение обычно и ограничивалось сухим, вежливым «привет» в коридоре. — Я не голодна, — тут же послушно солгала Гермиона, надеясь, что этот слизеринец просто примет её ложь за чистую монету, как делали Гарри и Рон, и оставит её в покое. Но Блейз не был ни Поттером, ни Уизли. Он был Забини, который умел подмечать самые мельчайшие детали. Он был человеком, который любил залезть в самую душу и вывернуть ее наизнанку. — Я наблюдал за тобой в Большом зале, — Блейз чуть прищурился, и на его губах проступила тонкая, понимающая усмешка. — Всё то время, что ты проводишь со своими золотыми мальчиками, ты просто виртуозно размазываешь еду по тарелке, переводя фокус внимания Поттера и Уизли на всё что угодно, лишь бы они отвязались. Красивый трюк, Грейнджер. Но со мной он не сработает. Гермиона сразу задумалась. Блейз, чтобы не слышать глупых вопросов опередил и сразу же вывалил все на девушку. — Если ты не заметила, я теперь всегда сижу рядом с Тео. Гермиона не нашла, что ответить. Стыд и неловкость тугой петлей стянули горло, и она лишь виновато поджала губы, опустив взгляд. Забини был прав, и отрицать очевидное было глупо. Мулат тем временем подался вперед. Его длинные, ухоженные пальцы коснулись крышки коробки, и он аккуратно пододвинул её еще ближе к её рукам. — Гермиона, я настаиваю. Глаза девушки удивленно расширились. Это был первый раз, когда Блейз обратился к ней по имени. В его голосе не было ни капли издевки или привычной слизеринской язвительности. Её имя прозвучало из его уст так мягко и обыденно, словно он называл её так всю жизнь. — Спасибо... Блейз, — с некоторой опаской и заминкой произнесла она его имя, пристально наблюдая за реакцией. Внутри всё ещё жил глупый страх, что слизеринец сейчас разозлится на подобную фамильярность с её стороны или пульнет авадой. Но Забини лишь тихо, искренне усмехнулся. Его губы привычно изогнулись в лукавой улыбке, а в глазах заплясали опасные, но теплые огоньки азарта. Ему явно польстила и показалась забавной та робкая осторожность, с которой эта гордая гриффиндорка произнесла его имя. Наказывать её за это он точно не собирался. — Ешь, Гермиона, — мягко повторил он, специально делая акцент на её имени и не сводя с неё внимательного взгляда. Девушка послушно потянула за шелковый хвостик ленты и приоткрыла коробку. Внутри на белоснежной пергаментной бумаге покоились изысканные пирожные, от которых исходил тонкий, умопомрачительный аромат лесных ягод. Гермиона кончиками пальцев достала одно из них и сделала маленький, аккуратный укус. Пирожное буквально растаяло на языке, взрываясь сочным, терпко-сладким вкусом спелой черники и дикой смородины. Она непроизвольно прикрыла глаза, смакуя это забытое чувство тепла и сладости, разливающееся по телу. — Знаешь, мне больно наблюдать за тем, как из-за этой твоей глупой голодовки исчезают твои потрясающие формы... — с подобающей только ему одному мягкой иронией протянул Забини. Гермиона горько, но искренне усмехнулась, качая кудрявой головой. — Спасибо. Приятно слышать, что ты так печешься о моей фигуре, Блейз. Если честно, я думала, что после всего случившегося ты тоже прекратишь со мной общаться. — Я? — Блейз картинно вскинул темные брови и, ткнув себя указательным пальцем в грудь, состроил такую уморительную гримасу глубокой обиды, что Гермиона едва не рассмеялась. — Сдались мне предрассудки этих чистокровных маразматиков. Ты отличная девчонка, умная и интересная, и мне просто нравится с тобой общаться. Вот и всё. — Ну... Нотт, по всей видимости, придерживается совершенно иного мнения, — с затаенной, непреходящей болью в голосе процедила Гермиона, уставившись на надкусанное пирожное в своих руках. Забини медленно покачал головой, и его взгляд на мгновение стал серьезным и глубоким. — Это не так, Гермиона. У Тео сейчас... действительно темные времена. Очень трудный период в жизни. Пройдет время, и ты сама всё поймешь. Мулат плавно поднялся со стула, собираясь уходить. Но у самого края стола он вдруг помедлил, словно вспомнив о чем-то важном. Блейз залез во внутренний карман своей мантии, достал оттуда увесистую книгу в старинном кожаном переплете и так же бережно, аккуратно опустил её на стол рядом с коробкой сладостей. — Почитай на досуге. Уверен, тебе понравится. Гермиона стряхнула невидимые крошки с пальцев и с любопытством перевела взгляд на темную кожу обложки, по которой серебряным тиснением было выведено название. — Что это? — её брови удивленно взлетели вверх. — «Теория и практика Окклюменции и Легилименции»? Блейз молча кивнул, его губы тронула загадочная улыбка. Он изящно отсалютовал ей двумя пальцами от виска и развернулся к выходу. — Бывай, Гермиона. — Спокойной ночи, Блейз... — негромко отозвалась она, провожая его взглядом. Ей всё ещё было непривычно и странно называть его по имени, вот так просто и непринужденно. Но сам Забини, казалось, не видел в этом ничего сверхъестественного. Его высокая фигура бесшумно растворилась в полумраке коридора, вновь оставляя Гермиону один на один со своими мыслями. Гриффиндорка опустила пальцы на холодную, шершавую кожу старинной книги. Внутри неё зашевелилось то самое, почти забытое любопытство. Гермионе предстояло самой разгадать, почему Блейз принес ей именно этот учебник, и что потом делать с этими знаниями.

****

Теодор чувствовал, как медленно, но необратимо сходит с ума. Нотт-Мэнор душил его, а отец вызывал туда всё чаще, раз за разом закручивая одну и ту же удушливую шарманку. Всё это раздражало до зубной боли, выжигая изнутри остатки терпения. Парень как будто и не жил уже, а просто существовал. Чтобы заглушить эту непрекращающуюся, ноющую агонию под ребрами и хоть на мгновение стереть из памяти образ Гермионы, он пустился во все тяжкие. Другие девушки стали для него лишь безликим громоотводом, дешёвым способом отвлечься от мыслей, которые сводили с ума. Если раньше, до появления чувств к Грейнджер, Нотт пользовался своей привлекательностью крайне редко и исключительно ради эстетического удовольствия, то теперь физическая близость стала для него судорожной попыткой забыться. Ему нужен был только секс — быстрый, отупляющий, способный выжечь мозг и заглушить крик израненной души. Но работало это с точностью, да наоборот. В такие моменты образ Гермионы становился ярче. Нотту было абсолютно плевать на каждую из этих девушек. Они готовы были на всё, лишь бы привлечь внимание этого парня, послушно раздвигая перед ним ноги при первой же возможности. А он, пользуясь своим положением обаятельного слизеринца, безжалостно выпускал пар там, где его настигала очередная волна безумия: в комнате, в пыльных нишах под лестницами, в запертых туалетах или в заброшенных кабинетах сразу после занятий. Чужие лица мелькали перед глазами грязным, смазанным калейдоскопом, но Теодор даже не утруждал себя тем, чтобы разглядеть их. Имена вылетали из головы в ту же секунду, как застегивались пуговицы мантии. Потому что в этой лихорадочной грязи, в чужих стонах и чужом тепле он все равно искал только одно. Закрывая глаза, Тео судорожно бредил ею. Впиваясь пальцами в чужую кожу, представлял каштановые кудри. На месте каждой из этих безликих, доступных кукол его воспаленный разум рисовал только Гермиону. Очередной учебный день подходил к концу, оставляя после себя лишь серую изморозь усталости. Теодор медленно собирал вещи в опустевшем кабинете Нумерологии. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь пыльные витражные окна, казался тусклым и безжизненным. Вокруг шумели студенты, но Тео ощущал себя так, словно его отгородили от этого мира толстым слоем звуконепроницаемого стекла. Он закинул сумку на плечо и уже направился к выходу, когда дорогу ему преградила хрупкая фигура в школьной форме. На её мантии тускло отливала желтая подкладка факультета Пуффендуй. Теодор замер, и его сердце на долю секунды пропустило удар: краем глаза он уловил копну непослушных, густых кудрей. Но иллюзия растаяла мгновенно, оставив после себя лишь горький привкус. Волосы этой девушки были смоляно-черными, а не теплыми, каштановыми. И пахло от неё приторно-сладкими духами, а не лавандой и старыми книгами. Она стояла перед ним, нервно сжимая пальцами край своей мантии. Зеленые, яркие глаза пуффендуйки блестели от волнения, а на бледных щеках проступал лихорадочный румянец. Она была по-своему красива: фарфоровая кожа, контрастирующая с черными кудрями, пухлые, подрагивающие губы. — Теодор, — её голос слегка дрожал, но она упрямо смотрела ему прямо в лицо, отчаянно пытаясь казаться смелой. — Я хотела сказать... ты мне нравишься. Правда. Я сделаю всё, что ты захочешь! Только… Теодор медленно, без единого намека на искренний интерес, окинул взглядом её фигуру. Его глаза бесстрастно скользили по аккуратному воротничку рубашки, затянутому галстуку, тонкой талии и изгибам бедер, скрытым под складками школьной юбки. Он видел её насквозь. Видел этот трепет, эту глупую, слепую влюбленность, которую он прямо сейчас мог взять и подчинить своей воле. Это была еще одна возможность притупить ноющую боль в груди. Забыться в чужом, податливом теле хотя бы на тридцать минут. На его губах, вопреки пустоте внутри, расцвела его фирменная ленивая, снисходительная улыбка. Тео сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство пуффендуйки и заставляя девушку испуганно, но сладко затаить дыхание. — Прям всё, что я захочу? — тихо, с вкрадчивой бархатной хрипотцой переспросил он, склонив голову набок и заглядывая в её расширившиеся зеленые глаза. Она кивнула, губы дрогнули, и в её зелёных глазах светилось такое дикое, простое желание угодить, что у Теодора на долю секунды перехватило дыхание. В её жесте не было ни капли расчёта. Только открытая, почти детская готовность отдать всё ради того, чтобы на нее обратили внимание. — Прямо всё? — снова спросил слизеринец, и его голос теперь звучал не просто иронично, а как испытание. — Да. Всё, — выдохнула девушка, и её слова были тихими, но твёрдыми. — Я… я не прошу ничего взамен. Только скажи, что нужно. Теодор медленно протянул руку. Его длинные, прохладные пальцы почти невесомо коснулись её лица. Он мягко заправил непослушный, черный локон за маленькое ушко. Его ладонь скользнула ниже, очерчивая линию челюсти, заставляя девушку инстинктивно податься навстречу этому обжигающе-холодному прикосновению. Тео лениво скользил взглядом по лицу, подмечая пухлые губы, взволнованный трепет ресниц и яркую зелень глаз, в которой сейчас плескалось слепое, обожающее обожание. — Как тебя зовут, дорогая? — тихо, почти мурлыкая спросил Тео. — Вивьен, — выдохнула девушка, и её имя сорвалось с губ судорожным, рваным вздохом. Она затаила дыхание, боясь пошевелиться и разрушить это мгновение, в котором слизеринец наконец-то обратил на неё внимание. — Хорошо, Вивьен. Парень отвел девушку в сторону. Его улыбка стала чуть шире, но глаза оставались темными и холодными. Одним неуловимым, отточенным движением Теодор извлек волшебную палочку из кармана мантии. Взмах — и тяжелая дубовая дверь кабинета с глухим, тяжелым щелчком заперлась изнутри. Еще один ленивый пас в воздухе, и Нотт наложил заглушающие чары. Шум школьного коридора, смех и шаги учеников за стеной исчезли в ту же секунду, оставив их в абсолютной, звенящей тишине. — З-зачем это? — в зеленых глазах пуффендуйки промелькнул мгновенный, инстинктивный страх. Девушка чуть отпрянула назад, наткнувшись бедром на край парты. Теодор сделал еще один медленный, хищный шаг вперед, окончательно лишая её пространства для маневра и зажимая между собой и деревянным столом. Он склонился к женскому лицу так близко, что она могла почувствовать терпкий аромат его дорогого парфюма с нотами горького шоколада. На его губах снова расцвела та самая снисходительная, ленивая улыбка, но теперь в ней отчетливо сквозило предвкушение. Тео не нужно было согласие или её чувства — ему нужно было лишь её тело, а точнее рот. — Ну как же, Вивьен, — его пальцы собственнически сжали чужой подбородок, заставляя смотреть прямо на него. — Ты ведь сама только что пообещала, что сделаешь для меня всё, что я захочу. Не так ли? Вивьен судорожно сглотнула, чувствуя, как страх внутри неё причудливо смешивается с трепетным, почти болезненным восторгом. Вивьен не двигалась, завороженная близостью, которая исходила от каждого движения этого слизеринца. Теодор медленно отпустил её подбородок, но его ладонь скользнула ниже, по теплой коже шеи, на мгновение задержавшись на сумасшедшем пульсе, бьющемся под его пальцами. Он сделал полшага назад и лениво засунул руки в карманы брюк. — Раз так... Тогда докажи свою преданность. Прямо сейчас. Вивьен вопросительно посмотрела на Нотта, её дыхание было частым и неровным. Но Теодор не собирался тратить время на нежные прелюдии или красивые слова. Он слегка наклонил голову, многозначительно указывая взглядом вниз, к своим ногам. — Опустись на колени, Вивьен, — приказал Тео с непреклонностью чистокровного господина. Девушка на секунду замерла. Её зеленые глаза испуганно расширились, в них промелькнуло короткое замешательство — гриффиндорка Грейнджер за такое обращение давно бы запустила в него хлестким заклятием. Но пуффендуйка перед ним была другой. Её слепая влюбленность и желание обладать этим недоступным парнем оказались сильнее гордости. Медленно, шурша мантией, девушка опустилась на холодные каменные плиты пола прямо перед Теодором. Черные кудри рассыпались по её плечам, а лицо оказалось на уровне его бедер. Вивьен робко посмотрела на слизеринца снизу вверх, ожидая дальнейших указаний. Теодор протянул руку, грубовато зарываясь пальцами в её темные волосы и заставляя девушку запрокинуть голову, чтобы видеть её лицо. — Сделай мне приятно, Вивьен, — Теодор склонился ниже, и его свободная рука медленно потянулась к ремню брюк. — И постарайся сделать так, чтобы я забыл всё на свете. Хотя бы на полчаса. Теодор откинул голову назад, чувствуя, как прохладный воздух в кабинете давит на затылок, создавая резкий контраст с тем жаром, что пульсировала в паху. Он прикрыл глаза, полностью отключаясь от реальности. Тео было плевать на Вивьен. Каждое ее суетливое, полное неумелой старательности движение казалось слизеринцу лишь раздражающей необходимостью. Когда девушка наконец стянула его брюки и белье, обнажив член, Нотт даже не удостоил ту взглядом. Но стоило ее губам сомкнуться вокруг головки, создавая горячий, влажный вакуум, как пальцы парня непроизвольно впились в мягкие волосы пуффендуйки. У Гермионы были такие же. Он грубо, почти принидительно, надавил ей на макушку. В его воображении реальность искажалась: перед глазами всплывал образ Гермионы. Эти же мягкие волосы, тот же наклон головы. Тео проецировал свои желания на пуффендуйку, полностью игнорируя то, как тяжело ей было дыхать. Если она задыхалась, это были ее проблемы, пусть хоть захлебнется, лишь бы ее рот продолжал работать именно так, как ему нужно. Он сам перехватил инициативу, задавая бешенный темп. Его бедра пришли в движение, и Теодор начал грубо трахать женский рот, заставляя член входить в горло до самого упора. С каждым жестким толчокм Нотт с силой вббивался в девушку, чувствуя, как челюсти Вивьен сжимаются в немой мольбе, а горло спазмирует от глубины проникновения. Его рука, вцепившаяся в волосы, не давала отстраниться ни на дюйм. Слизеринец приковывал ее к себе, подчиняя своей воле. Он чувствовал, как женские пальцы судорожно впиваются в его бедра, пытаясь найти опору, но лишь сильнее прижимал пуффендуйку к себе, двигаясь еще интенсивнее. Звук влажных шлепков его плоти о девичьи губы смешивался в голове с тихими стонами Гермионы. Когда пульсация в основании члена стала невыносимой, Тео, сжимая чужой затылок с такой силой, что голова девушки, казалось, вот-вот хрустней, сделал последний глубокий толчок. Мышцы свело спазмом, и слизеринец с резким выдохом бросил напряжение, изливаясь в теплое горло. Лишь когда все закончилось, он медленно разжал пальцы, отпуская голову девушки, чувствуя, как внутри разливается долгожданное удовлетворение. Тео посмотрел вниз. Вивьен всё ещё оставалась на коленях у его ног. Её некогда безупречное фарфоровое личико теперь было испачкано влажными разводами от беззвучных слез, хрупкая грудь судорожно и тяжело вздымалась, пытаясь уловить хоть немного воздуха в этой душной комнате, а темные ресницы дрожали так сильно, словно девушка была готова разрыдаться в любую секунду. — Глотай. — тихо, почти безжизненно приказал парень, глядя на ту сверху вниз. Теодор дождался, пока пуффендуйка послушно выполнит его требование, и лишь тогда едва заметно, удовлетворенно кивнул. В то же мгновение всякий интерес к ней испарился. Парень отступил на шаг, разрывая эту фальшивую близость, и принялся неторопливо приводить себя в порядок. Лениво натянул брюки, застегнул ремень и расправил складки мантии. Движения были уверенными и будничными, словно он находился в кабинете один. Закинув кожаный ремень сумки на плечо, и совершенно позабыв о существовании притихшей у его ног Вивьен уже направился к выходу. — Это всё? — голос пуффендуйки, тонкий и сорвавшийся, дрогнул в застывшей тишине класса. Вивьен удивленно распахнула свои зеленые глаза, в которых сквозь влажную пелену слез читалось горькое, растерянное недоумение. Она верила, что отдает ему себя, а в ответ получила лишь холод. — Да, — бросил, даже не повернув головы. — Можешь быть свободна. И не забудь привести себя в порядок. Слизеринец снял заглушающие чары, и в кабинет мгновенно ворвался далекий, приглушенный шум вечернего Хогвартса. Теодор толкнул дверь и вышел в прохладный коридор, даже не оглянувшись.

****

В спальне мальчиков царила привычная, почти убаюкивающая атмосфера умиротворения. Трое слизеринцев были заняты каждый своим делом, создавая иллюзию абсолютного покоя. Блейз Забини увлеченно царапал пером, заканчивая сложное эссе по Защите от Темных Искусств. Драко Малфой, лениво полулежа в кровати, удерживал волшебной палочкой в воздухе тонкое серебристое перо, заставляя его выписывать в воздухе причудливые петли. А Теодор расслабленно откинулся на шелковые подушки своей кровати, перелистывая страницы старинного фолианта. — Я тут услышал прелестную сплетню, — нарушил тишину Блейз. На его губах заиграла привычная заговорщическая усмешка, а в темных глазах вспыхнул знакомый огонек азарта. — Наш замок, как всегда, полон драм. — И кто на этот раз согрешил против приличий? — лениво протянул Драко, даже не переводя взгляда с парящего пера. На его лице читалась полная незаинтересованность сюжетом новых интриг. — Вивьен Оллфорд, — Блейз обернулся к друзьям, откладывая перо в сторону. — Бедная маленькая пуффендуйка сегодня весь день ходит по школе в слезах и жалуется подружкам, что наш благородный Тео позволил ей сделать себе чертовски приятный минет в пустом классе нумерологии, а получив свое, просто ушел, оставив ее наедине с разбитым сердцем. Теодор даже не вздрогнул. Его пальцы медленно, с едва слышным шорохом перевернули страницу книги. На его лице не отразилось ни единой эмоции. — Она сама этого хотела. Я никого не заставлял, — ровным, безразличным тоном отозвался Нотт. — Теодор Нотт в роли циничного сердцееда. Мир окончательно сошел с ума, — с усмешкой процедил Малфой, наконец позволив перу упасть на постель. Он с интересом посмотрел на друга. — Это не так, — отозвался Тео, не отрывая взгляда от строчек. — Брось, Тео, не надо пиздеть, — хмыкнул Драко, в его голосе промелькнула привычная язвительность. — Ты в последнее время трахаешь всё, что имеет неосторожность повернуться к тебе спиной. Теодор наконец закрыл книгу и раздраженно посмотрел на блондина. — Не всё, Драко, — тихо, но веско ответил Тео, и уголок его губ приподнялся в циничной полуулыбке. — Только тех, кто в моем вкусе. — Но Оллфорд не в твоем вкусе, Тео. — пролепетал Блейз, и посмотрел на шатена с неким намеком. Драко негромко фыркнул, качая головой. В его глазах мелькнула тень снисхождения. — Оллфорд? Серьезно, Тео? У нее же интеллект на уровне флоббер-червя. О чем с ней вообще можно разговаривать после… всего? — А я с ней и не разговаривал, — сухо отрезал Теодор, откладывая фолиант на прикроватную тумбочку. — Разговоры утомляют. Блейз тихо, вкрадчиво рассмеялся, покачивая головой. — И всё же, Тео, — протянул мулат, переводя на него свой слишком внимательный, слишком понимающий взгляд. — Ты можешь обманывать Драко, можешь обманывать себя, но меня не проведешь. Оллфорд милая девочка, но она полная противоположность твоему реальному вкусу. Ты просто пытаешься выбить клин клином. Только вот... этот клин у тебя засел слишком глубоко в подкорке. Нотт почувствовал, как мышцы на его челюсти едва заметно дернулись. Внутри его ментальной крепости, за тяжелыми коваными дверьми, задрожали замки. Он разозлился. Раздражение, которое он так упорно пытался подавить последние недели, вскипело под кожей горячей волной. — Забини, если ты сейчас же не закроешь рот, я заставлю тебя сожрать твое эссе вместе с чернильницей, — тихо, но с отчетливой угрозой в голосе произнес Тео. Драко перевел взгляд с одного друга на другого, явно чувствуя, что упускает какую-то важную деталь их скрытного диалога. Он недовольно поморщился, взмахнул палочкой, и серебристое перо послушно опустилось на его тумбочку. — Опять вы за свое, — проворчал Малфой, поправляя шелковое одеяло. — Вы в последнее время изъясняетесь так, будто оба перечитали прорицаний или подцепили заразу в кабинете Снейпа. Если у вас есть какие-то секреты, делитесь. Если нет, избавьте меня от ваших загадочных намеков. — Никаких секретов, Драко, — Блейз примирительно поднял ладони вверх, хотя в уголках его губ по-прежнему дрожала хитрая, торжествующая улыбка. Он получил ту реакцию от Тео, которую хотел. Живую реакцию. Значит, Нотт еще не окончательно превратился в бездушный каменный памятник самому себе. — Просто делюсь наблюдениями за поведением диких животных в период весеннего гона. Мулат вновь повернулся к своему столу и зашуршал пергаментом, возвращаясь к прерванному занятию. Теодор глубоко вздохнул, закрывая глаза. Окклюменция требовала сил. Каждый раз, когда Блейз намеренно или случайно задевал невидимую нить, связывающую его с Грейнджер, Тео приходилось заново отстраивать разрушенные стены в своей голове, и это жутко раздражало. — Меня уже достали ваши ехидные морды, я прогуляться. Поднявшись с кровати слизеринец направился к выходу, оставляя друзей позади. Драко и Блейз уже привыкшие к такому поведению друга, лишь махнули рукой в знак прощания. А Тео перебесится и вернется.

****

(Рекомендую читать момент под этот трек: Poison Tree - Grouper), для полного погружения в атмосферу. Теодор не разбирал дороги. Ноги сами несли его по безмолвным, затянутым паутиной переходам замка. Ему было глубоко плевать на Филча, на баллы, на правила, отработки и на то, что на Хогвартс в любую секунду может обрушиться небосвод. Он блуждал в полумраке, ведомый лишь собственной глухой болью. Слизеринец даже не понял, как оказался в заброшенном, пыльном коридоре, где никогда прежде не бывал. Воздух здесь казался застывшим. Перед одной из неприметных дверей у Тео возникла отчаянная потребность войти. Словно за этой шершавой, потрескавшейся древесиной скрывалось единственное в мире спасение. Он толкнул дверь. Она поддалась на удивление легко, беззвучно распахнувшись в темную комнату. Внутри не было ничего, кроме огромного, величественного зеркала в резной золотой раме, сияющего в лунном свете. Теодор медленно подошел ближе, заглянул в мутную глубь стекла и его сердце пропустило удар. Гермиона стояла прямо рядом с ним. Она мягко, успокаивающе улыбалась той самой родной улыбкой, от которой в его груди расцветало тепло. Ее карие глаза искрились нежностью, карамельные кудри россыпью лежали на хрупких плечах, а тонкие пальцы бережно и ласково поглаживали его плечо. На секунду Тео показалось, что он чувствует это прикосновение сквозь ткань рубашки. Он судорожно, с надеждой повернул голову вбок... но рядом была лишь пустота. Ледяной, мертвый воздух. И в этот миг Теодор сломался. Окончательно и бесповоротно. Все его хваленые стены окклюменции, которые они с Нарциссой выстраивали по кирпичику, проливая кровь и пот, с оглушительным треском рухнули, превратившись в острые осколки разбитого стекла. К горлу подступил тошнотворный, удушающий ком бессилия, а во рту резко пересохло. Вся сдерживаемая неделями лавина горя, тоски и раскаяния накрыла его с головой. У него больше не было сил притворяться сильным. Теодор сдался. Ноги подогнулись, и он медленно сполз по стене на холодный пол, поджав колени к груди и крепко обхватив их дрожащими руками. Время потеряло всякий смысл. Минуты складывались в часы, за окном густела ночь, а он просто сидел в пыли и неотрывно смотрел в зеркало. На то, как призрачная Гермиона продолжает гладить его по плечу. Как же сильно он соскучился по ней... По ее голосу, запаху книг и лаванды, по ее упрямому взгляду. Он выжег себя изнутри, чтобы защитить ее, но в итоге лишь запер себя в персональном аду. — Иногда приходится прибегать к самым непростым решениям, мальчик мой, — тихий, бесконечно уставший голос Альбуса Дамблдора разрезал звенящую тишину комнаты. — Отказываться от того, что приносило величайшее счастье, только ради того, чтобы уберечь его. Теодор вздрогнул и медленно повернул голову. Директор стоял у стрельчатого окна, его длинная серебристая мантии тускло светилась, а в глубоких синих глазах за очками-половинками отражалась такая безграничная печаль, словно он видел душу парня насквозь. — Я вроде не просил у вас уроков житейской мудрости, сэр, — Тео попытался выплюнуть эти слова со своим привычным слизеринским цинизмом, но голос предательски сорвался, превратившись в хриплый, отчаянный вой раненого зверя. Дамблдор не обиделся на резкость. Он лишь мягко, едва заметно улыбнулся под своей серебристой бородой, и его шаги по пыльным каменным плитам были совершенно бесшумными. Он подошел ближе, останавливаясь на безопасном расстоянии, чтобы не нарушать личные границы сломленного юноши. — Знаю, Теодор, — тихо ответил директор, и его очки-половинки блеснули в лунном свете. — И все же самые важные уроки приходят к нам именно тогда, когда мы меньше всего к ним готовы. Дамблдор перевел взгляд на золотую раму зеркала. В его синих глазах промелькнула тень давней, глубоко запрятанной боли, директор слишком хорошо знал, каково это: видеть в отражении то, чего ты никогда больше не сможешь коснуться в реальной жизни. — Это зеркало Еиналеж. Оно не дает нам ни знаний, ни правды, — негромко продолжил старик, соединив кончики пальцев. — Оно лишь показывает самое глубокое, самое отчаянное желание нашего сердца. Разум может возводить сколько угодно высокие стены, но он бессилен перед сердцем. Ему нельзя приказать забыть. Теодор судорожно вздохнул, утыкаясь лбом в свои колени. Плечи парня мелко дрожали. Слова Дамблдора били без промаха, срывая последние лоскуты и без того кровоточащей раны. — Вы ничего не понимаете... — глухо, надрывно проговорил Тео, не поднимая головы. — Мой отец... если он узнает... Он убьет её. Или сделают кое-что похуже. Я должен заставить её ненавидеть меня. Как иронично. Всего год назад Теодор бы рассмеялся в лицо тому, кто скажет, что он бросит Гермиону именно из-за отца. Всего год назад Теодор бы не поверил... — Защитить того, кого любишь, ценой собственного счастья — это величайшая жертва, на которую способен человек, — мягко произнес Дамблдор, и в его голосе зазвучали нотки глубокого уважения. — Но помни, Теодор: строя стены, чтобы запереть свою любовь, ты рискуешь построить тюрьму для собственной души. Ненависть — слишком тяжелый груз для Гермионы, а равнодушие — слишком ядовитый клинок для тебя. Теодор медленно поднял голову. Его глаза были красными, а по бледной щеке скатилась одинокая, блестящая в лунном свете слеза, которую он даже не попытался смахнуть. Он снова посмотрел в зеркало. Там, в теплой глубине стекла, Гермиона по-прежнему улыбалась ему, преданно и нежно, согревая своим присутствием его отражение. — Ей больно, профессор Дамблдор, — прошептал Тео, и в его голосе было столько невыносимой тоски, что воздух в комнате, казалось, стал еще холоднее. — Я вижу, как она угасает. Блейз принес ей книгу... пытается помочь. Но я не могу к ней подойти. Я должен быть холодным. Но каждый раз, когда я вижу её в коридоре и прохожу мимо, внутри меня будто умирает часть меня самого. Дамблдор сделал шаг вперед и аккуратно положил руку на плечо юноши. Это прикосновение было теплым и удивительно реальным, в отличие от призрачных ласк из зеркала. — Любовь — это не слабость, Теодор, — тихо, но твердо сказал директор. — Это самая сильная магия из всех существующих. И именно она в конечном итоге станет твоим главным щитом. Не пытайся уничтожить её в себе. Прячь, оберегай, застраивай камнем от чужих глаз, но внутри себя храни этот свет нетронутым. Он понадобится тебе, когда наступит настоящая тьма. Тео замер, вслушиваясь в его слова. На мгновение вой раненой вейлы в его груди утих, сменившись тяжелым, но спокойным смирением. — А теперь, — Дамблдор мягко отступил назад, давая парню пространство, — я думаю, тебе пора возвращаться в гостиную Слизерина. Мистер Забини, насколько мне известно, весьма обеспокоен твоим долгим отсутствием. И... постарайся больше не приходить к этому зеркалу, Теодор. Оно не вернет тебе её тепло. Оно лишь заставит тебя тосковать по тому, чего нет. Теодор медленно поднялся с холодного пола. Ноги слушались с трудом, но внутри него, среди разрушенных стен его ментальной крепости, затеплился крошечный, почти невидимый очаг. Он еще раз бросил взгляд на улыбающуюся Гермиону в зеркале, а затем решительно отвернулся. — Спасибо, профессор Дамблдор, — тихо произнес он, направляясь к выходу. — Доброй ночи, Теодор, — отозвался Дамблдор, провожая его грустным, но теплым взглядом. — И помни: самые прочные стены — это те, что защищают, а не те, что изолируют.

****

Дверь за спиной Теодора закрылась с едва слышным, но оглушительным в этой мертвой тишине щелчком. Тёплый, призрачный свет зеркала Еиналеж остался там, запертый в пыльном заброшенном классе, а Тео снова оказался один на один с удушающим холодом реальности. Он брел по бесконечным коридорам на неслушающихся, словно налитых свинцом ногах. Ночная прохлада замка жадно окутала его плечи, пробираясь под одежду, а сырые сквозняки, гуляющие по каменным коридорам, хлестали по бледным щекам. Но этот холод едва ли помогал прийти в себя. Внутри замерзало что-то куда более важное. Тео остановился у одного из стрельчатых окон, за которым раскинулась бездонная ночь. Дрожащими пальцами он полез в карман брюк, нащупав измятую пачку сигарет. Достав одну, он поднес фильтр к сухим, искусанным губам. Кончик волшебной палочки послушно вспыхнул крошечной, горячей искрой, поджигая сухой табак. В темноте коридора на мгновение расцвел яркий багровый огонек. Теодор сделал глубокую, жадную затяжку. Едкий, но парадоксально сладковатый дым мгновенно заполнил легкие, приятно обжигая горло и принося мимолетное, фальшивое ощущение тепла. Он медленно выдохнул сизую струю в темноту, глядя, как она лениво растворяется в холодном воздухе. Ему было абсолютно плевать. Плевать, если из-за угла сейчас вывернет Филч со своей облезлой кошкой, плевать, если лишит Слизерин всех баллов до единого, или если на этот замок прямо сейчас обрушится метеор. В его душе раскинулась такая бездонная, выжженная пустота, что никакие правила этого мира больше не имели значения. Внутри не осталось ничего. Лишь суррогаты жизни, минутные грязные удовольствия вроде этих сигарет и бессмысленного секса с девушками, чьи лица стирались из памяти сразу же после близости. Всё, что когда-то имело ценность, просто потеряло смысл. Мир вокруг окончательно и бесповоротно стал серым. Спустившись в подземелья, Тео шепнул пароль каменной стене и шагнул в гостиную Слизерина. Здесь было темно и тихо. Лишь в камине лениво тлели изумрудные угли, отбрасывая длинные причудливые тени на кожаные кресла. Теодор надеялся незаметно проскользнуть в спальню, но его планам не суждено было сбыться. В глубоком кресле у самого огня, закинув ногу на ногу, сидел Блейз. В темноте тускло поблескивал стакан с недопитой водой, которую мулат лениво покачивал в руке. При появлении друга он не пошевелился, лишь перевел на него внимательный, цепкий взгляд. — Живой, — негромко констатировал Забини, и в его голосе не было привычной насмешливости. Только тихое облегчение. — А я уже прикидывал, в каком из коридоров мне придется собирать твои бренные останки. Теодор устало вздохнул и, не найдя в себе сил спорить, тяжело опустился в соседнее кресло. Он откинул голову на мягкую спинку и закрыл глаза. — Не сейчас, Блейз. У меня нет сил на твои подколы. — Я и не собирался, — тихо ответил мулат. Он поставил стакан на столик и подался вперед, вглядываясь в осунувшееся, мертвенно-бледное лицо друга. В полумраке гостиной следы недавних слез на щеках Тео были почти незаметны, но Блейз знал Нотта слишком хорошо, чтобы не понять: этой ночью его друг прошел через собственный ад. — Ты выглядишь так, будто встретил призрака. — Хуже, — почти беззвучно выдохнул Тео, приоткрывая глаза и глядя на угасающие угли. — Я встретил то, чего не смогу коснуться долгое время. Блейз молчал несколько секунд, давая этой фразе раствориться в тишине. Он понимал без лишних слов. — Зачем ты дал ей книгу по окклюменции, Блейз? — спросил он, не поворачивая головы. — Потому что ты решил играть роль бездушного, холодного ублюдка, — жестко, но с глубоким сочувствием ответил Забини. — И чтобы она в своей умной голове в конце концов сложила этот чертов пазл. Чтобы поняла, почему парень, который еще вчера смотрел на нее так, словно она вся его жизнь, сегодня проходит мимо, даже не взглянув. Теодор медленно повернул голову к другу. В его синих глазах, наполненных болью была бесконечная, взрослая усталость и тихое смирение перед судьбой. — Спасибо, — искренне произнес он. Блейз коротко улыбнулся, на этот раз тепло, по-настоящему, лишая свое лицо привычного ехидства. Он поднялся с кресла и слегка хлопнул друга по плечу. — Пошли спать, Тео. Теодор проводил друга взглядом, а затем снова посмотрел на тлеющие угли камина. Он так просидел еще несколько секунд, прежде чем отправиться вслед за Забини.