Линия разлома/ The Fault Line

Пламя в камине гостиной Гриффиндора лениво лизало полуобгоревшие поленья, отбрасывая длинные, подрагивающие тени на гобелены и обивку кресел. Гермиона сидела в самом углу, поджав под себя ноги. Вот уже больше часа её взгляд был прикован к пергаментным страницам «Ежедневного пророка». Очередной экстренный выпуск лежал на её коленях, и строчки, которые она перечитывала десятки раз, уже давно начали расплываться в серую, бессмысленную кашу. Ещё вчера днём она мельком заметила, как Драко Малфой и Теодор Нотт практически одновременно исчезли из Большого зала, словно испарились. А уже через несколько часов вечернюю тишину замка разорвали устрашающие заголовки. ЕЖЕДНЕВНЫЙ ПРОРОК «Истина превыше всего. Экстренный выпуск» —————————— КОШМАР В АЗКАБАНЕ: МАССОВЫЙ ПОБЕГ ОПАСНЕЙШИХ ПРЕСТУПНИКОВ! Беллатриса Лестрейндж, Корбан Яксли и еще десяток Пожирателей Смерти снова на свободе. ОТ НАШЕГО СПЕЦИАЛЬНОГО КОРРЕСПОНДЕНТА Сегодня ночью стены неприступной северной крепости Азкабан содрогнулись. Министерство магии с прискорбием и глубокой тревогой подтверждает слухи, которые уже успели парализовать магическую Британию: произошел самый масштабный и дерзкий побег за всю историю существования тюрьмы. Группа особо опасных сторонников Того-Кого-Нельзя-Называть, отбывавших пожизненное заключение в камерах строгого режима, бесследно исчезла. Среди сбежавших опознаны: Беллатриса Лестрейндж, осужденная за пытки мракоборцев Фрэнка и Алисы Долгопупс; Корбан Яксли, скрывавшийся от правосудия чиновник-предатель; а также Антонин Долохов, чья жестокость во время Первой магической войны до сих пор заставляет содрогаться выживших. Министр магии Руфус Скримджер выступил с экстренным заявлением на рассвете: «Мы столкнулись с беспрецедентным актом предательства со стороны дементоров, которые полностью вышли из-под контроля Министерства. Крепость Азкабан временно изолирована. Мракоборческий центр работает в режиме повышенной готовности. Мы призываем граждан соблюдать предельную осторожность и не покидать свои дома после захода солнца». Как именно Пожирателям удалось беспрепятственно покинуть остров посреди ледяного Северного моря — остается загадкой. Эксперты утверждают, что побег был спланирован с пугающей точностью и координировался снаружи силами, значительно превосходящими стандартную защиту Министерства. —————————— АД В КОСОМ ПЕРЕУЛКЕ: ГРИНГОТТС ВЗЛОМАН, ВЕКОВЫЕ ЧАРЫ СОКРУШЕНЫ! Пока вы спали, сердце магической торговли было предано огню. Гоблины признают бессилие перед новой угрозой. Пока мракоборцы стягивали силы к Азкабану, настоящая трагедия развернулась в самом центре Лондона. Косой переулок — символ стабильности и процветания нашего общества — подвергся варварскому, опустошительному налету. Очевидцы сообщают, что нападавшие появились внезапно, материализовавшись прямо из клубов удушливого черного дыма. Вспыхнули мгновенные пожары. Лавки взрывались одна за другой, засыпая улицы градом горящих обломков. Мракоборцы, прибывшие на место происшествия, столкнулись с жестоким и организованным сопротивлением. Но главной, шокирующей целью нападавших стал Гринготтс — банк, который веками считался самым безопасным местом в мире после Хогвартса. Древние защитные купола, наложенные лучшими гоблинами-заклинателями, были взломаны за считанные минуты. Свидетели заявляют, что нападавшие не использовали грубую силу или стандартные проклятия. Взлом был произведен с помощью запрещенной, невероятно сложной рунной магии. Огромные бронзовые двери Гринготтса были буквально разорваны сфокусированным взрывом колоссальной мощности. Гоблины банка пребывают в ярости и смятении. Официальный представитель Гринготтса отказался комментировать размер похищенного из сейфов золота, однако признал: «Нам противостоял волшебник с уникальными, пугающими знаниями древней рунологии. Наша защита не была готова к подобному методу взлома». Косой переулок сейчас представляет собой пепелище. Министерство ведет расследование, но в воздухе повис один единственный, леденящий душу вопрос: кто этот таинственный и смертоносный мастер рун, служащий Тьме? Гермиона перевела взгляд ниже. На движущемся снимке, объятом клубами густого дыма и багровыми сполохами пожара, был запечатлен силуэт на растрескавшейся черепичной крыше. Высокая фигура в глухом черном плаще и серебряной маске плавно выводила палочкой в воздухе огромный трехмерный контур. Вращающийся неоново-фиолетовый круг из древних рун ярко пульсировал, заставляя воздух вокруг него дрожать и плавиться от жара. Кадр резко слеп от ослепительной белой вспышки взрыва дверей Гринготтса, а затем вновь возвращался к началу движения... Подпись под колдографией: Случайный снимок очевидца: неизвестный Пожиратель Смерти в серебряной маске выстраивает смертоносный рунический контур над фасадом Гринготтса за секунды до того, как вековая защита банка пала. Министерство обещает награду в 10 000 галлеонов за любую информацию о личности этого человека. Гермиона тяжело, надрывно выдохнула. Закрыв глаза, она откинулась головой на жесткую спинку дивана, чувствуя, как внутри всё сжимается от глухой, ноющей тревоги. Слишком много загадок. Слишком много пугающих совпадений. — Мне одно только интересно, — внезапный, сочащийся скептицизмом голос Рона выдернул её из разрозненных мыслей. Девушка неохотно приоткрыла глаза, обращая внимание на друга, сидевшего в соседнем кресле. — Эти Пожиратели Смерти... они ведь все поголовно чистокровные аристократы. Зачем этим богатеям понадобилось грабить Гринготтс? — Я думаю, дело не только в золоте, — хмуро предположил Гарри, лениво перебирая в руках снитч, который то и дело взлетал с его ладони и послушно возвращался назад. — Волдеморт ищет что-то другое. Силу, артефакты... или просто хочет показать, что для него нет преград. — Я тоже так считаю, — тихо отозвалась Гермиона, вновь уставившись на снимок Пожирателя на крыше. — Это действительно глупо — совершать такое ради денег. Аристократы не нуждаются в золоте, тем более многие из них хранят там собственные сбережения. Зачем грабить банк, где лежат твои же сейфы? Что-то здесь явно не складывается… — А ты поинтересуйся у своего ненаглядного дружка, — Рон с наигранным равнодушием принялся разглядывать свои ногти, словно это занятие сейчас было самым важным делом на свете. В его голосе проскользнула ядовитая, застарелая обида. — Прости? — Гермиона почувствовала, как по венам мгновенно разливается обжигающее раздражение. Она резко выпрямилась. Снова. Опять Рон целенаправленно бил по больному месту. Ну почему он из раза в раз заводит тему о Нотте? — Ты хочешь, чтобы я прямо сейчас подошла к Нотту и спросила, не желает ли он исповедаться мне во всех грехах своего отца?! — её голос задрожал от едва сдерживаемого гнева. — Зачем же про отца… — Рон наконец оторвал взгляд от своих рук и вызывающе посмотрел на неё. — Спроси про него самого. Где он шляется, когда в Лондоне взрывают банки. — Рон. Ты перегибаешь… — негромко, но предостерегающе вмешался Гарри, убирая снитч в карман. Он с тревогой переводил взгляд с друга на бледное лицо Гермионы. — А что я такого сказал? — вспыхнул Уизли, окончательно теряя самообладание. — Гермиона целый год из-за этого слизеринского выскочки с нами практически не общалась! А теперь, когда этот её Нотт внезапно пропал с радаров и начал воротить от неё нос, наша мисс «Я-всё-знаю» вдруг вспомнила, что у неё, оказывается, есть друзья! Очень удобно, не находишь? — Может, мне тогда извиниться перед тобой, Рон?! — Гермиона вскочила на ноги, газета с шелестом соскользнула на ковёр. На её бледных щеках выступил лихорадочный румянец. — Прости меня! Прости за то, что Нотт поддерживал меня и был рядом каждый раз, когда ты ходил без настроения и обвинял меня во всех смертных грехах! Прости, что именно он оказался рядом и склеивал меня по кусочкам, пока ты без зазрения совести целовался по углам с Лавандой Браун! Гарри, может, перед тобой мне тоже извиниться?! — Нет, Гермиона, успокойся, пожалуйста… — Гарри виновато замахал руками, вжимаясь в кресло. Ему всегда становилось невыносимо неловко в те моменты, когда Рон начинал подстрекать Гермиону, используя её общение со слизеринцем как оружие. Поттер, в отличие от Рона, давно принял этот выбор подруги — он видел, что Теодор действительно заботился о ней, хоть в последнее время они и не общались. — Так где же сейчас твой великий защитник Нотт? — Рон тоже поднялся, нависая над ней с торжествующей, упрямой улыбкой. — Правильно. Ему просто стало скучно играть в благородство, и он тебя бросил. Как ненужную игрушку. Каждое слово Рона падало на её сердце раскаленным свинцом. — Тебя. Это. Не. Касается, — отчеканила Гермиона. Её голос сорвался на свистящий шепот, а губы задрожали. Ей было больно. До крика, до тошноты больно. Она каждый божий день пыталась выкинуть Теодора из головы, судорожно стирая из памяти его холодный, пустой взгляд, которым он награждал её при каждой случайной встрече в коридоре. Она изводила себя уроками, забывала спать и есть, пытаясь заглушить эту ноющую пустоту под рёбрами. Тео вел себя так, словно её никогда не существовало в его жизни, словно она была досадной ошибкой. И Рон, прекрасно видя её состояние, продолжал ковырять эту кровоточащую рану ржавым ножом своего упрямства, не давая ей даже шанса покрыться рубцом. — Ты просто злишься, потому что я прав, — победно ухмыльнулся Рон, сделав шаг назад. — Рон, пожалуйста, замолчи. Это уже слишком, — Гарри резко встал между ними, заметив, как в карих глазах Гермионы заблестели крупные, дрожащие слезы. Он положил руку на плечо друга, силой заставляя его отступить. — Хватит. Прекрати сейчас же. Гермиона зажмурилась, чувствуя, как первая горячая слеза скатилась по её бледной щеке, оставляя влажную дорожку. Она судорожно вздохнула, развернулась и стремительно бросилась вверх по лестнице в спальню девочек, спасаясь от этого удушающего тепла гостиной, где её раненое сердце снова было выставлено на всеобщее обозрение.

****

Теодор даже не успел насладиться обманчивым покоем после успешного завершения операции. Едва его ноги коснулись пола Хогвартса, как в его пальцы вцепилась семейная сова Ноттов, принёсшая короткое, пахнущее дорогими чернилами письмо от отца. Внутри всё сжалось в ледяной комок. Что ещё не так с этим фанатичным маразматиком? Теодор ведь выполнил свою работу идеально, придерживался каждого пункта договора с Долоховым. В чём он снова успел провиниться? Оставив Драко и Блейза в полном недоумении посреди пустой гостиной Слизерина, Теодор без единого объяснения шагнул в камин. Зелёное пламя взметнулось до потолка, с шипением поглощая его фигуру. Бесконечные прыжки сквозь пространство за последние сутки окончательно добили его истощённое тело и плохо сказывались на организме. В горле клокотал удушливый ком, желудок выворачивало болезненным спазмом, а из носа снова текла кровь. Поэтому. На некоторое время Нотт решил отказаться от трансгрессии. Шагнув на холодный, безупречно начищенный паркет тёмного холла Нотт-мэнора, Теодор мгновенно ощутил, как сквозь тонкую ткань рубашки просачивается холод. Волоски на руках встали дыбом. Воздух здесь был тяжёлым, как и всегда. Тибериус Нотт уже ждал его. Отец стоял прямо перед массивным, потухшим камином, тяжело навалившись обеими руками на литой серебряный набалдашник своей массивной трости. На его бледном лице застыло выражение злобы. Теодор медленно перевёл взгляд за его плечо: там, вжав голову в плечи и судорожно сцепив пальцы на груди, стояла Кассиопея. Её глаза, полные беззвучного, дикого ужаса, умоляли сына молчать. Теодор не успел даже раскрыть рта. Движение Тибериуса было молниеносным и безжалостным. Рука выхватила палочку из кармана мантии и направила её точно между глаз сына. — Легилименс! — рявкнул мужчина, и его голос сотряс стены. В ту же секунду череп Теодора раскололся от неописуемой, ослепляющей боли. Это не было аккуратным прощупыванием разума — Тибериус ворвался в его сознание, как бешеный зверь, грубо круша и сминая уставшие, покрытые глубокими трещинами барьеры окклюменции. Теодор глухо застонал, пытаясь сгруппироваться, лихорадочно выставляя перед ментальным взором отца фальшивку. — Грязнокровке, не место в моем обществе. — Какая же ты мразь, Нотт! — девушка сорвалась на крик, выпуская на волю все эмоции, которые пыталась сдерживать. Её плечи задрожали, с глаз потекли слезы. — Пошел к черту! Лицемерный, отвратительный! Я тебя ненавижу… Ненавижу! Но уловка провалилась. Измученный, ослабевший разум Теодора не смог удержать иллюзию. Тибериус с грубым рыком отшвырнул это воспоминание в сторону, пробиваясь глубже, сдирая слой за слоем, проникая в самые потаённые, бережно хранимые уголки памяти сына. Вот первый курс, Хогвартс-экспресс. Одиннадцетилетний Тео сталивается в коридоре с девчонкой. Рассматривает ее беспорядочный хаос из кудрей, упрямое лицо. — Прошу прощения, но ты не мог бы смотреть под ноги, когда ходишь? Ты наступил на мой ботинок. Ее такой упрямый, нежный голос… В тот момент Теодор подумал, она просто досадная деталь, на минуту нарушавшая его спокойную жизнь. Второй курс. Теодор наблюдает за Гермионой. Изо всех сил старается не обращать на нее внимание. Но как бы не старался, эта кудрявая шевелюра была центром притяжения. В тот момент слизеринец заинтиресовался этой гриффиндоркой. И начал за ней следить. Постоянно. Третий курс. Теодор все чаще начал приходить в библиотеку, чтобы наблюдать за Гермионой и там. Потом, он смотрит на себя в зеркало, точнее на нее. Они приходят к Снейпу за советом. — все совсем не так, как ты подумала… — ты просто трус Нотт! Больше никогда ко мне не приближайся. Четвертый курс. Теодор сидит в библиотке, занимается древними рунами. Грейнджер чем-то рассержена, словно гром врывается в тихое помещение. Гермиона начинает из-за чего-то ругаться…Точно. Ей не понравилось, что он извинился запиской. — Грейнджер, я ведь не против с тобой общаться. Гриффиндорка становится мягче, кивает и уходит. Вот Теодор выбирает платье. То самое. Голубое, в котором девушка появляется на святочном баллу. — Не тупи и подари мне танец. Она вытирает слезы, улыбается и подает руку. Они танцуют, одни в школьном дворе. Вот они на уроке. Тео склоняется блиде к девушке и шепчет ей на ухо. — Не хочешь со мной сходить на последний тур кубка огня? Далее. Они начинают сближаться, ходят вместе в хогсмид, Грейнджер приходит на слизеринскую вечеринку в том самой кружевном платье. Он в секрете от Драко помогает отряду Дамблдора. — Гермиона мне нравится… Нет, не так… Я люблю ее. — А-а-гх! — Теодор вырвался из легилименции с хриплым, судорожным вздохом, словно человек, который долго пробыл под водой и наконец вынырнул на поверхность. Его шатало. В висках стучала раскаленная лава, перед глазами плыли кровавые круги. Но он не успел даже осознать, что его разум полностью оголен. В ту же секунду тяжёлый серебряный набалдашник трости Тибериуса со свистом рассек воздух и с глухим, костедробительным звуком врезался Теодору прямо в скулу. Сила удара была такой, что парня буквально отбросило на пол. Кожа на лице лопнула, и горячая кровь мгновенно залила щеку, струйкой стекая по подбородку и капая на паркет. — Да как ты посмел, сукин сын! — взревел Тибериус, его лицо покраснело от ярости. Он замахнулся тростью снова, тяжело дыша. — Екшаться с грязнокровкой! Осквернять наше имя! Влюбиться в это ничтожество! Теодор лежал на боку, зажимая кровоточащую рану на лице. Голова разрывалась от невыносимого гула, тело полностью ослабло, отказываясь подчиняться. Из-за спины отца доносился тихий, почти беззвучный стон матери, но он не мог ни видеть её, ни ответить. — Отец… — хрипло выдохнул он, пытаясь подняться, но ладонь скользила по его собственной крови. — Зря я тебя раньше не бил, ой зря! — лицо Тибериуса исказилось в садистской гримасе, глаза горели безумием. Он наступил тяжелым сапогом на предплечье сына, прижимая его к полу, и направил волшебную палочку в область лопаток. — Круцио! В ту же секунду мир вокруг него перестал существовать, рассыпавшись на мириады острых, раскаленных осколков. Боль не была просто адской — она была абсолютной. Казалось, что вся кровь в венах в одно мгновение превратилась в кипящую, бурлящую лаву, а кости начали плавиться и с треском крошиться под собственной кожей. Каждую мышцу, каждый нерв скрутило такой чудовищной, неестественной судорогой, что Теодор почувствовал, как они буквально отрываются от суставов. Из пересохшего, содранного горла вырвался крик. Это был нечеловеческий, хриплый вой дикого зверя, попавшего в капкан. Теодор метался по ледяному паркету холла, царапая ногтями пол, оставляя на нем глубокие следы в тщетной попытке ухватиться хоть за что-то, кроме этой удушающей, разрывающей на части агонии. — Тибериус! Мерлина ради, остановись! Сквозь оглушительный гул собственной крови в ушах Теодор услышал этот отчаянный, сорванный женский крик. Кассиопея больше не могла этого выносить. Забыв о собственной безопасности, наплевав на леденящий страх перед мужем, она бросилась вперед. Женщина упала на колени прямо в лужу крови своего сына, пачкая подол платья, и мертвой хваткой вцепилась в тяжелую мантию Тибериуса, судорожно дергая ее на себя. — Тибериус, умоляю тебя, хватит! Ты убьешь его! Он твой единственный наследник, остановись! — её голос сорвался на рыдания, по бледным щекам непрерывным потоком катились слезы. Тибериус резко обернулся. Его лицо, искаженное слепой, фанатичной яростью, выглядело пугающе безумным. Без единого слова, быстрым и жестким движением свободной руки он наотмашь ударил жену. Удар пришелся Кассиопее прямо в лицо. Женщина вскрикнула и отлетела в сторону, с глухим стуком ударившись спиной. Она тяжело упала на пол, прижимая ладонь к разбитой губе. — Ты… — прорычал он, и в его голосе звенел смертоносный металл. — Ты знала об этом? Отвечай мне, женщина! Знала ли ты, что твой никчемный выродок оскверняет наш род мыслями о грязнокровке?! Знала ли ты о его… любви к этому мусору?! Кассиопея медленно подняла голову. Её дыхание было рваным, а взгляд метался от разъяренного мужа к сыну. Теодор лежал на боку, свернувшись калачиком; его тело продолжало мелко, судорожно вздрагивать от остаточных спазмов проклятия. Из его приоткрытого рта вместе с тяжелым хрипом вырывалась кровавая пена. Он выглядел почти мертвым. Она знала. Конечно, она знала — Тео сам признался ей перед уходом в дом Малфоев. Но Кассиопея также понимала: если она сейчас скажет правду, Тибериус не пощадит ни её, ни её мальчика. Смерть покажется им милосердием. — Нет… Нет, дорогой, клянусь тебе памятью предков! Я ничего не знала! Если бы я только догадывалась, что этот мальчишка посмеет опустить наш род до такого позора… я бы сама выжгла это из него! Клянусь, я была не в курсе! Тибериус пристально, безумно всматривался в ее лицо несколько долгих, невыносимых секунд. Наконец он презрительно сплюнул прямо перед ней на пол и медленно развернулся обратно к сыну. — Жаль, — тихо, почти ласково прошипел он. — Значит, эта паршивая гниль зародилась исключительно в твоей пустой голове, Теодор. Теодор едва слышал голоса — они доносились до него словно сквозь толщу грязной воды. Каждая клетка его тела ныла и горела так, словно его заживо засыпали солью. Он попытался сделать вдох, но легкие сковал спазм. — Круцио! — вновь сорвалось с губ Тибериуса. Вторая волна боли накрыла Теодора с такой яростью, что он перестал понимать, где заканчивается реальность и начинается бесконечный черный провал. Это было похоже на то, как если бы в его тело вбили тысячи раскаленных гвоздей, а затем начали медленно проворачивать их, разрывая плоть изнутри. Теодор не просто кричал — он извергал из себя звуки, лишенные человеческого облика, хриплые, гортанные стоны, от которых вибрировал даже паркет под его телом. Его конечности колотило в конвульсиях, которые с каждым мгновением становились все беспорядочнее и страшнее. Он бился об пол, и каждый удар головы о твердую поверхность отдавался в мозге ослепительной вспышкой белого света. Кассиопея, не в силах смотреть на этот распад, закрыла лицо руками. Её тонкие пальцы дрожали, а по лицу ручьями текли слезы, смешиваясь с кровью от разбитой губы. Она видела, как свет в глазах сына, тот самый, который она так бережно хранила в своем сердце с момента его рождения, гаснет, сменяясь пустым, расфокусированным ужасом. — Довольно! — взвизгнула она, снова пытаясь подняться, но Тибериус даже не удостоил её взглядом. Он стоял над сыном, словно палач, вершащий высшее правосудие, и его лицо выражало пугающее, извращенное наслаждение властью. — Смотри, Кассиопея, — прошипел Тибериус, не прекращая пытки ни на секунду. Его палочка дрожала в воздухе, направляя магию прямо в оголенные нервы Теодора. — Я не позволю тебе истязать моего сына! — этот отчаянный, звенящий крик разорвал удушающую агонию гостиной. Это был уже далеко не первый раз, когда кроткая миссис Нотт закрывала своего мальчика собой. Всю жизнь она безропотно брала его вину на себя, сносила жестокость мужа, подставлялась под удары — просто потому, что любила Теодора сильнее собственной жизни. Но сегодня, видя, как её единственный ребёнок буквально разрывается на части от проклятия, хрупкая женщина перешагнула через свой многолетний, въевшийся в кости страх. Дрожащей, срывающейся рукой Кассиопея выхватила из складок платья собственную палочку и, не колеблясь ни секунды, направила её в спину мужа: — Ступефай! Тибериус, упивавшийся собственной властью и полностью сосредоточенный на пытке сына, даже не обернулся. Мощный луч заклинания ударил его точно между лопаток. С оглушительным грохотом грузное тело мужчины отлетело на несколько метров назад. Он сильно ударился спиной о каменную колонну и тяжело рухнул на пол, выпуская из рук палочку. Кассиопея, не теряя ни мгновения, бросилась к распластанному на паркете Теодору. Она упала перед ним на колени, пачкая светлые одежды в его крови, и судорожно вцепилась пальцами в его плечо, начиная отчаянно тормошить его. — Уходи, Тео! — задыхаясь от рыданий, зашептала она, бросая испуганные взгляды на мужа, который уже глухо рычал и пытался подняться, нащупывая на полу палочку. — Уходи! Беги к Малфоям, беги куда угодно, но убирайся из этого дома! Живее! — Мама, не надо… прошу тебя… — Теодор еле слышно прохрипел сквозь сжатые зубы. Каждое движение отдавалось в его теле раскаленными иглами, парализованные Круциатусом мышцы отказывались служить. Кое-как упершись дрожащими руками в скользкий паркет, он попытался приподнять израненное тело. Он отчаянно боялся за неё. Он знал, что когда отец придет в себя, вся его ярость обрушится на Кассиопею за этот бунт. — Тео, умоляю, уходи! — слёзы нескончаемым потоком катились по её щекам, смывая следы крови. Она продолжала трясти его за плечи, пытаясь подарить ему хоть каплю своей силы. — Я не могу больше смотреть, как он тебя пытает... Моё сердце этого не выдержит! Молю тебя, сынок, беги! Теодор замер на секунду, превозмогая застилающую глаза пелену боли. Он посмотрел на лицо матери. В этом полумраке, среди крови, безумия и страха, со следами удара на разбитой губе, она казалась ему самой красивой женщиной во всей вселенной. Нежной, святой, сотканной из чистой любви. Вглядевшись в её родные глаза в последний раз, Теодор судорожно вдохнул сквозь зубы. Собрал все крохи угасающей магии, что ещё теплились в его теле, и сжал кулаки. Раздался резкий, хлесткий звук. Пространство гостиной Нотт-мэнора сжалось вокруг него, и в следующую секунду Теодор окончательно испарился в воздухе, оставив после себя лишь горькое эхо материнского плача и несколько капель тёплой крови на холодном полу.

****

Сдерживаемые слёзы наконец хлынули свободным, обжигающим потоком, принося с собой долгожданную, опустошающую разрядку. Гермиона сделала несколько неверных, шатких шагов к своей постели и без сил упала на неё прямо в мантии. Уткнувшись лицом в прохладную, пахнущую лавандой подушку, она замерла. Плечи гриффиндорки судорожно вздрагивали, а из груди вырывались тихие, рваные всхлипы. Слова Рона, грубые, несправедливые и безжалостные, сорвали последнюю латку с её и без того израненного сердца. Время словно потеряло свои очертания. Когда сил плакать больше не осталось, Гермиона просто перевернулась на спину и уставилась в темный балдахин над кроватью пустым, безжизненным взглядом. Со стороны она явно походила на труп. Девушка рвано выдохнула и подняла руку перед собой, бездумно рассматривая свои тонкие пальцы. В её голове, несмотря на усталость, упрямо крутился разговор с Роном. Почему Теодор так изменился? Почему стал холодным? Его пустые глаза, его внезапная отстраненность… И эта книга, которую ей принес Блейз. Окклюменция. Резкая, ослепительная вспышка догадки заставила её сердце пропустить удар. Ну конечно! Теодор защищает свой разум. Но от кого? И… от чего? Логическая цепочка, выстраиваемая её гениальным умом, уже почти соприкоснулась с пугающей, но единственно верной истиной, как вдруг… Пространство девичьей спальни содрогнулось от резкого, оглушительного хлопка, разорвавшего тишину. Магия замка зазвенела от грубого, насильственного вторжения. На пол посреди комнаты с тяжелым, глухим стуком рухнуло что-то большое. Перепугавшись до смерти, Гермиона мгновенно взлетела с постели. Её палочка уже была в руке, направленная точно на источник звука. На губах застыло готовое сорваться защитное заклятие, но слова так и не сорвались. На полу, едва удерживая собственное тело на дрожащих, согнутых руках, лежал Теодор. Слизеринец судорожно содрогнулся, и его болезненно вывернуло прямо на ковер желчью вперемешку с темной кровью — спазм от круциатуса в сочетании с экстренной трансгрессией разорвал его изнутри. Парень был в ужасающем состоянии. На его бледном лице, кровью, багровела страшная рваная рана на скуле, из которой всё ещё толчками вытекала теплая кровь. Всё его тело крупно, неуправляемо колотила судорога. — Мерлин, Тео! — весь гнев, обида и страх Гермионы испарились в ту же секунду. Она сорвалась с места, отбросив палочку, и упала на колени прямо в лужу крови и рвоту рядом с ним, совершенно не заботясь о чистоте своей одежды. Её руки коснулись его плеч, и она ужаснулась тому, каким ледяным и напряженным было мужское тело. — Что с тобой случилось?.. Господи, Теодор! Я сейчас… я позову мадам Помфри, подожди, только держись! Теодор резко вскинул голову. Его синие глаза, подернутые мутной пеленой боли, встретились с её взглядом. Он судорожно вцепился своими окровавленными пальцами в её запястье. Хватка была слабой, но отчаянной. — Нет… — его дыхание вырывалось из груди рваным, свистящим хрипом, каждое слово давалось ценой нечеловеческих усилий. — Не надо её… Ты… Сама. Его пальцы бессильно разжались, скользнув по её предплечью, голова тяжело упала на её колени, и Теодор окончательно потерял сознание. Паника на мгновение сковала разум Гермионы, но гриффиндорская решимость и её феноменальные знания быстро взяли верх. Действовать нужно было немедленно. Первым делом Гермиона подхватила свою палочку и заперла дверь спальни несколькими мощными запирающими чарами: — Коллопортус. Сальвио Гексиа. Она сделала глубокий вдох, заставляя руки перестать дрожать. Опустившись обратно к Теодору, она направила палочку на пол: — Тергео. Заклинание послушно втянуло в себя всю грязь, рвоту и следы крови на полу, возвращая комнате прежний вид. Теперь — Нотт. Теодор был слишком тяжелым, чтобы поднять его вручную, поэтому Гермиона применила левитацию. Направив палочку на его обмякшее тело, она прошептала: — Мобиликорпус. Медленно и аккуратно она перенесла Тео на свою кровать, уложив его на мягкие подушки. Гермиона лихорадочно бросилась к своей тумбочке, вытаскивая из бездонной сумки всё, что могло ей помочь: экстракт бадьяна, настойку растопырника, болеутоляющие зелья и чистые бинты. Её руки действовали механически, хотя сердце в груди колотилось со скоростью раненой птицы. Она осторожно опустилась на край кровати и начала расстегивать пуговицы его рубашки, покрытой грязными багровыми пятнами. Когда ткань разошлась в стороны, Гермиона судорожно втянула воздух сквозь зубы, сжимая губы, чтобы не разрыдаться в голос. Вся грудь и плечи Теодора были покрыты страшными, сине-черными гематомами от ударов, а кожа на предплечьях мелко подрагивала от непрекращающихся мышечных спазмов — верного признака того, что его пытали Круциатусом. Её взгляд скользнул по его левой руке, и Гермиона замерла. На бледной коже отчетливо выделялся уродливый, угольно-черный рисунок, метка Пожирателя Смерти. Слеза сорвалась с её ресниц и упала прямо на его грудь. Она коснулась пальцами этой метки. — Какой же ты глупый Нотт… Полный идиот! — шептала она, бережно капая зеленый экстракт бадьяна на рваную рану на его скуле. Кожа с шипением начала затягиваться, оставляя лишь тонкий розовый шрам. Гермиона взяла влажное полотенце и принялась осторожно смывать запекшуюся кровь с его лица. Она вела тканью по высокому лбу, очерчивала линию острых скул, задерживаясь на крошечной родинке, которую так любила рассматривать раньше. Теодор во сне болезненно застонал, его брови сошлись у переносицы, а пальцы судорожно сжали покрывало. Он метался по подушке, его дыхание снова стало свистящим и рваным. — Ш-ш-ш, тихо, я здесь. Ты в безопасности… — Гермиона отложила полотенце и, не выдержав, легла на его торс, осторожно поглаживая пальцами рельефную кожу. Словно почувствовав её тепло и услышав этот родной, упрямый голос, Теодор постепенно начал успокаиваться. Судороги, терзавшие его мышцы, медленно отступили. Его дыхание выровнялось, становясь глубоким и спокойным. Впервые за долгие недели на его измученном лице проступило выражение хрупкого, долгожданного покоя.

****

Теодор медленно открыл глаза. Первое, что он ощутил — тишину, в которой больше не было сводящего ума гула пыточного проклятия. Он осмотрелся сквозь пелену сонного тумана. Вокруг определенно был Хогвартс, но точно не холодные, пропахшие озерной водой подземелья Слизерина. Здесь пахло сушеной лавандой, старым пергаментом и едва уловимым теплом домашнего уюта. Последнее, что сохранила истерзанная память — полный слез взгляд матери и её отчаянная мольба бежать из Нотт-мэнора. Тео осторожно перевел взгляд вниз, на свою грудь, и его дыхание на секунду перехватило. На его торсе, бережно обнимая его руками, мирно спала Гермиона. Её карамельные кудри пушистым облаком рассыпались по его плечу, вздрагивая при каждом её тихом вздохе. Теодор затаил дыхание, боясь пошевелиться. Неужели это реальность? Или его измученный Круциатусом разум окончательно поехал, создав это безупречное, сладкое видение в качестве предсмертного бреда? Дрожащей, слабой рукой он медленно потянулся к её голове. Тонкие пальцы почти благоговейно скользнули в мягкую, непослушную копну её волос. Настоящие. Мягкие, теплые, пахнущие черникой и дождем. Ощущение этого момента ударила по его оголенным нервам сильнее любого заклятия. Теодор аккуратно убрал руку и невесомо, словно прикасался к тончайшему хрусталю, провел подушечкой пальца по её нежной щеке. Карие глаза Гермионы лениво распахнулись. На её лице, мгновенно расплылась теплая, сонная улыбка, от которой внутри Теодора сжалось сердце. Он просто не мог наглядеться на неё. — Как ты себя чувствуешь? — её голос прозвучал тихо, заботливо, обволакивая его, как целебный бальзам. — Уже лучше, — прохрипел Тео, и его собственный голос показался ему чужим. Он попытался приподняться, но мышцы мгновенно отозвались глухой, ноющей болью. — Как… как я здесь оказался? — Ты аппарировал. Прямо посреди моей спальни, — Гермиона приподнялась, садясь рядом с ним на постели. В её глазах отразилась глубокая, непреходящая тревога. — Ты рухнул на пол… без сознания, весь в крови. Что с тобой случилось? Кто это сделал? Теодор медленно сел, превозмогая остаточные спазмы в теле. При упоминании о произошедшем перед его мысленным взором мгновенно вспыхнуло безумное лицо отца, тяжелый удар трости и заплаканное лицо мамы. Паника вновь коснулась его сердца. Если Тибериус доберется до Гермионы… Если он сделает с ней то же самое, Теодор просто не переживет этого. Он судорожно перехватил её запястье, бережно, но крепко сжимая пальцы и поглаживая большим пальцем её нежную кожу. — Гермиона, тебе нужно уходить, — быстро, лихорадочно зашептал он, и его глаза потемнели от отчаяния. — Слышишь меня? Забирай Уизли, Поттера… Бегите в маггловский Лондон. Нет, лучше вообще уезжайте из страны. Во Францию, в Америку, куда угодно. Я за всё заплачу, у меня есть доступ к сейфам, я позабочусь о вашей безопасности, просто умоляю тебя… Спрячься. Уходи. Лицо Гермионы исказилось от невыносимой тоски. В её карамельных глазах, ставших влажными от подступающих слез, сверкнуло что-то горькое, но бесконечно любящее. На губах появилась грустная улыбка. Он впервые назвал её по имени. — Ты же понимаешь, что я этого не сделаю? — тихо произнесла она, накрывая его дрожащую ладонь своей теплой рукой. — Ты слишком хорошо меня знаешь, Теодор… — Знаю, — Теодор зажмурился, и из его груди вырвался тяжелый, побежденный стон. — Знаю. Поэтому мне и больно. Прошу тебя, Гермиона… хотя бы раз в жизни засунь свою чертову гриффиндорскую отвагу подальше и просто спаси себя. Ради меня. Гермиона медленно покачала кудрявой головой, не разрывая зрительного контакта. — Я не могу так. Я не брошу Гарри, не брошу школу. И… тебя я тоже не брошу. — Храбрый глупый львенок… — Теодор горько усмехнулся, вглядываясь в её лицо, усыпанное бледными веснушками. Он бережно очертил взглядом её припухшие губы, её упрямый подбородок. — И что мне с тобой делать? Ты ведь понимаешь, что будет война… и нам придется быть по разные стороны? Гермиона молча кивнула. Теодор вгляделся в её лицо, словно пытался навек запечатлеть в памяти каждую веснушку. Его пальцы, всё ещё вздрагивающие от фантомных отголосков Круциатуса, нежно, но крепко обхватили её тёплые щеки. Он притянул гриффиндорку ближе, стирая последние капли холодного воздуха между ними, и его губы с отчаянным, почти болезненным натиском впились в её губы. Теодор осторожно, но настойчиво прикусил её припухшую нижнюю губу, заставив девушку прерывисто вздохнуть, и тут же углубил поцелуй, скользнув языком в её рот. Гермиона на секунду оцепенела от этой внезапной лавины ощущений, но уже в следующее мгновение её пальцы судорожно сжались на его плечах. Зажмурившись до цветных вспышек перед глазами, она подалась навстречу, запуская пальцы глубоко в его тёмные волосы, притягивая его ещё ближе и отвечая на его настойчивость. Теодор медленно спустил ладони с её лица. Его пальцы очертили чувствительную линию её шеи, чувствуя, как под кожей бешено колотится пульс, скользнули по плечам и опустились ниже, огибая изгиб ребер. Он уверенно положил руки на её талию, сминая ткань мантии, и с силой прижал Гермиону к себе, сжимая в объятиях и стирая любые границы между ними. Ему нужно было чувствовать её тепло каждой клеткой своего израненного тела, убедиться, что она здесь, живая и настоящая. Нехотя слизеринец оторвался от женских губ, и уперся лбом в лоб Гермионы. Девушка ласково отстранилась и серьезно посмотрела в глаза Нотта. — Тео, скажи мне правду. Ты был тем, кто взломал Гринготтс? — Да — парень нежно улыбнулся. — Как ты поняла? — Очень долго рассматривала колдографию в статье Пророка. Узнала твою палочку, и движения кисти… Так лениво можешь колдовать только ты. — Ничего от вас не скрыть, мисс я-всё-знаю... — негромко прошептал он, чувствуя, как её тёплое дыхание щекочет его губы. Тео заметил её взгляд и попытался рефлекторно отвести руку назад, спрятать этот позорный символ своего падения. Но Гермиона не позволила. Она мягко, но удивительно сильно удержала его запястье. К его глубочайшему потрясению, в её глазах не было ни капли отвращения или страха. Вместо этого её теплые пальцы невесомо, почти ласково скользнули по контуру черной змеи, выползающей из черепа. — Больно? — спросила она едва слышно. — Теперь нет, — хрипло ответил Тео. Теодор осторожно, словно боясь спугнуть это хрупкое, благословенное наваждение, притянул Гермиону ближе к себе. Он зарылся носом в лавину её непослушных карамельных кудрей, пушистым облаком рассыпавшихся по его плечу, и глубоко, до головокружения вдохнул этот родной, дурманящий аромат лаванды, старого пергамента и прохладного дождя. Ему никогда в жизни не было так спокойно, как в это мгновение. Теодор прикрыл глаза, чувствуя, как под его ладонью мерно и спокойно бьется её сердце. — Прости... Прости, что тогда оттолкнул. Назвал тем ужасным словом. У меня... у меня действительно не было выбора, Гермиона. Если бы отец или Тёмный Лорд узнали... — сильнее прижав к себе девушку, проговорил слизеринец. Эти слова сорвались с его губ хриплым, израненным признанием. Его голос дрогнул, обнажая всю ту невыносимую муку, которую он нес на своих плечах в одиночку. Гермиона ласково приподнялась на локте, заглядывая в его потемневшие, полные затаенной боли синие глаза. Она нежно очертила пальцами его скулу, стирая появившуюся слезу, и её теплая ладонь скользнула по его груди, успокаивая сумасшедший ритм его сердца. — Я всё понимаю, Тео, — прошептала она, и её карамельные глаза заблестели от подступивших слез, но на губах играла самая нежная, исцеляющая улыбка. — Я всё знаю. И ни в чём тебя не виню. Больше нет.