Мой хаос

Юрий Михайлович стоял спиной к окну, и его тень угрожающе расползалась по светлой больничной палате. На улице была жара, нетипичная для московского августа, однако Макс поежился: от отца, как и всегда в последнее время, веяло холодом. Людмила Филипповна обеспокоенно поднялась на ноги со стула, когда Макс потянулся за костылями. — Сынок, ну не вставай, врач сказал: нельзя пока так часто. — Люда! — отец грозно посмотрел на жену, раздраженный ее неуместным для их разговора комментарием. Он всегда был против излишней нежности в отношении сына. Макс лишь усмехнулся и, оперевшись на один из костылей, поднялся с койки. — Мам, да я в порядке, нормально. Приговоренному положено выслушивать приговор стоя. Ну так я слушаю, отец. Врач и в самом деле настаивал, чтобы костыли Савельев брал в руки не чаще раза в день, а для остальных передвижений использовал коляску. Да Макс и сам чувствовал, что только начавшая восстанавливаться правая нога не выдерживала долго. Но перед отцом сидеть в инвалидном кресле — нет уж, черта с два. — Максим, я не заводил этот разговор, пока вопрос о твоём состоянии был открыт. Но Виктор Иванович заверил, что с тобой все будет в порядке, через несколько месяцев тебе и костыли не понадобятся. Так что, думаю, ты вполне в состоянии выслушать то, что мы с мамой собираемся сказать. Людмила Филипповна казалась потерянной и несчастной, видимо, она предпочла бы отложить этот разговор, но с мужем спорить у нее никогда не хватало духа. Да и воспитание не позволяло. А отец продолжал. — Я думаю, ты понимаешь, что все, что с тобой случилось — результат твоего же безрассудного поведения. Мы ведь говорили, что дайвинг твой не доведёт тебя до добра. Не говоря уже об остальном… Отец замолчал, всем своим видом давая понять, насколько эта тема ему неприятна. Макс и не ждал, что ему повезет, и хотя бы сегодня разговор свернет в иное русло. Хотя, судя по всему, весь свой запас удачи он израсходовал там, на Филиппинах. Иначе объяснить, как он умудрился отделаться травмой ног, было невозможно. Раньше Макс был уверен: в цунами самое страшное — это волна. Но, как оказалось, куда страшнее людская паника. Удар пришёлся на прибрежную линию, самые первые отели просто посносило. В сложившейся обстановке очень выручило спокойствие опытных инструкторов, которых на дайверских Филиппинах всегда было много. Макс так и не понял, откуда взялся тот катер: он вытягивал из образовавшегося омута людей, когда услышал сзади звук мотора. Людей на борту не было, неуправляемый катер просто летел в толпу застрявших в воде туристов. Савельев успел оттолкнуть в сторону двух женщин, его самого зацепил болтавшийся линь и утянул под винты. Дальше была адская боль чуть выше колен и темнота. Очнулся он в центре неотложной помощи пострадавшим от цунами, с капельницей в руке и окровавленными бинтами на ногах. Круговорот последующих событий проходил уже под изрядной долей анестезии, так что Макс не был уверен, что все было так, как он запомнил: транспортировка в Манилу, где местный врач по кускам собирал ему ноги, представители Красного Креста, аэродром, грузовой самолет с дозаправкой в Дохе и, наконец, Москва и Центр хирургии и травматологии. Хирург Виктор Иванович Савицкий, получив Макса на стол, провел пятичасовую операцию, чтобы соединить раздробленные кости и разорванные сосуды. Когда пациент пришел в себя, доктор сообщил, что прогнозы более чем оптимистичные, и через полгода терапии Макс сможет и бегать, и плавать, и даже нырять. Родители узнали обо всем от Оли; Макс как-то привык указывать в экстренных контактах ее номер, да и кто ожидал, что этот контакт и правда понадобится. Когда уже после операции к нему в палату пустили родителей, ему стало очень стыдно и неловко за то, что им, должно быть, пришлось вынести, когда Оля позвонила. Мама не могла сдержать слез, да и отец был непривычно тих и немногословен. Они долго беседовали с хирургом, вполголоса, потому что Макса снова начало клонить в сон, и сквозь дрему он услышал, как сетует отец на то, что в свое время не запретил этот дайвинг, что теперь-то их мальчик за ум возьмётся и что вообще это послужит ему хорошим уроком. Ну что ж, папа в своём репертуаре. Родители захотели перевести сына в платную одноместную палату с личной медсестрой, но Макс отказался. Не хватало ещё за это быть должным родителям. Сам он не мог себе позволить оплатить такой уход за весь срок и предпочёл остаться в общей палате. Но на платное лечение его все же перевели, и, когда через четыре дня после операции к нему вошла медсестра, сообщая, что Савельева переводят в одноместную палату, Макс наотрез отказался, решив, что отец без него все решил. Однако, как выяснилось, расходы были оплачены человеком по фамилии Мештер. Женя вообще за этот период стал для Макса открытием. Мало того, что этот сумасшедший примчался в Манилу и как-то прорвался к нему в реанимацию, ругаясь на смеси английского и немецкого. Он сопровождал его весь перелёт до Москвы, он же нашёл и хирурга в этом центре, хотя изначально Макса должны были везти в Бурденко. Савельев боялся даже предположить, чего это Жене стоило. Родители, само собой, были не в курсе. Они и не предполагали, что мужчина, с которым они столкнулись в дверях общей палаты, где лежал их сын, был тем, кого им следовало люто ненавидеть. Женя вообще был осторожен. Он настоял, чтобы Макс убедил родителей, что отдельную палату он оплатил сам, всегда убеждался, что родные завершили визит, а периодически и вовсе оставался у Макса на ночь, с рассветом, однако, ретируясь. Несколько раз он привозил с собой Олю и, судя по всему, остался доволен, когда у персонала сложилось мнение, что это близкий друг привозит к пациенту невесту. Несмотря на трудное, болезненное восстановление для Макса это было все же приятное время. Мир расцветал, когда за входящим в палату Женей закрывалась дверь. Савельев все искал хоть какие-то слова, чтобы его отблагодарить, но никаких фраз не могло быть достаточно. Женя вывозил его на больничные аллеи на коляске, иногда они позволяли себе прогулку на костылях. С родителями Макс гулять не ходил. Вообще их визиты были похожи на отработку повинности, что для одной стороны, что для другой. Но, по крайней мере, отец не вел увещевательных бесед. До сих пор. Но, похоже, настал момент и для них. Макс поудобнее перехватил костыль под мышкой и посмотрел на отца. — И чего же ты теперь от меня хочешь? — Вот только не нужно одолжений, Максим! Все, что я тебе сейчас говорю — исключительно ради твоего же блага. Надеюсь, этот инцидент сослужит свою службу. С дайвингом ты завязываешь. Я договорился с Леонидом Сергеевичем, он с удовольствием возьмёт тебя на работу, с твоим-то дипломом, а главное — твои мозги наконец будут при деле. И, я опять же надеюсь, всякие мерзости также останутся в прошлом. На новой работе ты, конечно, сможешь осмотреться и выбрать подходящую девушку, раз с Олей свое счастье упустил. Боже, отец, как ожидаемо. Конечно, очень удобный повод добиться, наконец, своего. Что ж, боюсь ты будешь разочарован… — Ты сейчас выслушаешь мой отрицательный ответ или притворишься, что у меня есть время подумать? Людмила Филипповна вцепилась сыну в руку. — Максик, пожалуйста, ведь так будет лучше! — Не дури, сын. Тебе еще месяцы лежать в больнице, на сколько хватит твоих сбережений или, с чего ты там свое пребывание здесь оплачиваешь? Забудь, акваланг тебя больше не прокормит. А у Леонида Сергеевича ты сможешь и дистанционно пока работать, раз от нас деньги не принимаешь! И карьеру сделаешь отличную, все условия же для этого! Не дай упрямству сломать тебе жизнь! Что ж, насчет сломать жизнь можно поспорить и очень даже серьезно. Максу было неприятно от того, что расходы за больницу взял на себя Женя, но при этом он был уверен, что уж Мештер-то его точно попрекать этим не будет. И всю сумму Савельев отдаст ему сразу, как только вернётся к работе. Женя в свою очередь отказался наотрез обсуждать вопрос денег и заявил, что это его долгосрочное вложение в любимый проект. Сумасшедший родной Женя. Как бы то ни было, а к прежней жизни под пятой родителей возврата Максу не было. — Мам, пап. Я вас люблю, вы это знаете. И я знаю, что вы меня тоже любите. Поэтому и надеюсь, что вы хотя бы попытаетесь прислушаться ко мне. Ни к какому Леониду Сергеевичу работать я не пойду. Я уже выбрал жизнь и хочу ее прожить так, как считаю нужным. От вас мне ничего не надо, вы только не мешайте мне. Дайте уже поступать так, как я считаю правильным. Это лучшее, что вы можете сделать, как родители, честно. Слова сына, похоже, возымели эффект бомбы. Родители, явно ожидая сопротивления, не думали, что оно будет таким стойким. — Как твои родители, мы обязаны сделать так, чтобы ты не спустил свою жизнь в унитаз! Мы старше, мы опытнее, нам виднее, как для тебя лучше! Будут свои дети, тогда ты нас поймёшь! — отец терял самообладание и начинал срываться на крик. Мама лишь испуганно смотрела на него, зажимая себе рот. Максу было очень жаль мать, но в этой битве, увы, она была против него. — Когда у меня будут дети, я позволю им совершать ошибки и идти к своей мечте, даже если мне это не будет нравиться. Я уже сделал все, чего вы от меня ждали, я закончил экономический факультет. Все, с этого момента только мне решать, в каком направлении двигаться. И я очень надеюсь, что со временем вы меня поймёте. Прости, папа. Жаль, что ты не можешь гордиться тем сыном, который у тебя есть. Жаль, что тебе приходится это слышать. Но ты всегда говорил, что желаешь воспитать из своего ребенка настоящего мужчину. Мужчина должен принимать решения сам. — Люда, пойдем. Этот разговор становится бессмысленным. Мама, промокнув глаза платком, быстро поцеловала сына, и чета Савельевых удалилась. Макс со стоном опустился на койку, чувствуя, как дёргают швы под повязкой. Собранный по кусочкам сустав ныл безбожно, еще немного, и Савельев рухнул бы на пол. Надо бы лечь подремать. — Скорую помощь вызывали? — в приоткрывшуюся дверь просунулась голова, и Женя улыбнулся, найдя Макса на койке. — Отдыхаешь, kedves? — Да как сказать. Тебе повезло, что с моими разминулся, они только ушли. — А тут везением и не пахнет. Я приехал с ними одновременно и просто ждал в машине, пока они уйдут. Как ты? — Женя наклонился и мягко поцеловал губы Макса. — Тяжелый разговор был, судя по всему. — Тяжелый, но неизбежный. Во всяком случае, надеюсь, иллюзии на тему того, что я вернусь в экономику, у родителей отпали. Хотя они так просто не сдадутся, конечно. Но я по крайней мере сказал все, как есть. — Я горжусь тобой. — И правильно. Есть чем. — Макс со смехом увернулся от шутливой оплеухи. — А если серьезно, с тобой мне тоже надо поговорить. — Даже так? Меня тоже хочешь на место поставить? — Хочу ответить на твое предложение о переезде. Улыбка тут же исчезла, лицо Жени стало сосредоточенным. — И твое решение… — Я хочу поехать с тобой. Мештер ответил не сразу. Он встал с койки, прошёлся по палате, держась рукой на шею. Сложно было сказать, что именно так его озадачило. — Так. Ну тогда назревает другой вопрос… — пауза по всем законам трагического жанра. — Пойдем погуляем, что ли? Смех не сдержали оба. Да уж, разрядил обстановку, ничего не скажешь. — Если только ты позволишь мне ехать. — Естественно, — и Мештер лихо подкатил к постели инвалидное кресло. Несмотря на жару, в тенистых аллеях больницы всегда было свежо и прохладно, если отойти достаточно далеко от здания, могло и вовсе показаться, что находишься в лесу. Женя подкатил коляску к небольшой беседке, зафиксировал колеса и сам сел на скамейку напротив Макса. Это было их любимое место, здесь мало кто гулял, и вообще создавалось ощущение, что они одни на планете. Женя потер ладони друг о друга и поднял глаза на своего парня. — Значит, ты принял решение ехать со мной? — Да. Я хочу уехать с тобой. Я все решил. — Макс, пожалуйста, не пойми меня неправильно, я очень счастлив это слышать, правда, вон, смотри, даже руки дрожат, — ладони Жени и правда подрагивали, будто от холода. — Просто я хочу знать: ты согласился не потому, что считаешь себя обязанным мне или еще что-то… И не из-за родителей… Ты правда этого хочешь? У Макса ком подкатил к горлу. Черт, этот человек был ему дороже жизни, как же хорошо он это сейчас понимал. И как тошно от того, что Женя боялся поверить, что это правда. Что Макс Савельев и в самом деле хочет быть с ним, настолько, что готов уехать. Макс наклонился вперед и сжал ладонь мужчины. — Знаешь, ты самый сумасшедший человек, которого я знаю. Там, в Маниле, я думал, мне от наркоза мерещится, не может же и правда Женя Мештер стоять надо мной здесь, на другом конце мира, и строить филиппинцев ровными рядами. И тогда я понял, случись подобное с тобой, я бы то же самое сделал. Тьфу-тьфу-тьфу, не вздумай проверять только! Улыбнулся. Верит. — Я люблю тебя, Жень. Ой, подожди, щас, как же это…Szeretlek, drágám. Да, я тренировался. В венгерском, оказывается, сто один вариант слова «милый». Договорить Максу не дали. Давно они так не целовались, Женя всегда сдерживался, чтобы не напрягать Савельева, но сейчас сил не было держать себя в руках. Они жадно впивались в губы друг друга, забыв, что вокруг все ещё существует мир. — Значит, ты готов остаток реабилитации пройти в Берлине? — Да. И если мое место в твоем магазине еще не занято, я готов приступить. Хоть смогу контролировать, что за монстров ты людям продаёшь. — Тс-с-с, не смей ругать железо, оно все помнит. И жить со мной готов? В глазах Жени светились волнение и восторг. — И обнимать любимого человека на людях, не обращая внимания на окружающих. Да, готов. — Ну, значит… — тут рука Жени скользнула в карман, и Макс засмеялся, когда на ладони вдруг возник брелок для ключей с логотипом магазина «Мештер моторс». — Значит, это твое. Нравится? Макс хотел было пошутить, что ждал на брелке еще и ключ от мотоцикла, но тут его словно током ударило: на брелке висело кольцо, обручальное кольцо правильного размера из белого золота. Савельев медленно, будто в анабиозе, отцепил драгоценность от брелка и положил себе на ладонь. Когда он поднял глаза, то увидел Женю, уже стоявшего на одном колене. — Я знаю, мы это не обсуждали. И для тебя это первые отношения такого рода, возможно, однажды ты разочаруешься, но... Считай, что это мое желание гарантировать для моего проекта долгие годы семейного бизнеса. И ты, конечно, не должен прямо сейчас отвечать… — Да. Женя оторопел. — Да? — Жень, я не хочу ждать еще одного цунами, чтобы дать тебе ответ, который и так прекрасно знаю. Да. Я женюсь на тебе. — По-моему, по-русски правильно «я выйду за тебя». Макс хитро улыбнулся. — Мое временное положение инвалида нисколько не меняет того, что между нами полное равноправие. Так что никто никуда не выходит. Давай скажу иначе: я стану твоим мужем. Кольцо на безымянном пальце словно обернулось вокруг Макса с ног до головы невидимым одеялом, тайной, сокровенной и нужной, которую он хранил на двоих с Женей, другом, любимым, почти мужем. Скажи Максу такое кто-нибудь год назад, не поверил бы, еще и накостылял шутнику. — Значит, распишемся в январе и поедем на море, ноги твои восстанавливать, чтобы ты весной смог начать учиться на инструктора, — Женя толкнул коляску вперед, и они неспешно двинулись в сторону корпуса больницы. — А почему именно в январе? — Потому что Самсон только тогда сможет в Берлин приехать. А ты представляешь, что он со мной сделает, если моя свадьба без него пройдет? Макс засмеялся и откинулся назад в кресле, подставляя лицо под солнечные лучи. Да уж, кто будет спорить с великим Самсоном?