Мой хаос

Женя постучал и, не дожидаясь ответа, дёрнул на себя дверь и сунул голову в проем. Шиммон Миллер, темноволосый смуглый мужчина в очках, надетых на кончик носа, и в глухо застегнутом на все пуговицы халате, поднял взгляд от бумаги на столе. Увидев своего визитера, он улыбнулся и отложил ручку. — Йенико! Проходи, проходи, я не занят. С Женей Миллер говорил на причудливой смеси немецкого, венгерского и иврита, но называл его неизменно венгерским вариантом имени. А учитывая, что до этого он своего троюродного племянника видел только на фото, за те три недели, что Женя уже пробыл в Израиле, доктор приложил максимум усилий, чтобы сблизиться с родственником. И у Жени уже появилось стойкое ощущение, что дядю он знает всю жизнь. Шиммон принял Савельевых на следующий день после их прилёта, как и было запланировано. Сначала Женя намеревался просто проводить Макса с родителями до кабинета и далее ждать их в приёмной, где для таких случаев стояли диван, кулер и стеллаж с книгами и свежей прессой. Но оказалось, что в кабинете возникла проблема коммуникации: по-русски Шиммон говорил очень относительно, а немецкий Макса в медицинской области был пока далек от совершенства. Так что Мештер был призван в качестве толмача, и два часа беседы протекали очень продуктивно одновременно на четырёх языках. Больше всего Женя опасался, что дядя скажет что-то личное, относительно их с Максом отношений, чем вызовет недовольство у старшего Савельева. Пожалуй, следовало Шиммона заранее предупредить об этом щекотливом моменте, но, к счастью, как только врач и Савельевы обменялись приветствиями, доктор Миллер включил абсолютного профессионала. Его вопросы касались исключительно Юрия Михайловича и его состояния. Это был тонкий психологический момент, направленный на расслабление и расположение к себе пациента. И ведь действовало. В итоге Людмила Филипповна совсем успокоилась и даже ударилась в воспоминания о том, как с раком справлялись во времена ее юности. И даже отец Макса заметно повеселел, отвечал на вопросы подробно и обстоятельно, а под конец и вовсе улыбнулся Жене, когда тот перевел ему шутку врача о курящих и некурящих пациентах. Шиммон очень обнадежил семью Савельевых: из того, что он увидел в документах обследования, за лечением они обратились не поздно и можно рассчитывать на самый положительный результат. Юрию Михайловичу предстояло лечь в клинику в этот же день, пройти полный курс обследования уже на местном оборудовании и далее в конце недели его ждал первый курс иммунотерапии. И, что вообще чудесно, лежать все время в клинике не было нужды: после первого курса следовал перерыв в полторы-две недели, и Юрий Михайлович вполне мог в этот период находиться в своём съемном жилье, вместе с семьёй. Первая неделя, во время которой проходило обследование, Макс с матерью старались проводить с отцом в клинике максимальное количество времени, при этом, по настоянию Жени, Макс все же отлучился три раза, чтобы съездить к физиотерапевту. А потом уже Макс настоял, что он вполне может и один посидеть с отцом, Женя в свою очередь предложил Людмиле Филипповне себя в качестве шофёра, чтобы показать ей старую Хайфу, прогулять по набережной и вообще вывезти куда-то за пределы клиники. За эти несколько поездок с матерью Макса Женя пришел к выводу, что для того, чтобы наладить с ней контакт, просто нужно было время. Наверное, Мештер даже нравился бы ей, если бы не известное обстоятельство, но женщина старательно обходила эту тему стороной, зато оказалась открыта для новых впечатлений: все ей было интересно, за все она Женю благодарила, а под конец даже высказала вслух свою давнюю мечту побывать в Иерусалиме. И это следовало взять на вооружение, весь вопрос был в том, когда? Все зависело от того, какой вердикт вынесет доктор Миллер. Все оказалось вполне сносно, насколько это слово вообще подходило к данному случаю: Юрию Михайловичу назначили три курса иммунотерапии и далее тест на то, как среагировала опухоль на лечение. А потом по обстоятельствам. Единственной проблемой было то, что отпуск на работе Юрий Михайлович взял на месяц, а там еще две недели больничного. Этот срок покрывал все время, необходимое для трёх процедур, но потом нужно было что-то решать. На семейном совете пришли к выводу, что к этому вопросу вернутся после теста по итогам третьей процедуры. Первый курс иммунотерапии прошёл достаточно легко, но не без побочных эффектов: слабость, тошнота и общее недомогание стали постоянными спутниками Юрия Михайловича. Были, конечно, и удачные дни, тогда Людмила Филипповна выводила мужа гулять на набережную, но за две недели это случилось всего несколько раз. Шиммон сказал, что это нормальная реакция и после следующей процедуры будет легче, организм адаптируется. Но вот что Женю серьезно беспокоило, это состояние Макса. Независимо от настроения и здоровья отца, который ввиду всего происходящего смягчился настолько, что даже бродил с сыном под руку и вел тихие разговоры с воспоминаниями из детства Макса, Женя видел, что муж с каждым днем все больше впадал в апатию. По ночам начались кошмары на тему операции, Макс признавался, что чувствует свою вину в состоянии отца и вообще предчувствие у него дурное. Женя догадывался, что это не просто так началось: скорее всего, начало вырываться на поверхность то, что подавлялось Максом с тех пор, как он уехал с ним в Берлин. Не видя родителей, не думать было легче. Сейчас же Макса накрыло с головой, что ни говори, а Фрейд прав: куда денешься от подсознания? Женя пытался поговорить с мужем, утешить, но толку с того было чуть, лишь добавлялось еще и чувство вины перед самим Мештером. А, как следствие, и раздражение. Женя и сам не любил, когда помощь слишком активно навязывали, поэтому под конец этих двух недель просто занял молчаливую позицию надёжного тыла, правда, все отчётливее ощущая желание напиться. В выходные третьей недели их пребывания в Хайфе ему пришлось уехать в Берлин: в магазине требовалось присутствие хозяина по нескольким вопросам. Так что вечером в пятницу Макс проводил мужа в аэропорт, и даже попрощались они как-то очень душевно, как будто никаких проблем и не было. В Берлине Женю захватил круговорот дел, связанных с магазином, к тому же нужно было повидаться с родными, да и вообще дни выдались очень богатыми на деятельность, так что на дурные мысли физически не хватало времени. И Женя почувствовал, что вроде как и пришел в себя, а значит, готов к новым испытаниям. В Хайфу он прилетел в понедельник днем и тут же помчался в клинику, зная, что на этот день у отца Макса назначена вторая процедура. Но Савельевых на месте уже не застал, поэтому решил зайти к Шиммону и узнать, как все прошло. Женя вошёл в кабинет и с улыбкой пожал руку дяде. Затем поставил на пол рюкзак и, вынув продолговатый свёрток плотной бумаги, протянул доктору. — Это тебе от отца. Шиммон разорвал обёртку, и глаза у него загорелись. — Палинка! О, этот сладкий нектар юности. Марк хорошо знает, чего мне не хватает: здесь ее не достать. Спасибо! Он поставил бутылку на стол и посмотрел на Женю, устало опустившегося на стул рядом. — А со своими ты разминулся, они ушли час назад. Слушай… Я спросить тебя хотел, извини, если это как-то бестактно прозвучит, но что у вас за отношения? Женя поднял глаза на Шиммона. Вот, подобрались к самому интересному. — Они зашли ко мне втроём после процедуры, сказать, как самочувствие. Сильный мужчина этот Юрий, ничего, очень неплохо держится. Сегодня ему еще скверно будет, но потом все в порядок придет, не так, как после первой процедуры. Так вот, я, чтобы подбодрить, сказал им, что когда есть такая поддержка сына и зятя, все намного легче переносится. Не знаю, может, я по-русски плохо выразился, но их реакция меня удивила, мягко говоря. Они так на меня посмотрели, будто я что-то из ряда вон неприличное сказал, а муж твой вообще как-то притих сразу. Что у вас за «Анна Каренина» творится? Женя откинул голову на спинку стула и закрыл глаза. Кульминация спектакля, напряжение растёт. — Да все старо, как мир, дядя: сын, решивший связать себя с мужчиной, и родители, рождённые в Советском Союзе и не принимающие подобных отношений на генетическом уровне. А неугодный зять еще и благодетелем оказался, в клинику пристроил. Вот так. Доктор Миллер выслушал племянника и задумчиво провел ладонью по столу, касаясь ногтями поверхности. Звук был мерзкий, так что Женя поморщился. — Однако. Хотя можно было и догадаться, да. А ты теперь, значит, вроде как жертвенная овца: молчишь, терпишь, понимаешь. Так? — Да ну при чем здесь… Это ведь ради Макса. — Так, а мы ради любви самые большие в жизни жертвы и приносим. И, честно, то, как ты это воспринимаешь, достойно восхищения, правда. Но вот что. Ты слишком сильно на свой счет их отношение не принимай. От того, что о нас плохо думают, сами мы хуже не становимся. И Максу твоему крупно повезло, что ты у него есть. Он принял решение с тобой быть, значит, его все устраивает. А родители всегда своих детей рано или поздно принимают. Ну если они нормальные. А у Макса хорошая семья. И ты ее часть. Им придется это проглотить. Потом. После разговора с Шиммоном легче не стало, но внутри как-то потеплело. Все же приятно знать, что поступаешь правильно. И Женя поехал домой уже в более приподнятом настроении. По дороге он остановил такси у магазина и зашёл за продуктами, потом ему позвонил Ганс и пришлось срочно искать WiFi, чтобы загрузить с почты план по сбору нового мотоцикла. За всеми этими делами в квартиру Женя попал уже к семи вечера. Забив холодильник и наскоро побросав котлеты быстрого приготовления в микроволновку, он, наконец, добрался до душа, а, выйдя, увидел, что Макс сидит на диване в гостиной комнате и курит. Перед ним стояла пепельница с тремя окурками. Обычно Савельев не позволял себе курить в помещении, поскольку и сам не переносил запаха дыма в доме. Но не в этот раз. — Как слетал? Успешно? Улыбка мужа лишь сильнее обеспокоила Женю. У Макса всегда плохо заканчивались попытки себя сдерживать. — Да, вполне, kedves. А ты как? — Да зашибись просто, лучше всех, ты же знаешь. А вот это уже совсем нехорошо. Женя не сразу решился, но все же сказал: — Я говорил с Шиммоном, он рассказал, что сегодня случилось. Слушай, я… — О боже, нет, Жень, вот не надо сейчас, я тебя прошу, — Макс вскочил на ноги и зашагал по комнате, цепляясь рукой за волосы. — Я себя, вот честно, уже как в «Дне сурка» чувствую, только начинается у меня день не с моей смерти, а со слов «муж» и «зять». — Ну хочешь, я поговорю с твоим отцом, объясню… — Да, блять, Женя! Не лезь просто, ладно? Не вмешивайся. Макс, судя по всему, и сам не ожидал от себя того, что сказал, но эмоции уже было не удержать. Он поморщился и быстро вышел за дверь, неслышно прикрыв ее за собой.

***

Женя включил повтор, ночь на кухне, давно перевалившую за два после полуночи, в очередной раз наполнили звуки арии из венгерской постановки мюзикла «Рудольф». Песня про светлое будущее и мост в завтра. Интересно, понимал ли кронпринц на момент ее исполнения, что скоро ему предстоит застрелиться? С чего вдруг Женю в ночи потянуло на репертуар театра оперетты Будапешта, он и сам не знал. Макс так и не вернулся, сон не шел вообще, отцовская палинка внезапно загорчила. В общем, все было одно к одному. И единственное, что пришло в голову, это включить YouTube и обратиться к прекрасному. К мюзиклам. Отличный выбор, а что? Женя в своих невеселых мыслях не заметил, что дверь в квартиру Савельевых приоткрылась и в лунное пятно вышла фигура в домашнем халате. Людмила Филипповна, видимо, ожидала его здесь увидеть. — Ой, Женя, вы тоже не спите? И у меня бессонница. Пока женщина гремела посудой, наливая себе зелёный чай, времени хватило выключить телефон и застегнуть расстегнутую на груди рубашку. Внезапно перед ним оказалась чашка горячего напитка. Женщина присела рядом с другой такой же чашкой. — Это с жасмином. Вкусный очень. Женя на автомате пригубил напиток. Никогда он не понимал, в чем прелесть этих зелёных чаёв с разными добавками, ну вот не давалась ему эта великая тайна. Он любил кофе. Даже, наверное, слишком сильно. — А Максик у нас на диване спит. А может и не спит, лежит просто, — Людмила Филипповна набралась смелости и прямо посмотрела на Женю. — Вы поссорились, да? Хороший вопрос. А поссорились ли? Женя точно нет. Но у него на лице, видимо, выступил другой ответ. — Вы не обижайтесь, он как отец, вспыльчивый, но отходчивый. И с Олей бывало, что ругались, но мирились очень быстро. Ой, — Людмила Филипповна прикрыла себе ладонью рот. — Простите, что-то не то я, наверное, говорю. Вы не обижайтесь. Ну если Жене сегодня было суждено сорваться, то этот момент очень даже подходил. — Да Бога ради, Людмила Филипповна! Я вашего сына люблю больше жизни, так что и обиды никакой нет здесь. И быть не может. Ему плохо, а я ничего сделать не могу. Убивает это, понимаете? И чтобы ему хорошо, и вас чтобы не обидеть… Но я же тоже не всесильный! Повысил голос, что ли? Нет, вроде бы спокойно все сказал. И полегчало немножко. Но сейчас, скорее всего, поплохеет, не та аудитория, чтобы делать подобные признания. Людмила Филипповна надолго замолчала. То ли минуты так медленно ползли, то ли и правда очень много времени прошло, но Женя уже успел в голове проговорить раз десять слова извинения. Вслух не успел. — Жень, мы ведь иначе приучены были. По-другому воспитаны. Ну не понимаю я, как это, когда мужчина с мужчиной. Дико это для нас, понимаете? Дико. И наш сын в центре всего этого… Понятно. Сейчас будет контрольный в голову. — Но это не значит, что мы слепые или какие-то бесчувственные. Я не знаю, как это, не понимаю, можно ли вообще подобное сравнивать с тем, что дано на двоих мужчине и женщине. Но я вижу, что вы любите его. И Юра видит. Правда. В чашке точно чай? Жасминовые галлюцинации или что это вообще? — Вы так много сделали для нас. И все ведь ради Максика, мы, думаете, не знаем? Я могу вас не понимать, но я вам очень признательна. Очень. И мне кажется, ваши родители должны очень вами гордиться. Какой-то неправдоподобный сон наяву. Женя сглотнул, собирая слова по одному. — Отец гордится, да. А мамы на свете уже много лет нет. И тут случилось то, что называется «зал стонал». Внезапно мягкие руки обвились вокруг его плеч, и он оказался в объятиях неожиданно сильной, плачущей женщины. — Боже, Женечка, простите меня, я забыла совсем, Максим говорил, а я забыла. Про вашу маму. Простите меня, пожалуйста. Ну давай, мужик, давай, разревись на плече у женщины, которая тебя не очень-то жалует. А так хочется. Это почти материнское объятие было таким тёплым, искренним. Наверное, в детстве так было? Женя этого не помнил, не мог помнить. И от этого впервые в жизни стало больно до слез. Женщина осторожно гладила его по голове как маленького. Это было так хорошо. — Жень, идите ложитесь спать. Все будет хорошо, обязательно. И утро вечера мудренее. Как во сне он попрощался с Людмилой Филипповной, вымыл чашку, дошёл до спальни и рухнул на постель, как был, в джинсах и рубашке. Сон из яви плавно перетек в настоящий, глубокий, даже с какими-то сновидениями. Разум сходил с ума, но тело убито спало. И даже вроде бы отдыхало. Открыл глаза он, почувствовав, что его кто-то гладит по щеке. На постели рядом сидел Макс, а в окно уже светило солнце. — Жень… Родной, любимый, ну прости меня. Я сука каких поискать, неблагодарная и бестолковая. Сам не понимаю, с чего на тебя наехал. Как с цепи слетел… — Тссс… Иди сюда, мой хороший, — Макс послушно улёгся спереди и вцепился в обнявшую его руку. — Нормальный брак без скандалов не бывает. Подожди, я потом напьюсь, устрою тебе сцену, можно даже посуду побить, вот тогда все будет как надо. Макс расслабленно засмеялся. — Давай только до дома с этим подождём, посуда казенная, платить придется. — А где ты видел хорошую психотерапию бесплатно? За все приходится платить. Но если посуда не подходит, есть другое предложение. Женя замолчал, выдерживая паузу, и улыбнулся, когда Макс с любопытством повернул к нему голову. — Давай в Иерусалим сгоняем?