Мой хаос

Макс прислонился спиной к стене и подставил лицо под солнечные лучи. В Иерусалиме было на порядок холоднее, чем в прибрежной Хайфе, и идея надеть зимнюю куртку уже не казалась такой глупой. Мерзнущие пальцы пару раз потянулись к карману, где лежала пачка Parliament, но Макс вовремя себя удержал. Хоть сильно набожным он себя никогда и не считал, но курить напротив входа в Храм Гроба Господня было бы откровенным кощунством. Мимо ходили люди, местные и туристы, через вход в храм за последние сорок минут прошло просто немыслимое количество народа. И в целом священный город напоминал большой муравейник своим неимоверным нагромождением кварталов и улочек. И Максу здесь нравилось. Он повертел головой, но тех, кого ему следовало на условленном месте ожидать, видно не было. Идея ехать в Иерусалим всем пришлась по душе, даже отцу. А реакция матери вообще поставила Макса в тупик. Нет, он, конечно, знал о ее желании побывать в священном городе, да и просто приятно было видеть, что на Женю не смотрят как на врага. Но с каких пор мама бросается зятю на шею со слезами благодарности? Женя тоже выглядел смущенным этим порывом женщины, но так оно было и лучше. И спокойнее. Муж предложил не тратить время на дорогу и лететь в Иерусалим на самолёте, благо рейсы были регулярные, и вылететь можно было уже на следующий день. Так у них получалось провести на месте три полных дня и потом также самолётом вернуться в Хайфу к вечеру двадцать шестого февраля. Макс сперва думал, что лучше ехать на машине с остановкой в Тель-Авиве, не важно, что долго, в конце концов, до следующей процедуры у отца еще полторы недели, а свой день рождения Макс и в Иерусалиме бы спокойно отметил. Подумаешь, дата, и отмечать-то вроде как нечего. Но Женя неожиданно оказался непреклонен в своём желании вернуться в Хайфу до двадцать седьмого. На вопрос, с чего такая принципиальность, он лишь улыбался и молчал как партизан. Так что Макс махнул рукой. Ну хочется так человеку, жалко, что ли? Дороговато, конечно, выходили четыре билета туда-обратно и несколько дней в отеле уже там, но Макс и по этому поводу не стал спорить. Он давно решил, что курсы инструкторов могут подождать и до осени, так что на руках свободно была вся отложенная на них сумма. Женя забронировал очень приятный отель в еврейском квартале, и, передохнув после перелёта и перекусив в кошерном кафе, все четверо отправились гулять по городу. Достопримечательностей было так много, а время летело вперед с бешеной скоростью, поэтому утром третьего дня их поездки было принято решение разделиться: Людмила Филипповна вместе с Женей пройдутся по тем местам, которые они еще не успели посмотреть, а Макс с отцом пойдут по своему маршруту. Встретиться решили у входа в Храм Гроба Господня через три часа. Поездка получалась очень насыщенной и интересной, и все же больше всего Макса радовал тот факт, что это не менее приятно и для отца. Юрий Михайлович, как и обещал доктор Миллер, чувствовал себя намного лучше, кашель его почти не мучил, и, наверное, впервые за год он просто получал удовольствие. В христианском квартале они наткнулись на маленький ресторан, где подавали домашнюю медовуху. За руль никому было не нужно, и Макс, хрюкнув с отцовского «матери только не говори», даже не заметил, как они на двоих уговорили два литра. Справедливости ради, ничего, кроме расслабления и приятной лени во всем теле, ни один из них не почувствовал. Юрий Михайлович, выходя из ресторана, справедливо заметил, что «это тебе не Суздаль, где градусы, как в самогоне». За неспешной беседой они незаметно дошли до места встречи, и отец, задумчиво осмотрев вход в храм, решился туда войти. Макса он с собой не потащил, за что тот был благодарен. Тяготило его очень скопление людей в подобных священных местах, казалось — ну о какой молитве может идти речь, если тебе на пятки такая толпа истинно верующих наступает. Нет, Макс молился и крест носил, но предпочитал места, где действительно в тишине можно услышать, что тебе с небес кто-то отвечает. — А какой сегодня день недели? Я такого столпотворения не помню даже в Рождество у Храма Христа Спасителя, — голос отца выдернул Макса из размышлений, и он отлепился от стены. — Так среда. Но, я думаю, тут круглый год так, место все же такое, паломническое. Пойдем сядем, что ли? Вон лавка. — Мама с Женей загуляли совсем, — Юрий Михайлович опустился на деревянную скамейку с правой сторону от входа в храм и закрыл глаза, наслаждаясь коротким отдыхом. Макс присел рядом, пряча довольную улыбку. Услышать от отца имя «Женя» ему еще не доводилось, мелочь, казалось бы, но блин, как же от нее тепло. И пусть это ничего не значит, пусть отец просто расслабился и дал слабину в своём неприятии того, что делал по жизни сын, пусть. Нужно радоваться и короткому перемирию. Мимо прошла группа эфиопцев в разноцветных одеждах. Их зычные голоса звучали до тех пор, пока не растворились в гулкой темноте храма. Отец рядом что-то негромко проговорил. — Пап, не расслышал тебя. — Говорю, удивительно. Если так подумать: место-то, по сути своей, кровавое кладбище. Сколько народу здесь за две тысячи лет полегло, и под кем только Иерусалим не был. Римляне были, арабы были, французы и англичане были, израильтяне… И все с оружием во имя своего бога приходили. Мда… А теперь, смотри, рай на земле просто: сколько народностей, сколько конфессий сюда стекается. И мечеть, и синагога, и храм рядом стоят. И всем, оказывается, место есть, независимо от веры. За что сотни лет кровь лили? А как всегда: земля и власть, ничего нового. И не было в этом Бога ни на йоту. Макс согласно кивнул и откинулся на спинку лавки, вытягивая затекшие ноги. — Согласен. Да и сейчас не лучше, пап. Что далеко ходить: вон, Палестина рядом. Священное место, а на деле как продолжалась резня, так и продолжается. И снова в этом ничего божественного нет. Ненадолго повисло молчание, прерываемое роем голосов снующих мимо людей. — Сейчас стоял когда там, перед Голгофой, рядом пару заметил. Ребята молодые, мусульмане, он на араба похож, она в платье в пол и в платке. Я обратил внимание, как они смотрели на место распятия Христа, — отец поджал губы, выбирая слова. — Одухотворенно, понимаешь? И им не важно было, что это не их пророк, не их святыня, и не полумесяц над этим местом висит, а крест. Они выражали почтение. Уважение. Когда вот такое сам видишь, вживую, многое в голове по-другому работать начинает. Макс почувствовал на плече твёрдые пальцы и повернул голову. Похоже, далее не последует привычная отповедь. — Максим, я иногда резковат с тобой. Ну так как-то давно пошло, нежничать с тобой всегда маме доставалось. Но я хочу тебе сказать, сейчас, здесь, положа руку на сердце, что очень ценю все, что ты для нас делаешь: для меня, для мамы. И Жене я тоже благодарен. Независимо от того, что я думаю об остальном. Макс вздохнул и с улыбкой хлопнул отца по колену. — Знаю, пап. Все знаю. Отца не переделать, это понятно. Никто и не ждет каких-то чудес и магии. Сейчас он под впечатлением от путешествия, да и болезнь, наверное, учить какому-то смирению и миролюбию. Наверное. Ну так и на том спасибо, от добра добра не ищут. Если отец просто сможет хотя бы терпеть то, что вокруг происходит, это уже небольшая победа. — Смотри, идут, — Макс проследил за движением руки отца. Действительно, из узкого подхода между улицами показались две знакомые фигуры, обе увешанные пакетами. — Остался здесь хоть один магазин, который ты не ограбила? Боже, Люд, а тут что, кирпичи? Ты Стену Плача разобрала втихаря? — Юрий Михайлович с усмешкой забрал у жены самый большой пакет. Та только отмахнулась. — Ну вот что ты говоришь, Юра? Иконы это. И потом, как мы домой с пустыми руками вернёмся из святого места? Я взяла свечи, молитвенники, нитки красные, надо же привезти всем, и тебе на работу, и вообще… Ой, Жень, вам не тяжело? Макс забрал у мужа часть сумок, и, судя по красным следам от ручек на его ладонях, очень вовремя. Хотя Женя и не признался бы, что ему тяжело. — Ой, а мы еще такой вкусный хворост купили! Жень, у вас он? Вы ешьте, мальчики, голодные небось. Юр, будешь? Макс покосился на белый бумажный пакет в руках у Жени: из него соблазнительно пахло выпечкой. — Стой! Какой хворост?! У тебя же непереносимость этой… как ее… — Клейковины, — Женя в ответ только улыбнулся и отправил присыпанный сахаром кусок теста в рот. — Спокойно, kedves, он кошерный. Чуть менее постный, чем маца, на, попробуй. Они неспешно двинулись в сторону отеля, обсуждая все, что видели и делали, пока гуляли порознь. Возле очередного поворота Макс замер. Блин, надо было вчера, конечно, но лучше уж поздно, чем никогда. — Подождите! Бумага и ручка есть? — Какая… Эй, ты обалдел, что ли? — Женя обескураженно уставился на пакет с хворостом, от которого муж только что отодрал здоровенный кусок. Ручки не было ни у кого, но опять же у Жени нашёлся простой карандаш, чудом не сломавшийся за время путешествий в его рюкзаке. На нем была намотана запасная струна для гитары. Макс улыбнулся, вспоминая историю Самсона о школьных передрягах младшего брата. Похоже, некоторые привычки не исчезают с годами. — Постойте тут пять минут, ладно? Я сейчас. У Стены Плача людей было неизменно много. Вчера Макс здесь себя очень нехорошо почувствовал, поэтому не стал ничего писать. Словно килотонны чужих проблем разом навалились на плечи. А вот сейчас подумалось: может, так и должно быть? Раз такая энергетика у места сильная, значит, и записка под нее попадёт. Наивно, конечно, но это же Иерусалим. Тут как-то даже стыдно не верить. Макс потрогал ладонью холодный камень стены и, приложив к нему свой кусок пакета, нацарапал печатными буквами, для верности.

Я не прошу мира во всем мире, но хоть в моем мире пусть будет мир.

Макс сложил записку несколько раз и, запихнув между камней, осторожно попятился назад, как это принято здесь делать. — Пожалуйста, помоги, а? Надо очень, — от произнесения этих слов в адрес молчаливой стены самому стало смешно, ну да ладно. Лучше сделать. И Макс быстрым шагом пошёл в сторону ожидавших его родных.