С тобой до конечной

~ Дорога так далека ~      

~ ПРЕЖДЕ ~

- 1955 -

      Натаниэль снова потерпел поражение в извечной борьбе со своими волосами. Непокорные пряди то и дело норовили упасть ему на глаза. Стоя перед зеркалом в своей комнате, юноша чувствовал, как его раздражение нарастает. Уже полчаса он топчется здесь, а мама снизу не унимается, ведь последние двадцать минут Натаниэль должен был уже бежать к хлебной лавке на углу улицы.              Едва он отвлекся, как очередная прядь упала ему на глаза.              — Да чтоб тебя! — прошипел Натаниэль сквозь зубы.              Надоедливая прядь вновь упала на лоб, и он окончательно отступил.              — Натаниэль! — голос мамы, усиленный эхом лестницы, приобретал угрожающие оттенки. Юноша поспешил покинуть свою комнату.              Дверь в отцовский кабинет, как обычно, была приоткрыта. Натаниэль решил заглянуть туда по дороге на кухню. Его рыжая макушка проскользнула в щель, и, увидев отца, склонившегося над бумагами, он улыбнулся.              — Доброе утро, отец.              Натан, отец семейства и мэр городка, редко отрывался от своих дел. Если он не был занят на городском совете или не читал утреннюю газету за завтраком, то, скорее всего, находился здесь, в своем кабинете. Черствый и довольно строгий человек, но искренне любящий свою семью.              Он поднял голову от записей и отложил перо, чтобы чернила не капнули на бумагу.              — Доброе, Натаниэль, — окинул он сына оценивающим взглядом, когда тот полностью вошел в кабинет. — Кажется, матушка сегодня не в настроении?              — Ох! — Натаниэль хлопнул себя по лбу, вспомнив. — Точно! Я побежал!              Приглушенный смех отца послышался из кабинета. Натаниэль помчался вниз по лестнице, спрыгнув с последних ступенек, заставив старые рамки с фотографиями на стенах мелко затряслись.              Кухня встретила его тёплым ароматом свежесваренного кофе и поджаренного хлеба. Мама уже стояла у стола, держа в руках небольшую плетёную сумку и несколько монет. Её лицо, обычно строгое, смягчилось, когда она увидела сына.              — Вот, держи, — протянула она сумку и деньги, — и не забудь, что нужно купить.              — Да, мам, всё запомнил, — Натаниэль чмокнул её в щёку, стараясь не задеть пышную причёску, — буду через десять минут!              И, не дожидаясь ответа, выскочил за дверь.              Улица встретила его ярким солнечным светом, типичным для этого летнего утра. Асфальт был ещё прохладным, а воздух наполнен запахом свежескошенной травы и цветов из клумб перед аккуратными домиками. Люди, уже вышедшие по своим делам, приветливо улыбаясь: миссис Хендерсон, почтальонша с неизменной шляпкой и стопкой газет в руках, помахала ему рукой, садясь на свой старенький велосипед. Старик МакГрегор, как всегда, поливал цветы у своего крыльца, кивнул, увидев Натаниэля. Где-то вдалеке, над крышами домов, виднелись пушистые белые облака, но ближе к горизонту собирались иссиня-чёрные тучи, предвещая скорую грозу.              Натаниэль, перепрыгивая через невысокие бордюры, спешил к хлебной лавке.              Солнце, до этого щедро заливавшее улочку своим теплым светом, внезапно скрылось за набежавшими тучами. Небо приобрело сероватый оттенок, а порывы ветра начали тревожно раскачивать деревья. Возле небольшой пекарни собралась скромная очередь — пять-шесть человек, в основном женщины с плетеными сумками и дети, нетерпеливо переминавшиеся с ноги на ногу.              — Мама, ну когда уже? — спросила маленькая девочка лет шести, теребя мамино платье.              — Скоро, солнышко, скоро, — ласково ответила женщина, поправляя на голове платок.              Натаниэль, вздохнув, в очередной раз пытаясь убрать прядь с глаз, попутно разглядывая аппетитные буханки на деревяных полках.              — Вам как обычно, мистер Смит? Буханку ржаного и батон белого? — спросил пекарь у пожилого мужчины, стоявшего впереди.              — Да, благодарю! — Ответил мистер Смит, опираясь на трость, — а погода-то какая, того и гляди, дождь начнется.              Очередь медленно двигалась. Солнце окончательно спряталось, и стало заметно прохладнее. Пекарь, мистер Клод, протянул девочке, стоявшей перед Натаниэлем, ее батон. Очередь позади увеличивалась, как обычно и бывает сутра около этой лавки: все хотели свежий и горячий хлеб на завтрак.              Когда Натаниэль наконец подошел к прилавку и продиктовал мамин заказ. Не понимая, зачем он постоянно его говорит, ведь мистер Клонд, едва дослушав, пошутил, что не удивлен, что заказ не меняется годами. Взяв два еще горячих батона, Натаниэль начал класть хлеб в сумку, как раздался пронзительный крик.              Люди в очереди испуганно переглянулись. Дети прижались к матерям. Через мгновение все бросились в сторону, откуда донесся крик, позабыв про покупки. Ветер усилился, швыряя в лицо пыль и листья, и где-то вдалеке послышался протяжный вой.              Натаниэль, сжимая в руке теплые буханки, медленно побрел туда, куда устремились все жители городка. Сердце колотилось в груди, предчувствуя недоброе. Тропа, ведущая к домам, выходила прямо к дому семьи Стоун, находившемуся по соседству с его собственным.              Подойдя к деревянному забору, Натаниэль увидел, что там уже собралась внушительная толпа. Люди стояли плотной группой, взволнованно перешептываясь. Некоторые молились, опустив головы, другие тихо плакали, обнимая друг друга.              Внезапно крик повторился, на этот раз более близкий и отчаянный. Теперь было очевидно, что он донесся из самого дома. Через мгновение санитары, одетые в строгие серые формы, вывели на крыльцо миссис Стоун. Она билась в истерике, вырывалась из их рук, а ее глаза были полны безумия. Она металась, издавая жалобные стоны, пытаясь вбежать обратно в дом.              Натаниэль, стоявший сбоку ото всех, наблюдал за происходящим, растеряно бегая глазами. Когда вслед за обезумевшей миссис Стоун и санитарами на крыльцо вынесли носилки, толпа ахнула. По телу Натаниэля пробежала волна мурашек.              Тело на носилках было накрыто простым белым покрывалом. Но в этот момент резкий, порывистый ветер налетел на дом, завывая в проводах. Порыв был настолько сильным, что сорвал ткань с носилок, обнажив то, что было под ней.              Натаниэль замер. Толпа вскрикнула, кто-то упал на колени. На носилках лежала Сара Стоун, тринадцатилетняя девочка, которую он знал с детства. Ее глаза были широко раскрыты, застыв в выражении невыносимого ужаса. А затем Натаниэль увидел шею. Горло было перерезано настолько чудовищно, что казалось, голова вот-вот оторвется от туловища. Даже кровь все еще стекала, впитываясь в ткань носилок.              Натаниэль почувствовал, как его охватывает ледяной ужас. Мир вокруг померк, звуки стихли. Он видел только это — открытые, полные кошмара глаза Сары и разорванную шею. Тошнота подступила к горлу, и он не мог пошевелиться, не мог отвести взгляд.              Миссис Стоун, обезумевшая от горя, продолжала кричать, ее голос срывался на хриплые вопли:              — Она не могла! Она не могла сама! Моя доченька!..              Ее слова, полные отчаяния и боли, эхом разносились по опустевшей улице. Санитары пытались успокоить ее, но тщетно.              Натаниэля начала бить дрожь. Холодный пот выступил на лбу. Перед глазами все еще стояла жуткая картина: рассеченная шея Сары, ее широко раскрытые, полные невыразимого ужаса глаза. Образ был настолько ярким и реальным, что казалось, будто он сам ощущает холод смерти.              Внезапно кто-то резко дернул его за плечо. Натаниэль вздрогнул, обернувшись. Перед ним стоял его отец, лицо, обычно спокойное и уверенное, сейчас было бледным, а глаза выражали неподдельный страх.              — Натаниэль! — его голос дрожал, теряя привычную властность, — иди домой! Немедленно!              Не дожидаясь ответа, мужчина грубо подтолкнул сына в спину, направляя его в сторону их дома. Натаниэль, все еще потрясенный увиденным, покорно поплелся вперед, спотыкаясь на каждом шагу. Он чувствовал, как его тело охватывает лихорадочный озноб, а разум отказывается принимать реальность произошедшего.              Отец шел рядом, его плечи были напряжены, а взгляд метался по толпе, будто он искал ответы или пытался понять, как контролировать ситуацию. Добравшись до дома, он втолкнул Натаниэля внутрь, захлопнув за ним дверь.              — Сиди здесь, — тихо, но настойчиво сказал он, — и никуда не выходи. Понял? Мне нужно разобраться с этим.              Натаниэль лишь молча кивнул, чувствуя себя загнанным в угол. Он смотрел на отца, пытаясь понять, что же на самом деле произошло, и почему такой ужас охватил их маленький, прежде спокойный городок. Но мэр, казалось, был слишком поглощен собственным страхом и необходимостью сохранить лицо перед горожанами, чтобы замечать состояние сына.

      

⛧°. ⋆༺♱༻⋆. °⛧

             Ночь после того страшного дня казалась Натаниэлю бесконечной. Он ворочался в постели, но сон никак не шел. Перед глазами снова и снова всплывала картина: широко распахнутые, полные ужаса глаза, ее перерезанное горло. Каждый шорох за окном казался зловещим предзнаменованием, каждый скрип половицы заставлял вздрагивать. Его тело сотрясалось от непроизвольной дрожи, а в груди поселился ледяной страх. Он ворочался, пытаясь найти удобное положение, но воспоминания были сильнее любых физических неудобств.              Отец тоже был явно не в себе. Он ходил по дому, как неприкаянный, его лицо осунулось, а глаза потерянно блуждали. Он то садился за стол, не в силах оторваться от документов, то вставал и начинал бесцельно бродить по гостиной. В его поведении сквозила растерянность и глубокий шок. Попытки говорить о произошедшем сводились к коротким, обрывочным фразам, в которых он сам, казалось, не мог найти логического объяснения.              Весь город погрузился в состояние тяжелого недоумения. Люди шептались на улицах, собирались небольшими группами, пытаясь понять, как такое могло случиться. Самоубийство тринадцатилетней девочки, да еще таким жутким способом — это не укладывалось в голове. Сара была тихой, спокойной девочкой, никто не мог предположить, что она способна на подобный поступок. Догадки и слухи множились, но ни одна из них не могла дать удовлетворительного ответа. Основной версией, которую пытались принять, была версия о внезапном, необъяснимом помешательстве, но и она не могла полностью объяснить чудовищную жестокость смерти.              Прошло несколько дней. Постепенно, словно под давлением времени, жизнь в городке начала возвращаться в привычное русло. Люди снова спешили по своим делам, дети снова играли на улицах. Страх и недоумение, казалось, начали уступать место обыденности. Городок, словно пытаясь забыть о страшном событии, начало понемногу отдаляться от трагедии. Семья Стоун, однако, оставалась в своем горе. Они не могли забыть, не могли двигаться дальше. Для них Сара была не просто воспоминанием, а живой раной, которая не затягивалась. Для остальных же жителей она постепенно становилась лишь мрачной страницей в истории города, которую предпочтительнее было бы не вспоминать. Но для Натаниэля это было не так. Образ Сары, ее ужас, ее смерть — все это навсегда отпечаталось в его памяти, заставляя видеть мир в более темных красках.                    Неделя, прошедшая после трагедии, оставила на Натаниэле свой отпечаток. Помощь в часовне, куда он, как и многие другие горожане, отправился, чтобы поддержать семью Стоун и участвовать в подготовке к похоронам, совершенно его измотала. На сами похороны родители его не пустили, — но он слышал шепот на улице о том, что сколько бы санитары не пытались закрыть глаза Сары, они открывались. Работникам морга пришлось зашить их, но на похоронах они все равно открылись, из-за чего миссис Стоун упала в обморок прямо перед гробом. Веки были разорваны, а на концах виднелась нить. Натаниэля передернуло, стоило ему вспомнить эти разговоры.       Физическая усталость навалилась на него внезапно, когда он, возвращаясь домой вечером, решил присесть на широкий подоконник в своей комнате, у самого окна. Комната была залита тусклым светом настольной лампы, и он, не в силах бороться с дремотой, прикрыл глаза.              Его разбудили голоса. Резкие, пронзительные, они неслись с площади, заставляя сердце Натаниэля сжаться от нового приступа страха, заставляя его подскочить, растрепанного и дезориентированного. Окна его комнаты выходили прямо на центральную площадь городка, где возвышался старый колодец — сердце их небольшого города, но совсем недавно высохший.              Прильнув к стеклу, Натаниэль увидел жуткую картину, которая заставила его кровь застыть в жилах. Несколько мужчин, их силуэты были видны в тусклом свете фонарей, что стояли неподалеку, тянули что-то из глубокой шахты колодца. Сначала он не мог разглядеть, что именно они вытаскивают, но затем, когда один из мужчин, напрягшись, приподнял свою ношу, Натаниэль узнал. Это было тело, которое неестественно выгибалось, а конечности были сломаны под немыслимыми углами. Одежда, некогда бывшая аккуратным платьем, была разорвана и испачкана.              Это была Сьюзен.              Мужчины опустили носилки на землю. Натаниэль видел, как один из них, местный врач, наклонился над телом, а его лицо выражало глубокое потрясение. Он что-то сказал остальным, его голос был приглушен расстоянием, но по жестам было видно, что он констатирует смерть.              Натаниэля начало трясти с новой силой, пока он сползал с подоконника. Он прислонился спиной к холодной стене, пытаясь отдышаться. Неделю назад — Сара, теперь — Сьюзен. Два кошмара, один страшнее другого.              Натаниэль больше не спал. Все время до рассвета он провел как на иголках, прислушиваясь к каждому звуку. Мысли о Сьюзен, о ее изуродованном теле, не давали ему покоя. Он не мог закрыть глаза, боялся новых кошмаров, боялся того, что может случиться дальше.              Когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь щели в занавесках, на улице наконец установилась тишина. Ужас, который он пережил, оставил его совершенно измотанным, но сон по-прежнему не шел. В горле пересохло, и он решил, что должен хотя бы выпить воды.              Тихо, стараясь не скрипнуть ни одной половицей, Натаниэль встал с пола. Он знал, что родители спят в соседней комнате, и надеялся, что сможет незаметно пройти на кухню. Он уже почти спустился с лестнице, когда до него донеслись их тихие голоса. Родители говорили шепотом, но Натаниэль хорошо различал их голоса.              — …просто шла в магазин, и вдруг рванула к колодцу, — говорил отец, его голос был полон недоумения и смятения, — очевидцы говорят, что это было так внезапно… Словно что-то или кто-то заставил ее…              Мэри тихо всхлипнула.              — Боже мой… Не могу поверить… Бедная Сьюзен…              — Я знаю, дорогая, — отец попытался успокоить ее, но в его голосе тоже чувствовался страх, — я тоже в шоке. Сначала Сара, теперь Сьюзен… Что происходит с нашим городом?              Натаниэль замер у двери, слушая их разговор. Слова отца о том, что Сьюзен сама рванула в колодец, сбивали с толку. Мать, казалось, была полностью парализована ужасом. Натаниэль чувствовал, как его охватывает леденящий страх. Происходящее казалось нереальным, кошмарным сном, из которого он никак не мог проснуться. Он тихо отступил из своего укрытия, понимая, что сегодня не сможет ни спать, ни пить воду. День и ночь обещали быть такими же бесконечными и ужасными, как и предыдущие.              Он вернулся в свою комнату. Лежа в кровати с плотно закрытыми глазами, Натаниэль пытался убедить себя, что все это лишь дурной сон, но реальность происходящего была слишком очевидной. Тишина, воцарившаяся в доме после разговора родителей, лишь усиливала гнетущее чувство тревоги.              Вдруг он услышал тихие шаги за дверью, и дверь в его комнату тихо скрипнула. Натаниэль замер, но не открыл глаз, притворившись спящим. Он услышал мягкие шаги, движущие к его кровати. Он почувствовал присутствие мамы совсем рядом, ощутил легкое прикосновение ее пальцев, гладящих его волосы. Этот нежный жест, такой привычный и успокаивающий, в данный момент лишь усиливал его тревогу. Он чувствовал, как его мать пытается совладать с собой, но ее беспокойство было почти осязаемым.              — Бедный мой мальчик, — прошептала она, ее голос был полон боли и страха, — он так напуган… Я не знаю, как нам быть.              — Я тоже, — ответил отец, его голос был глухим, — что-то зловещее поселилось в нашем городе. Что-то, чего мы не понимаем.              Мать снова погладила Натаниэля по голове, теперь уже более ощутимо, словно пытаясь передать ему свою любовь и защиту.              — Я боюсь, — призналась она, ее голос едва слышно дрожал, — я так боюсь, что он станет следующим. Этот ужас… он не должен коснуться моего ребенка.              Отец промолчал.              Натаниэль лежал неподвижно, чувствуя, как слезы медленно текут из-под закрытых век. Он слышал их страх, их беспомощность, их отчаянное желание защитить его. И это было еще страшнее, чем все, что он видел и слышал до этого. Осознание того, что даже его родители, самые близкие и любящие люди, чувствуют себя бессильными перед лицом неведомой угрозы, повергло его в еще больший ужас.