синдром отмены

Маленький загородный домик наполнился жизнью. В гостиной вспыхнул свет, расползающийся по всему пространству. Сумка шумно упала на пол, а половицы приветственно заскрипели от приближающихся шагов. Сьюзи лишь на миг отвела взгляд, чтобы стянуть с ног потяжелевшие ботинки, как возле нее, задорно виляя хвостом, крутился кусочек солнца, издавая радостный лай и вставая на задние лапы.  — Арахис, ты же меня сшибешь своими зигзагами, — девочка смеялась звонко, присаживаясь на корточки перед своим пушистым другом. Руки бережно перебирали золотистую шерсть, пальчики с особой любовью касались мордочки пса, невесомо щелкая по носу за озорство. — И я скучала по тебе, золотце.  Пушистик придавался нежности, впадая в детские объятия и подпрыгивая на месте от переполняющих щенячьих эмоций. Сьюзи теребила его за большие уши, целовала в влажный нос и тискала с жадностью, прижимая питомца к себе крепче.  Ее мама, Оливия, нашла кусочек солнца случайно, возвращаясь с работы поздним вечером. Крошечный комочек прятался под железной лестницей, вжимаясь в холодные прутья и пряча хвостик под себя. Дрожал от холода и тихо скулил. Женщина тогда руками всплеснула, поражаясь жестокости людской. Маленького щенка бросили в переулке, в столь позднее время, когда другие бродячие псы выбирались на охоту для пропитания. Арахис бы не выжил на улице, Оливия не простила себя, если бы оставила шерстяной комочек на растерзание уличного зверинца.  Укутала его в косынку, которая мгновенно же промокла при контакте с шерстью, прижала к груди и поспешила домой, чтобы откормить золотистое чудо, отмыть и представить своей семье. И если Сьюзи восприняла питомца с звенящим от счастья визгом, закружив Арахиса в объятиях и затискав того до довольного урчания в животе, то отец, Ноа, отозвался холодно, даже не посмотрев в сторону щенка. Брезгливо фыркнул, пряча лицо за газетой, и отмахнулся. Он не вышвырнул на улицу пса, даже когда порывался схватить сходившего под себя Арахиса за шкирку и выставить за дверь. Ему в целом не было интересно то, кто приходил в дом и уходил. Главное, чтобы заложенный от самых корней порядок не нарушался.  Мужчина был строгим. Особенно к собственной дочери, вечно желающей выкарабкаться из-под родительского контроля. Их крики сталкивались в точке общей ярости и ненависти. Сьюзи не всегда была такой. Будучи маленьким ребенком она отмалчивалась, смиренно принимала любой указ и не высовывалась, скрываясь в своей крошечной комнате. Однако с годами ее характер вырывался шипением сквозь зубы. Ей хотелось выбраться из тотального контроля, который ей преподносили под ненавистным «ты должна вырасти человеком, пробиться в люди и не опозорить семью».  И Сьюзи искренне не понимала, как заполучить одобрения и по каким критериям оценивался тот самый позор, о котором отец напоминал неоднократно. Делала все безотказно, выкладывалась на максимальном уровне, но слова «ты можешь лучше» и «этого недостаточно» хлыстом били по пяткам, сбивая с ног и прибивая ее коленями к полу.  — Зеленоглазка моя, ты уже вернулась?  Женский голос медом разливался по коридору, приковывая к себе внимания. Девочка подняла голову, устремив взгляд в сторону источника звуков. С кухни доносилась возня струящейся воды и звона тарелок, а под потолком гулял сладкий аромат выпечки. Сьюзи наконец-то оторвалась от своего питомца, направляясь в самую «теплую» комнату в этом доме.  Возле раковины хозяйничала Оливия, разгребая посуду после приготовления ужина. Столовые приборы аккуратно были сложены в сушилке, а блюдца убраны в верхний шкаф. От духовки источал жар, а аромат вишневого пирога сокрушительно врезался в нос, пробуждая внутри аппетит. Женщина оглянулась в сторону пришедшей дочери, спешно вытирая руки полотенцем. Мягко улыбнулась, взглядом приглашая за стол. — Принцесса, как прошли сегодняшние занятия?  Девочка плюхнулась на стул, устало выдохнув. При напоминании тренировок ноги мгновенно задубели, а в коленях прошлась мелкая дрожь. Сьюзи старалась избегать подобных тем для обсуждений, надеясь, что хотя бы дома ей удастся немного отдохнуть и расслабиться. Но Оливия каждый день интересовалась, засыпала вопросами и прятала ребенка в своих объятиях, образуя хлипкий, защитный барьер. — Как обычно. Как и все прошедшие дни, ничем друг от друга не отличающихся, — девочка уткнулась носом в стол, что-то промычав невнятное, и зарылась руками в своих волосах, пряча лицо. — Мне кажется, мои ноги скоро вырвут с корнем, если еще раз будет адская растяжка пятки до носа. И я не шучу. Мое тело пытаются завязать в узел!  — Ты преувеличиваешь, зеленоглазка, — женщина присела рядом с ней, осторожно поглаживая ее взъерошенные волосы. Сьюзи даже головы не подняла, продолжая ворчать себе под нос. — Ты у меня самая красивая и гибкая балерина, знай это.  — Вот бы еще папа так считал. Ведь это он меня пристроил туда, чтобы меня растянули до состояния резины. И мое «мне не нравится, не хочу туда ходить, оно мне не нужно» его не устраивало. — Просто отец видит в тебе потенциал. И я вижу. Ты у меня очень талантливая девочка. Сьюзи выпрямилась, уставившись на мать. Она не могла описать словами свои внутренние ощущения. Скорее протест и отрицание красной мигалкой в голове отсвечивали. Ее родители никогда не могли понять, каким был внутренний детский мир. Девочке нравилось заниматься танцами, у нее тяга была с ранних лет. Стоило по радио заиграть песне, как тело двигалось в такт, а душа пела.  Однако отец был консервативного мышления, поэтому бестолковые пляски не вписывались в концепцию порядочной семьи. Ноа строил стену по кирпичикам, втягивая в это и своего ребенка. Все должно быть идеально. Серо, ровно, без ярких красок и кричащих выходок. Поэтому когда мать впервые заговорила об этом самом потенциале ребенка, Сьюзи загребли в школу балета. Либо так, либо никаких танцев в этом доме. Такой наказ отца был сродни пощечины детской мечте. Натянули пуанты и нацепили белую балетную пачку. Ее просто выплюнули на первые занятия, где уже с порога ждало разочарование.  Постоянная дисциплина, отсутствие самовыражения и однотонные пролетающие дни вселяли тоску. Строгие преподаватели, задирающие за кривые ноги и бледную кожу одноклассники и вовсе опрокидывали в одиночество, из которого, казалось бы, не было выхода. Капкан с лязгом захлопнулся, впиваясь в ноги до одуряющей боли.  Оливия похлопала в ладоши, подрываясь с места. Пирог был готов, и стоило распахнуть дверцу духовки, как аромат выпечки в перемешку с кислыми нотками окончательно затмил все сомнения. Крутящийся в ногах Арахис замер, устремляя взгляд в сторону девочки. Его мордочка умостилась на коленях Сьюзи, а нос забавно хлюпал. Она улыбнулась, потрепав питомца по голове. Пушистик вновь резво завилял хвостиком, звонко лая и утыкаясь в живот своей маленькой хозяйки. Он был ее спасительным островком. Опорой и поддержкой. Лучшим другом среди чужаков вокруг. Сьюзи была подобна белой вороне, чувствуя обжигающий холод в кругу сверстников. Никто ее не принимал. Не звал гулять, играть в догонялки и болтать обо всем на свете. Местные девочки брезгливо оборачивались в ее сторону, обходили и хихикали между собой, называя Сьюзи обидным «бледная поганка».  То ли дело Арахис, комочек счастья и безграничной любви. Он сопровождал девочку всегда и везде, ему не нужны были поводы для прогулки. Вместе они могли часами находиться во дворе, бегая друг за другом и заполняя улицу радостным смехом и лаем. Сьюзи ласково нашептывала ему «кусочек солнца», сильнее сжимая щенка в своих хрупких объятиях. А он безотказно принимал все, что делала его маленькая хозяйка.  — Папа сегодня снова куда-то уехал? — невзначай добавила девочка, принимаясь пробовать кулинарное творение мамы. Вязкий сок от вишни обжигал губы, вызывая тихое шипение.  — Ты же знаешь, как часто он пропадает в командировках. И сегодня не исключение. Ему приходится уезжать в город, а иногда в соседний, чтобы всех нас прокормить. А Арахис вообще ест за нас всех троих. — Не говори так! Он еще маленький, ему нужно расти и набираться сил. Иначе как защищать меня будет? — Принцесса, в нашем мире нужно уметь защищать себя самой, отстаивать свое мнение и давать отпор. — Конечно. Если бы это еще работало на отце… Оливия с легким осуждением бросила свой взгляд на дочь, заставляя замолчать. Каким бы Ноа не был — он содержал семью в одиночку и наверняка надеялся на благодарность. Несмотря ни на что женщина пыталась его защищать и оправдывать. Она была будто между двух огней.  Вот только Сьюзи не чувствовала ничего к отцу. Тот Ноа, которого она знала до переезда в это место и смены работы, остался лишь образом в памяти. Девочка была готова принять новый дом, новый город, новую мать. Но не того отца, которого сломала смерть первой жены. Мужчина закрылся в себе, погрузился в работу с головой и не замечал мелочей, которые являлись важными этапами взросления его девочки. Ему хотелось собрать по крупицам разбитую жизнь и удержать в своих руках контроль. И когда что-то или кто-то шел ему наперекор — пелена ярости застилала его глаза, а душа выворачивалась наизнанку, обнажая иглы.  — Так, давай доедай и бегом спать. И не вздумайте с Арахисом устраивать вечерний забег, в прошлый раз вы чуть не угробили вазу. — А чего она стояла на видном месте?  — Зеленоглазка… Девочка улыбнулась, протыкая пирог вилкой и размазывая вишневую начинку по дну тарелки. Пушистик смотрел на нее с любопытством, тихо заскулив. Конечно он выпрашивал и себе кусочек, но Сьюзи строго повела пальцем перед его носом, напоминая, что сладкое ему нельзя. Арахис прижимался к ней, впивался своими темными глазками-бусинками, специально надавливая на жалость. Женщина заметила выпрашивающий виляющий хвост пушистика, подзывая его звоном корма в железной миске. Щенок мгновенно переключил внимание, радостно и в перевалочку подбегая к старшей хозяйке. Пока он уплетал с громким хрустом свой ужин, Оливия невесомо коснулась макушки дочери, легонько потрепав ее по волосам, и удалилась в свою комнату, оставив этих двоих в одиночестве.  Настенные часы противно тикали, от лампы исходило тихое гудение электричества, а стоящий в углу холодильник устало булькал. За окном солнце провалилось за горизонт, уступая место крадущемуся вечеру. Небо затягивало ультрамариновой синевой, а на его полотне зажигались звезды, выстраивая кривые созвездия. Уличные фонари поочередно вспыхнули, освещая безлюдные улочки. Мир погрузился в тишину, и лишь треск сверчков напоминал об угасающей жизни.  Сьюзи перевела взгляд от своей тарелки на лучистого пушистика, довольного собой после сытного ужина. Он не знал покоя, радостно бегая по углам и прячась под стульями. Звонко лаял и вилял хвостиком, прижимаясь к ногам девочки. Она лишь на мгновение опустилась на дно собственных мыслей, ворохом разбежавшихся в голове. Рисовались образы отца, матери, собаки, их сплотившейся в трудный период жизни семьи, пока в центре картины паутиной не начала тянуться первая трещина. Накатившая бедность, смерть первой мамы, изнуряющие тренировки и одиночество.  Целостность разлеталась осколками, больно впивающихся в еще живое сердце. Сьюзи почти оправилась от стремительного падения в бездну хаоса, карабкаясь наверх из последних сил. Но каждый раз что-то или кто-то стряхивал ее маленькие ручки с края пропасти.  Детство закончилось, когда захлопнулась крышка гроба Шарлотты. Образ этой женщины постепенно размывался в девичьей памяти. Сьюзи смутно помнила свою первую маму. Невысокая, хрупкая, лицо овальное и вытянутое с четко очерченными скулами, аккуратный вздернутый носик, крупные зеленые глаза, обрамленные пышными ресницами, и густая копна черных, подобных смоли волос. Отец часто говорил, как дочь была похожа на нее: и внешне, и характером. Бойкая, смелая и яркая. Источала свет, любила без остатка и шла напролом. Ноа любил и ненавидел дочь одновременно. Все сводилось к бывшей жене, до сих пор не отпускающей его. А потом он встретил Оливию. Бывшую танцовщицу, выступающую в барах для черных. Это не было похоже на влюбленность. Скорее утешение и отдушина в холодном, обреченном одиночестве, в котором Ноа пришлось оказаться с маленьким ребенком на руках. Мужчина испытывал теплые, дружеские чувства к этой темнокожей женщине, что оказалась в нужном месте и времени, спасая от жгучей, дурманящей боли.  Приняла она девочку с большим энтузиазмом. Одарила любовью и заботой, усердно пыталась заняться место матери и дать все то, что отняли у ребенка. Учила ее танцам, водила на музыкальные мероприятия и приобщала к творчеству. Так они и оказались в том самом баре, где Сьюзи довелось столкнуться с тем крохотным, зашуганным мышонком, пытающегося всю боль свою отбить в танце и громком, запоминающемся голосе, что так сильно тронул девочку за натянутые струны души. Мальчуган глубоко забрался к ней под ребра, крепко обнимая девичье сердце.  — Мама, ты их знаешь? — спросила тогда Сьюзи по дороге домой, вцепившись в материнскую руку. — Чудесные мальчики, — Оливия мягко улыбнулась, оглядываясь на оставшийся позади бар, — они выступают везде, где только приходится. А я знаю почти все места в нашем городе. И почти во всех отсвечивали Jackson 5. Куклы на привязи собственного отца.  Девочке показалось это тогда дикостью. Она вспоминала эти крупные глаза цвета горького шоколада, эту белоснежную, искреннюю улыбку, сияющую ярче всех имеющихся в помещении прожекторов. Как мальчишка смутился ее появлению, словно девица была чем-то запретным, недосягаемым. И крепкая мужская рука, отдаляющая Сьюзи от него с такой силы, что у нее сердце подпрыгнуло до глотки, отзываясь дрожью в зубах. Их отец, тучная фигура, которая отпечаталась грязной кляксой в голове.  — Бедные дети, — подытожила девочка, прижимаясь плечом к матери, чувствуя, как вечерний холод пронизывал тело насквозь, — бедный мышонок, хороший мальчик, глаза у него добрые такие, почти щенячьи. Прямо как у Арахиса, когда тот просит любви и обнимашек.  — Ты умеешь делать комплименты, зеленоглазка.  — Ему бы понравилось.  Из потока мыслей выдернул щенок, скулящий под боком и утыкающийся носом в свисающую вниз руку, в которой была крепко сжата вилка с куском пирога. Девочка ойкнула, вовремя убирая ее от разинувшего пасть пса. Тот обиженно проводил взглядом утерянный трофей и фыркнул, грузно упав на пол и вытянувшись всем телом.  — Ах ты, хотел украсть его, да? — девочка встала из-за стола, направившись к раковине. Несчастный кусок уже остывшего пирога отправился в рот. — Негодяй. И не стыдно тебе? Пушистик ничего не ответил, пряча свою мордочку в лапках и притворяясь спящим. Это вызвало лишь улыбку и тихий смешок. Сьюзи убрала за собой остатки посуды и двинулась в свою комнату. Стоило ей переступить порог, как питомец с разбегу вылетел из кухни, будто и не было этой неловкой попытки воровства. Едва ли не сшиб с ног маленькую хозяйку, запрыгивая на кровать прямо к подушкам.  Девочка грозно топнула ногой, упираясь руками в бока. С фальшивой строгостью посмотрела на щенка, а тот вовсе не обращал внимания на эту наигранность, зная, что Сьюзи никогда не была такой. Игралась, шутила, дразнила, но никогда не ругалась и не кричала на него. В отличие от ее отца, который часто спотыкался о спящего пса и страшно, угрожающи шипел на него, припоминая о том, что Арахис в любой момент может оказаться на улице за плохое поведение.  — Ну малыш, давай, слезай с подушки. Мне на ней лицом спать, а на утро вытаскивать твою шерсть из рта.  Девочка плюхнулась на постель, тут же зарываясь под одеяло и мурлыкая от мягкости. Арахис устроился под боком, прижимаясь теплым комочком к груди своей хозяйки. Сьюзи обняла пушистика в ответ, утыкаясь носом в его макушку.  И время тогда замедлилось. Подкроватные монстры не пугали, а темнота не вызывала дрожи в теле. Страшнее ночи мог быть только Ноа, вернувшийся с работы в плохом настроении и с желанием переубивать всех причастных. В том числе тех, кто попадется ему под руку.