Лето в поместье

      На следующее утро Уэнсдей открыла дверь и обнаружила на пороге Варикоз. Дворецкая стояла неподвижно, с лицом, напоминающим окаменевшую посмертную маску, и держала перед собой аккуратно сложенную стопку одежды. Несколько секунд они молча состязались во взглядах. Уэнсдей моргнула, Варикоз ответила тем же, не выдав ни единой эмоции. — Доброе утро, — нарушила тишину Уэнсдей.       Варикоз едва заметно кивнула, протянула ей ношу и удалилась, бесшумно растворившись в полумраке коридора. Уэнсдей взяла одежду, внесла в спальню и разложила на кровати.       Платья были старыми, но чистыми и опрятными. Одно — длинное, из мягкой замши цвета болотной тины, с легкомысленной кружевной отделкой по подолу. Второе — теплого бежевого оттенка, с причудливой вышивкой, в которой при ближайшем рассмотрении угадывалась паутина. Третье — белое, с кружевным воротником. Уэнсдей смотрела на них с вежливым ужасом, ей нравились винтажные платья, но эти были слишком красочными для нее. Она отложила их, и ее взгляд упал на последнее, лежавшее в самом низу стопки. Темно-серое, длинное, с высоким воротником и узкими рукавами. Никаких кружев и вышивок. Уэнсдей примерила его взглядом, затем надела и подошла к зеркалу. Оно село идеально, обхватив талию и полностью скрыв ноги. Она повернулась перед зеркалом, ткань послушно и тяжело качнулась в такт ее движениям. Уэнсдей решила, что лучшего варианта не будет: хоть в этом платье она и была похожа на викторианскую гувернантку, для прогулки по лесу оно подходило.       Зашнуровав ботинки на высокой подошве, Уэнсдей выскользнула на улицу через дверь черного хода. Никто не должен был знать, куда она пошла. Дом тети Офелии находился в лесу и являлся частью поместья. Он принадлежал управляющему в те времена, когда дед Уэнсдей был жив. Тропа начиналась за флигелем, там, где сад сдавался лесу. Трава здесь становилась жестче, кусты менее проходимыми, а воздух — более влажным. Уэнсдей вошла в лес и услышала, что где-то слева журчит ручей, которого не было видно за зарослями ольхи. Пахло прелыми листьями и сладковато-гнилым духом лесного запустения, который она находила почти утешительным. Тропа петляла между стволами, то ныряла в низины, где под ногами хлюпала вода, то взбиралась на пригорки, с которых открывался вид на холмы. Утренний туман рассеялся, но солнце еще пряталось за плотной пеленой облаков. Она знала этот лес с детства: каждую развилку, ручей, дерево. Но по прошествии времени ей показалось, что он изменился. Домик Офелии вынырнул из-за поворота внезапно, будто лес расступился, пропуская ее. Он стоял на поляне, заросшей дикими цветами, в которых гудели шмели. Воздух был густым и тяжелым от всего этого разнотравья.       Слева от дома виднелся огород с ровными ухоженными грядками, огороженными низким плетнем. Дальше, за огородом, Уэнсдей заметила пасеку — несколько деревянных ульев, выстроенных рядами. Поблизости двигались пчелы, лениво перелетая с цветка на цветок. Вокруг ульев цвели растения, посаженные специально для них. Уэнсдей узнала высокие стебли котовника с бледно-голубыми цветами, ближе к огороду цвела сиреневая фацелия. На краю лужайки стоял высокий куст желтой акации — она уже отцвела, но ее длинные стручки и густая крона напоминали о том, как щедро ее цветы делились сладким нектаром в начале сезона.       Сам дом казался частью этого пейзажа. Крыша густо поросла зеленым мхом, стены из серого камня побелели от дождей и времени. Высокие узкие окна сурово смотрели на поляну, а веранда, слегка прогнувшаяся под тяжестью лет, была густо увита декоративной жимолостью, заполнявшей все пространство приторным цветочно-медовым ароматом. Уэнсдей поднялась по ступеням и взялась за кованую дверную ручку в виде головы лисы, сжимающей в зубах массивное кольцо. Стоило ей потянуть его, чтобы постучать, как дверь отворилась сама с тихим, протяжным скрипом. — Тетя? — позвала она, переступая порог.       Уэнсдей прошла в гостиную. Здесь царил идеальный, застывший во времени порядок. Печь-голландка, выложенная изразцами с синими цветами, стояла в углу. Рядом расположился старый диван с потертой гобеленовой обивкой, на котором в детстве маленькая Уэнсдей засыпала после долгих прогулок, укрытая шерстяным пледом. Стол был завален книгами, раскрытыми на страницах с рисунками трав. На краю стола лежало начатое вязание — длинный носок из грубой серой шерсти, с торчащими из него спицами. Слева от гостиной виднелась маленькая уютная кухонька. На плите стоял старый чугунный чайник, на столе — глиняные горшки и деревянные ложки. Вдоль стен висели плотные связки лаванды, мяты, чабреца и розмарина. Из кухни вела узкая деревянная лестница на второй этаж. — Я здесь, — раздался голос из комнаты справа. — Заходи.       Помещение, которое Уэнсдей в детстве называла «лабораторией», было самой интересной частью домика. Здесь пахло так густо, что у неподготовленного человека закружилась бы голова. Сушеные травы висели пучками под потолком, баночки с настойками и мазями теснились на полках, коренья лежали в плетеных корзинах. На столе застыли тяжелая мраморная ступка с пестиком, аптекарские весы и старая книга в кожаном переплете, открытая на главе о свойствах белладонны.       Офелия сидела в глубоком кресле, неторопливо перебирая сухие соцветия. На ней было простое льняное платье, перепачканное землей и травяным соком. В ее осанке, выразительной линии челюсти и пронзительном взгляде безошибочно угадывалась порода Фрамп — то же величие, что у Мортиши и Хестер. Однако, в отличие от темноволосой сестры, волосы Офелии ниспадали на плечи мягкими светлыми волнами, сквозь которые отчетливо проглядывали серебряные нити седины. Она выглядела старше, чем при их последней встрече. — Уэнсдей, — сказала она, подняв голову. — А я думала, что ты уже забыла ко мне дорогу. — Я не забываю то, что мне важно, — ответила Уэнсдей, садясь на табурет напротив. — Ты — одна из немногих в этой семье, кто не пытается сделать из меня кого-то другого.       Офелия мягко улыбнулась. Пронзительные голубые глаза стального оттенка изучали Уэнсдей со спокойной, ничего не пропускающей внимательностью. Тяжелый взгляд исподлобья обладал почти ощутимой силой, которая могла подчинить и напугать любого, кроме Уэнсдей. — Ты выглядишь иначе. — Что ты имеешь в виду? — Взгляд изменился с тех пор, как я тебя видела в последний раз. Уэнсдей на секунду отвела глаза. — Мне восемнадцать, я уже не ребенок. Вся детская наивность, если она вообще во мне была, окончательно испарилась. — Дело не в возрасте, — Офелия наклонила голову, и ее губы тронула едва заметная улыбка.       Она медленно прошлась взглядом по Уэнсдей. Улыбка тут же растаяла, уступив место мимолетной тени тревоги. Уэнсдей заметила это и насторожилась. — Это мое старое платье? — спросила Офелия. — Да, пришлось одолжить для похода в лес. Непредвиденная катастрофа с моим багажом. Мать решила стать моим дизайнером, а бабушка — свахой. Офелия опустила глаза, ее пальцы замерли на сухих лепестках. В голосе послышалась странная, горькая нота. — Я носила его в не самое лучшее время своей жизни.       Уэнсдей заметила, как изменилось выражение лица тети. Она почувствовала, как за этой фразой приоткрылась дверь в чужую мрачную тайну. Ей захотелось раскопать детали, но Офелия уже вернула себе прежнее хладнокровие и перевела тему. — Странно, что Мортиша заодно с mama. С годами манипуляции твоей бабушки стали только изощреннее, что даже подействовали на нее. — Я заметила, — ответила Уэнсдей. — Я не знаю, что нашло на бабушку. Она никогда не была так настойчива. Офелия коротко хмыкнула, но в ее глазах не было веселья. — Старые методы, — сказала она. — Заботливая и понимающая бабушка показала свое истинное лицо. Мы с Мортишей разочаровали ее. Никто из дочерей не оправдал ожиданий. Все детство она как коршун следила за нами, стравливала, выделяла то одну, то другую, играя на наших слабостях. Но нужного результата не получила. Теперь ты — ее главный, финальный проект. Она возлагает на тебя слишком большие надежды. Будь с ней осторожна, Уэнсдей. Хестер Фрамп способна загнать в гроб любого, кто встанет на пути ее планов. Тяжелая тишина повисла между ними. Офелия первой нарушила молчание — ее голос стал мягче, будто она усилием воли заталкивала призраков прошлого обратно. — В здешних краях много твоих ровесников, — продолжила она. — Ты уже была в Андерхилле? Успела завести знакомства? — Нет, но я встретила садовника, который считает, что имеет право разговаривать со мной в таком тоне, будто мы старые друзья. — Ах, садовник, — протянула Офелия, и ее глаза лукаво блеснули. — Значит, ты столкнулась с Тайлером. — Откуда ты его знаешь? — Я редко покидаю этот дом, но местные жители мне знакомы, — Офелия усмехнулась, перебирая сухие цветы в корзине. — Тайлер заготавливает для меня дрова, помогает по дому, если что-нибудь сломалось. Он хороший парень. Он… — она сделала крошечную паузу, внимательно наблюдая за реакцией племянницы, — он тебе понравился? — Не особо, — ответила Уэнсдей, сжимая пальцы на коленях. — Он вызывает у меня раздражение. — Раздражение — это тоже чувство. Иногда оно просто маскируется под то, чему ты не хочешь давать имени. Кто знает, возможно, вы еще найдете общий язык, — мягко сказала Офелия. Уэнсдей хотела возразить, но не нашла слов. — А где Корвин? — спросила она, чтобы перевести тему, и оглядела комнату. Офелия принялась растирать травы в ступке. — Наверное, прячется в чаще леса. Вернется к вечеру, ближе к закату. Не выносит эту удушливую жару и вечно ищет места попрохладнее. Примерно как ты. Уэнсдей подошла к окну, выглянула на залитую солнцем поляну. — Хочешь пройтись по лесу, как в старые времена? — Офелия отложила работу и посмотрела на нее с легким прищуром. — У меня подчистую закончился зверобой. А без него я не смогу приготовить мазь от ран и настой от бессонницы. Собирать его нужно именно сейчас, в начале цветения. Я знаю одну старую вырубку, где он растет плотным ковром. Поможешь мне? Уэнсдей кивнула. Офелия поднялась, сняла с гвоздя у двери корзину, потом подошла к старому сундуку в углу и достала нож в простом кожаном чехле. — Возьми, — сказала она, протягивая нож племяннице. — Это тебе. Ремень тоже. Зверобой надо срезать, а не вырывать с корнем, иначе на следующий год его уже не будет. И так будет удобнее нести, — добавила она, кивнув на ремешок.       Уэнсдей приняла подарок, вынула клинок из грубого кожаного чехла, оценивая узкое, идеально сбалансированное лезвие с безупречной заточкой. Опустившись на табурет, приподняла подол серого платья, примерила ремешок на бедре, затянула его, подогнав по ноге, и вернула сталь в чехол. Клинок лег у бедра незаметно, но ощутимо по весу. Она встала и проверила, как движется платье. Ткань падала ровно, не выдавая того, что скрывалось под ней.       Они вышли из дома и направились к лесу. Офелия шла впереди, легко ступая по знакомой тропе. Уэнсдей словно снова оказалась в детстве, тогда она также следовала за тетей, как маленькая тень. Ребенком она думала, что Офелия умеет колдовать. Но не так, как показывают в кино — со вспышками и заклинаниями. Это была иная магия. Когда они заходили в лес, тетя заставляла все вокруг дышать и сиять таинственным светом. Где другие видели просто чащу, бурелом или болото, Офелия находила целый мир. Она водила Уэнсдей по тропам, которые, казалось, возникали прямо у них под ногами, и показывала вещи, незаметные для обычного глаза.       Однажды в сумерках, когда лес налился густой синей темнотой, а между стволов поползли длинные цепкие тени, Офелия подвела ее к старому дереву с кроной, уходящей ввысь, и указала на пень. Весь в крупных темных грибах, в темноте он испускал тусклое неоново-зеленое свечение. — Он светится, потому что грибы пируют на мертвой плоти леса, — проговорила Офелия со странным философским спокойствием. — Это и есть колдовство природы, Уэнсдей. Смерть — это просто удобрение для новой жизни.       Чтобы показать, как быстротечно и изменчиво все вокруг, тетя водила ее к водоему, где происходило самое удивительное превращение. Жизнь стрекоз была разделена на два контрастных мира: долгую подготовку во тьме и короткий ослепительный танец на солнце. Уродливая личинка ползала в темноте, ведя многолетнюю серую жизнь. Но в начале лета это чудовище выбиралось по стеблю камыша на воздух и сбрасывало панцирь, оставляя жесткую сухую шкурку висеть на стебле, словно пустой призрак прошлого. Но обретенная свобода была лишь красивым обманом. Стрекозы кружились в ярком лихорадочном танце всего несколько недель, чтобы затем замертво упасть в те же темные воды, из которых вышли.       Офелия учила ее различать следы на влажной земле, понимать язык ветра в кронах и слышать, как под землей прорастают семена. — Лес принимает нас, — часто повторяла тетя, замечая завороженный взгляд маленькой Уэнсдей. — Мы здесь дома. Все, что ты видишь вокруг — наша аптека и библиотека.       Благодаря этим урокам Уэнсдей узнала, что белладонна получила свое имя из-за того, что в старину женщины закапывали ее сок в глаза для расширения зрачков и придания им зловещего блеска, а ягодами натирали щеки ради румянца. Плата за это была справедливой — слепота и необратимое сумасшествие. Офелия учила, что даже самая светлая и чистая на вид вещь может таить в себе тьму, стоит лишь природе сделать неверный шаг. Так пчелы, собравшие нектар с рододендронов, превращали сладость в яд, способный затуманить разум и вырвать человека из реальности. Она узнала, что настойка белены способна унять любую физическую боль, но в избыточных дозах превращала человека в одержимого демонами. Что смертоносный аконит можно использовать в качестве наружного анальгетика, а из волокон обычной крапивы получить самую прочную нить.       Эти знания легли на благодатную почву ее пытливого ума. Теперь, спустя годы, бродя по знакомым тропам, Уэнсдей не просто видела лес, она понимала его. Каждое растение под ее ногами имело имя, историю и свой, особый, часто ядовитый, секрет.       Они вернулись к дому Офелии, когда солнце уже перевалило за полдень. Плетеная корзина была доверху наполнена золотистыми соцветиями зверобоя. Уэнсдей срезала их ровно, как учила тетя, не повреждая корневую систему и оставляя достаточно побегов, чтобы растение смогло восстановиться к следующему сезону. Офелия приняла корзину, критически осмотрела собранные растения и одобрительно кивнула. — Я буду ждать тебя, вороненок, — сказала она. — Приходи, как только сможешь вырваться из плена Хестер. Хочу вдоволь насладиться твоим обществом. Время всегда уходит быстрее, чем нам кажется.       Уголок губ Уэнсдей дрогнул, когда она услышала свое детское прозвище. Она шагнула вперед и протянула руку. Офелия, поняв без слов, накрыла ее ладонь своей. — Спасибо, — тихо сказала Уэнсдей. Офелия ничего не ответила, только сжала ее пальцы чуть крепче. Уэнсдей почувствовала, как колючее напряжение, скопившееся в ее груди с самого момента приезда, наконец-то отступило.

***

      Дорога обратно от дома тети Офелии казалась короче. Умиротворение, обретенное в лесной глуши, стремительно испарялось по мере приближения к поместью. Чтобы гарантированно избежать нежелательных социальных контактов, а конкретно встречи с излишне разговорчивым сыном шерифа, Уэнсдей решила сделать крюк. Она зашла через калитку, но пошла не через сад, а двигалась вдоль живой изгороди, отделяющей территорию от леса, и намеревалась бесшумно проникнуть в дом через заднюю дверь. Но у вселенной, очевидно, был на нее свой, глубоко извращенный план. Тайлер Галпин оказался именно там. Он сидел на каменных ступенях, вальяжно откинувшись назад. Ноги в поношенных рабочих сапогах были вытянуты вперед и небрежно скрещены в щиколотках. Пыльная куртка, наброшенная на широкие плечи, полностью обнажала загорелый торс. Ремень джинсовых шорт был расстегнут, отчего ткань сползла ниже обычного, открывая резкие линии тазовых костей. В пальцах он держал тонкую сигарету, дым от которой тянулся вверх, смешиваясь с влажным воздухом послеполуденной жары. Уэнсдей замерла на секунду, фиксируя эту картину с дотошностью судебного фотографа. — Ты куришь? — спросила она.       Она планировала, что ее голос прозвучит строго и обвинительно, как приговор испанского инквизитора. Но вышло что-то невнятное — последний слог предательски дрогнул, придав фразе почти жалобную, растерянную окраску. Уэнсдей списала это на внезапный спазм в горле.       Тайлер медленно поднял на нее взгляд, даже не пытаясь скрыть ухмылку. Демонстративно глянул на сигарету в своей руке, затем снова на нее и иронично протянул: — По-моему, это очевидно. Какие-то возражения, мисс Правильность?       Уэнсдей на мгновение лишилась своей привычной брони. Этой крошечной заминки Тайлеру хватило, чтобы нахально, неспешно осмотреть ее с ног до головы. Его взгляд скользил по ее телу, задерживаясь на бедрах, узкой талии и, наконец, остановился на лице. Чувствуя, как внутри закипает смесь из разных эмоций, Уэнсдей отошла к дому, прижавшись спиной к прохладной каменной стене. Она собиралась переждать, пока Тайлер закончит курить и освободит проход. — Нет. Если ты хочешь уничтожать свои легкие мучительно и медленно — это твое законное право, я одобряю любой вид саморазрушения, — произнесла она, отчаянно пытаясь вернуть контроль над интонацией. Но предательский голос снова дал осечку, стоило Тайлеру с интересом повернуть к ней голову. — Но находиться в таком вызывающем виде в приличном обществе — верх дурного тона. — Я — садовник, считай это униформой, — Тайлер даже не шелохнулся. — Если ты планировала прочитать мне лекцию по светскому этикету, то зря. Я устал как зверь, мой мозг сейчас не потянет такие объемы информации. Его глаза лениво скользнули по ее глухому, закрытому до самого подбородка воротнику. — Какой-то особый вид мазохизма — ходить в такую жару наглухо застегнутой. Вчера на тебе было значительно меньше ткани. Уэнсдей резко поджала губы и скрестила руки на груди. Тайлер, словно удовлетворившись ее реакцией, затушил сигарету о толстую подошву своего сапога и поднялся во весь рост, лениво отряхивая шорты. Девушка мысленно выдохнула и уже направилась в сторону входа, решив, что инцидент исчерпан, поскольку он двинулся в сторону флигеля. Но, сделав пару шагов, Галпин внезапно замер, развернулся и пошел прямо на нее. — Я хотел спросить, — он приблизился настолько стремительно, что Уэнсдей окутало плотным облаком чужого тепла, запахом табачного дыма и нагретой солнцем кожи, — раз уж ты сама завела этот разговор. Мне кажется, или ты уделяешь слишком много внимания моей скромной персоне и тому, как я выгляжу? Я же вижу, как ты постоянно следишь за мной. — Слишком много чести, — отчеканила Уэнсдей, вскидывая подбородок, чтобы посмотреть ему в лицо. — Что ты о себе возомнил? Я всего лишь вела наблюдение для личных целей. — Боже, для каких? – Тайлер удивленно вскинул брови, уголок его рта приподнялся в усмешке. —Не твоего ума дело.       Он сделал еще один шаг, практически вжав ее в каменную кладку и полностью отрезав любые пути к бегству. Его правая рука ненавязчиво опустилась на стену прямо над ее головой, замыкая пространство. Наклонившись, он оказался так близко, что Уэнсдей могла бы сосчитать каждую родинку на его лице. Она ответила на этот вызов, уставившись прямо в его глаза. При ближайшем рассмотрении они оказались серо-зелеными, с опасными золотистыми искрами вокруг зрачков. От того, как тяжело и пристально он смотрел на нее, то и дело опуская взгляд к ее губам, в жилах Уэнсдей вскипела фамильная кровь Аддамсов — та самая, что исторически питала слабость к вещам опасным, непредсказуемым и разрушительным. Внутри затрепетало и заколотилось что-то неистовое, словно стая потревоженных летучих мышей поднялась с самого низа живота и принялась яростно биться о ребра. — Не замечал раньше, какие у тебя очаровательные веснушки, — протянул он, понизив голос до интимного шепота.       Если бы ее тело подчинялось законам банального человеческого смущения, лицо уже соперничало бы по цвету с алой шелковой обивкой гробов из нового похоронного каталога бабушки Хестер. Стоило хоть одному лучу солнца коснуться ее кожи, как эта россыпь предательских пигментных пятнышек неизменно оккупировала нос и щеки, и он, конечно же, обратил на них внимание. Выжав из себя последние крохи выдержки, она мысленно возвела между ними стену и ответила ему самым холодным тоном, на какой только была способна. — Дай пройти. — Конечно, мрачная Барби. Только ответь. Ты всегда такая колючая, или это конкретно я на тебя так действую? — спросил он, не сдвигаясь ни на миллиметр. Уэнсдей собрала всю свою силу и резко толкнула его ладонью в грудь. Тайлер, не ожидавший такого напора, на секунду потерял равновесие, взметнув крошечное облако пыли подошвами сапог, но устоял на ногах. — Ты действуешь на меня как острая аллергическая реакция, — ответила Уэнсдей. — Вызываешь сильное раздражение и непреодолимое желание держаться от источника токсичности как можно дальше. Она попыталась обойти его, но парень снова шагнул в сторону, перекрывая путь. Руки он держал опущенными, но всем своим видом показывал, что уходить не собирается. — Уйди с дороги, Галпин, — с нажимом повторила она. — А если я откажусь? — Тогда, — ее голос упал до зловещего шипения, — в тебе окажется посторонний металлический предмет.       Тайлер коротко прыснул и хрипло, заливисто рассмеялся, явно приняв это за очередную порцию готического юмора. Уэнсдей медленно, не отрывая от него гипнотического взгляда, потянула вверх плотную серую ткань платья, оголяя ногу. Смех Тайлера мгновенно оборвался. Он замер, зачарованно следя за ее движениями. Уэнсдей приподняла подол ровно настолько, чтобы он смог разглядеть тонкий кожаный ремешок, плотно обхватывающий ее бедро и удерживающий в чехле нож с рукоятью из эбенового дерева. — Я никогда не блефую, Галпин, — спокойно произнесла она, опуская ткань. — В следующий раз, когда твой инстинкт самосохранения откажет, будешь вытаскивать эту сталь из своего плеча. Или из бедра. Усмешка окончательно испарилась. Он ошарашенно переводил взгляд с подола на ее непроницаемое лицо. — Ты серьезно, — утвердительно кивнул он, сделав шаг назад. — Я всегда серьезна, — подытожила Уэнсдей. — А ты отныне находишься в зоне повышенного риска. Подумай об этом в следующий раз, когда решишь подойти ко мне ближе, чем на метр.       Тайлер провел рукой по лицу и тихо выругался. Она обошла его, на этот раз не встретив ни малейшего сопротивления, и оставила парня в одиночестве переваривать увиденное. Уэнсдей практически залетела внутрь дома, вверх по лестнице в свою комнату. С силой захлопнула двойные двери и заперла их на засов. Внутри нее все пылало. Она судорожно сжала кулаки, заставив ногти до боли вонзиться в кожу ладоней, и закрыла глаза. В ушах до сих пор звучал его хриплый смех, а ладонь, которой она коснулась его груди, казалось, все еще горела. Хуже всего было то, что она чувствовала его запах на себе. И то, как он смотрел на нее, словно она была объектом, который он уже разобрал на части, изучил и классифицировал.       «Какая нелепость», — со злостью подумала Уэнсдей, меряя комнату быстрыми шагами. Она всю жизнь гордилась своей абсолютной выдержкой. Парни в ее прежних школах вызывали у нее исключительно скуку своей интеллектуальной серостью и примитивными гормональными порывами. Ни один человек в мире никогда не заставлял ее внутренности вести себя так хаотично.       Она показала себя как слабовольная, сентиментальная героиня из тех любовных романов, которые ее мать писала в тайне от отца. Но самое отвратительное заключалось в том, что Галпин был прав: она действительно разглядывала его, цеплялась к нему и его внешнему виду, хотя просто могла промолчать. Еще зачем-то стояла рядом, тратя драгоценное время на бессмысленный диалог о курении, хотя в особняке Хестер Фрамп было еще как минимум два входа. Она могла спокойно зайти через центральный ход или оранжерею, полностью проигнорировав его существование. Уэнсдей оправдывала себя лишь тем, что тогда пришлось бы столкнуться с бабушкой.       «Ты всегда такая, или это я на тебя так действую?» — эта фраза крутилась в голове, вызывая приливы жгучего стыда и ярости. Она не позволит местному парню с лопатой взломать ее внутренние настройки.       Уэнсдей решительно подошла к виолончели. Проведя рукой по гладкому темному дереву, она почувствовала, что ее пальцы все еще слегка подрагивали от избытка адреналина. Инструмент всегда был ее персональным хирургическим инструментом для трепанации собственных эмоций. Единственным способом выпустить скопившийся яд наружу. Она опустилась в кресло, зажала тяжелый корпус виолончели между коленями и мертвой хваткой сжала смычок. Несколько секунд Уэнсдей сидела в абсолютной тишине, настраивая внутренний камертон. Затем она с силой потянула смычок по струнам. Наэлектризованный воздух комнаты разорвал рваный, тяжелый и агрессивный ритм «Танца рыцарей» Прокофьева. Эта музыка была идеальным воплощением монументальной угрозы и жесткого порядка. Пальцы левой руки с бешеной скоростью летали по грифу, а смычок врезался в струны, заставляя дерево стонать под ее напором. Уэнсдей закрыла глаза. С каждой яростной, звенящей нотой она выталкивала из себя образ Тайлера, его ухмылку и золотистые искры в глазах. Злость стекала с каждой нотой, вибрация струн проходила сквозь тело, вытесняя все эмоции, которые оставила после себя эта встреча.       Распахнутое настежь окно послушно выпускало мрачные аккорды наружу, позволяя им смешиваться с шумом поднимающегося вермонтского ветра. Она играла, пока ноты не начали сбиваться, а пальцы — сводить от напряжения, пока ярость не растворилась в вибрации струн, оставив после себя только пустоту и легкую дрожь в руках. Уэнсдей медленно опустила смычок и открыла глаза. Дыхание восстановилось. Контроль был возвращен.       Она поднялась, поставив инструмент на место, подошла к окну, чтобы насладиться подступающей прохладой, и бросила случайный взгляд в сад. В тени флигеля, скрестив руки на груди, неподвижно стоял Тайлер Галпин. Он сосредоточенно смотрел прямо на ее окно, словно пытался разгадать, что скрывается за этой агрессивной мелодией. Потом развернулся и зашел внутрь, не оглядываясь. Уэнсдей проводила его глазами, со стуком закрыла створку окна и задернула тяжелую бархатную портьеру, навсегда отрезая себя от этого июньского дня.