Записки главнокомандующего

Который час? Невыспавшийся разум едва находится в сознании. Они не дают ему спать, мучают, огромные, почти чёрные мешки под глазами тому подтверждение. Как N ещё не сошёл с ума?.. Они забирают его кровь до головной боли и помутнения в глазах, дополнительно допрашивая. L: "Wir haben kürzlich Informationen über ein neues Munitionsdepot für Sie erhalten, das Sie so hartnäckig zu verbergen suchten. Wo befindet es sich? Ausreden helfen Ihnen nicht; Sie kennen die Koordinaten." L ходил взад-вперед перед ним, смотря на него с такой неприязнью и высокомерием, что становилось тошно. Из-за усталости ему казалось, что воздух вокруг давит на него с такой силой, будто хочет прижать к полу. Хотя сейчас бы он не отказался полежать хоть пару минут... Есть ли у него шансы на побег? В любом случае стоит попытаться. Дети ждут дома... У них только отец и остался, мать давно погибла... Интересно, как они сейчас?.. Сыты ли?.. Живы?.. Время на раздумие закончилось, пробуждая N крепкой пощечиной, заставляя голову откинуться в сторону. L: "Ich habe dir eine Frage gestellt!" - Закипая, чуть ли не выкрикивая, произносит эсэсовец. Он всегда был довольно агрессивным и вспыльчивым... Это дико раздражало, но поделать с этим ничего нельзя. L: "Antwort!" N: "Да пошел ты, ублюдок!" - Грубый бас раздаётся в оглушительной тишине, повторившись эхом несколько раз. Ещё один удар последовал за оскорблением, кулак точно прилетел в скулу, заставляя чуть ли не завыть от новой волны головной боли. L: "Wage es nicht, so mit mir zu reden, du Hurensohn!" Он поднимает N за волосы, принуждая посмотреть ему в глаза, отчего последний шикнул, оскалив острые клыки. Золотые, словно янтарь, глаза встречаются с кроваво-алыми. Даже в глазах у этого больного придурка лишь кровь и смерть... L: "Ich gebe dir eine letzte Chance, du Arschloch." - Говорит немец, но в ответ ему прилетает лишь плевок в лицо. L быстро отстраняется чувствуя отвращение и вытирает щеку перчаткой. L: "Ah, du verdammt Miststück!" Резкая боль в животе от только что прилетевшего удара заставила бы согнуться, но крепкие верёвки вдоль тела не позволили и сдвинуться с места. В лицо попало гораздо сильнее, вызывая кровоподтеки и синяки. От каждого удара N кряхтел, чуть болезненно постанывая, не в силах больше держать постыдные звуки в себе. Спустя несколько секунд L резко отстраняется, прикрикнув в порыве гнева на двух своих подданных. L: "Zünde ein Feuer an!" Не желая разгневать фюрера ещё больше, первый закидывает в печь угля, поджигая, и разгоняет огонь с помощью опахало. Второй же подходит к главному и, получив его клинок, отходит пропуская металл через щель печи, расколяя до красного оттенка, после чего с помощью щипцов подает его рукояткой к L-у. L: "Wenn du nicht reden willst, dann hab Geduld." Он медленно подходит, пока двое солдат встают позади и крепко удерживают голову связанного на месте, не позволяя ей вертеть или попытаться вырваться. L: "Beweg deinen Kopf nicht, du elender Bastard..." Произносит он, прежде чем раскаленный металл касается кожи над глазом, медленно проводя диагональю, специально раздражая нервные окончания, заставляя заерзать на месте, пытаясь отодвинуться, но тем самым причиняя жуткую боль и ухудшая своё положение, и вырывая из глотки пронзительный крик, когда железо коснулось глазного яблока, прожигая и, в попытках себе помочь, выбивая слезы. Тело вновь пробило дрожью, а ладони сжимались и разжимались, вытягиваясь и выворачиваясь, пока остальные части тела оставались неподвижными. В голове на тот момент было лишь одно желание: поскорее уйти на тот свет, забыть об этой боли и не чувствовать больше ничего. Разрывающиеся и лопающиеся сосуды посылали боль в переносицу, виски и голову, отчего в одном другом глазу потемнело, ибо правый, залитый собственной кровью, что не собиралась останавливаться, уже ничего не видел. Однако немец напротив него не думал прекращать 'наказание', продолжая изувечивать его правую верхнюю часть лица новыми порезами, награждая его будущими язвами, пока N молил Бога, в которого раньше не верил, считая его глупым суеверием, о прекращении его страданий, надрывая от истошных воплей горло. В конце концов, когда L провел до скулы ровный глубокий порез, глаз омерзительно раскрылся, будто его кто-то изнутри начал выворачивать наизнанку. Внутриглазная жидкость вместе с кровью из капилляр начала сочится наружу, заливая ей всю глазницу и стекая по щеке. Радужка расползается по разрывающейся склере, словно желток яйца. Глаз потихоньку выпячивается, а затем вместе с тонкой глазной мышцей выпадает из орбит, вытекает, скатываясь по телу и падая на пол, моментально покрываясь грязью. Образовавшаяся чёрная дыра противно выливала из себя остатки крови... И как только голос сорвался, оставляя после себя лишь приглушенные хрипы, нацист остановился, велев отпустить мученика. Залитое лицо алой кровью с изуродливанной частью вызывало отвращение. Мерзко выглядит... L: "Ich hoffe, Sie werden mir morgen Antworten geben." Развязав массивное, но ослабевшее за такое время тело, эсэсовцы с силой подняли N провожая до камеры заключения. Ноги переплетались, цепляясь друг за друга, мысли путались, зацикливаясь лишь на боли, которая, казалось, распространилась по всему организму. Пощадили красноармейца лишь тем, что до камеры идти далеко не надо было, поэтому вскоре, скрочившись от боли, N лежал на полу, свертываясь в комочек от страданий, голода и холода, продолжая истекать красной жижей. Долго ждать 'чуда' не пришлось. Не выдержав пережитых эмоций, 'система' дала сбой, отключая мозг и расслабляя напряженные до кончиков пальцев ног мышцы, погружая в мучительно-приторное царство Морфея...