Пряча своё сердце / Hiding my heart

Энди сидела за столом, расписание на утро расплывалось перед глазами. Смотрела она не на напечатанные строчки и цветные пометки, а на размытый силуэт за матовым стеклом. И даже так Миранда была воплощением самообладания. Энди видела, как её тень меряет шагами кабинет, а потом замирает у стола. Я не влюбляюсь в неё, – отрезала Энди про себя. Даже не думай. Никто не влюблялся в своих начальников. Особенно когда начальником была Миранда Пристли. Когда та самая женщина довела её до слёз на лестнице после такого безжалостного утра, что Энди даже не могла вспомнить, в чем провинилась. Что бы это ни было – этот тугой, отдающий болью узел в её груди, который завязывался там каждый раз, когда Миранда благодарила её за кофе или останавливалась, чтобы пожелать доброй ночи – оно не было чем-то романтичным. Не могло быть таковым. Объяснение было гораздо проще, как она рассуждала. Миранда просто… изменилась. Вот и всё. Тот стальной стержень ещё, конечно, остался, она была требовательной и ужасающей, когда сама того хотела, но этот лёд уже начал трескаться. Миранда всё чаще говорила спасибо, и не формально, а действительно искренне. Она слушала, когда Энди говорила, словно её мнение имело хоть какое-то значение. Она больше не выгоняла её из дома, иногда разрешая остаться подольше, когда близняшки уже уходили спать, и даже, бывало, начинала с ней светские беседы. И однажды, когда Энди тихо упомянула, что, должно быть, тяжело всё время быть идеальной – её губы дрогнули, обнажая что-то беззащитное. Выражение, мелькнувшее тогда на лице Миранды, Энди до сих пор гнала из головы. Оно было слишком личным. Будто перед ней на секунду приоткрыли дверь, за которую не заглядывал больше никто. Энди заставила себя вернуться к экрану компьютера, пролистывая заметки к съемке Валентино. Она была не виновата в том, что Миранда внезапно решила показать другую сторону себя, или в том, что каждый раз, когда та произносила её имя, что-то менялось в её голосе, становясь более нежным. Как её можно было винить в том, что она всё это замечала? Ей нужно перестать столько думать об этом. Добавляло масло в огонь и то, что Миранда продолжала вводить её в ступор. Воспоминание, как она увидела Миранду, спящую дома, с лихорадкой, шепчущую её имя словно в мольбе… или как она сказала ‘Как я могу тебе в чем-то отказать?’ – слова, сказанные с такой нежностью, что Энди иногда задумывалась, не придумала ли она всё это. Она прижала большой палец к переносице и закрыла глаза. Она слишком много думала. Миранда просто… стала добрее в последнее время. Вот и всё. Ей стоило перестать думать, что за этим стоит нечто большее. Энди фыркнула и села прямо, записывая парочку новых дел в блокнот, просто чтобы чем-то занять руки. Ну и что, что при одном взгляде голубых глаз у неё всё замирало внутри. Ну и что, что она всё ещё ощущала то мимолётное прикосновение, когда их пальцы встречались. Это ничего не значит. В голове эхом отражался голос Эмили, то сухое, пренебрежительное предупреждение, которое та озвучила пару месяцев назад: – Только не воображай, что ты вдруг стала какой-то особенной, лишь потому что в последнее время она не швыряет в тебя пальто. – Энди нахмурилась, постукивая ручкой по блокноту. Была ли она действительно какой-то особенной? После всего этого? Энди сильнее сжала ручку, предпочитая уверять себя в собственной лжи, но глаза опять смотрели не туда. Через стекло она видела, как Миранда сидела за своим столом и читала, слегка покачивая головой. Энди медленно выдохнула, сжав колени под столом и надеясь унять эту зудящую, неспокойную дрожь. Она не влюбилась. Абсолютно нет. И она будет повторять это снова и снова, пока это не станет правдой. Только она заставила себя вернуться к блокноту, как мелькнувшее движение снова её отвлекло. Миранда подняла голову и смотрела на неё, не отрывая взгляда. Энди могла поклясться, что её сердце остановилось. Затем последовал едва заметный кивок – жест, который ни с чем не перепутать. Сглотнув, Энди схватила блокнот и поднялась, словно на автопилоте, разглаживая юбку по пути к двери кабинета. Миранда не подняла взгляд, когда та зашла. Она всё ещё сидела за стеклянным столом, одной рукой державшись за край кожаной папки, словно не до конца осознавая, что только что прочитала. Тишина затянулась ровно настолько, чтобы Энди переступила с ноги на ногу, не зная, должна ли она заговорить первой. Затем голос Миранды рассёк тишину – низкий, с оттенком недоверия, обращенный скорее к бумагам, чем к Энди. – Дом в Хэмптонс, – едва слышно пробормотала она, не веря своим глазам. – Из всех никчемных, алчных выходок… Стивен решил, что имеет право на дом в Хэмптонс. Уму непостижимо. Энди ничего не сказала, только брови дрогнули вверх. Миранда сжала папку, и на дорогой коже остались вмятины от её пальцев. Потом резко, коротко выдохнула и захлопнула её с глухим щелчком. Другой рукой она коснулась виска, словно все эти мелочные требования Стивена приносили ей головную боль. И только потом она подняла взгляд на Энди. Лицо спокойное, лишь губы сжаты от раздражения. Но Энди успела увидеть проблеск усталости в глазах, который Миранда спрятала почти мгновенно. И эта крошечная брешь была страшнее любого крика. – Позвони Лэсли, – вернулась она к своему обычному приказному тону. – Назначь с ней встречу в ближайшее время. Он намерен тянуть всё как можно дольше, а я и так достаточно долго ему потакала. – Да, Миранда. Взгляд Миранды ещё на секунду задержался на злосчастной папке, прежде чем она потянулась к планшету. Её пальцы зависли над экраном. – Мелочен до самого конца, – пробормотала она почти про себя. Миранда выпрямилась, взгляд стал жестким и прицельным. – Я терпела все его бесконечные капризы, лишь бы дело двигалось, – процедила она почти шёпотом, и от этого шёпота стало не по себе. – И всё равно он тянет время, хватаясь за что попало, лишь бы ощутить свою… важность, – она издала короткий, лишённый всякого веселья смешок. – Что ж. Пусть попробует. Когда я закончу, у него не останется ничего, кроме собственного высокомерия. – Она опустила планшет на папку и поправила рукав блузки, будто смахивая остатки беседы и самого Стивена как докучливую пылинку. – На этом всё, – добавила она тихо, уже переключив мысли на что-то другое. Энди задержалась на полсекунды дольше нужного. Такого она ещё не слышала – Миранда никогда не позволяла себе говорить о разводе иначе, чем сухими рабочими фразами: ‘Позвони Лэсли’, ‘Подтверди встречу’. А тут – живые, полные презрения слова. Впервые Энди услышала от Миранды что-то личное о разводе. На одно короткое мгновение ей стало почти жаль Стивена. Почти. Потому что если именно вот так Миранда Пристли заканчивала играть по-хорошему, то шансов не было ни у кого. Она кивнула, в горле внезапно пересохло. – Да, Миранда, – пробормотала она и пошла в сторону выхода. Она вышла, закрыла за собой дверь и заставила себя вдохнуть поглубже. Мягкий стук каблуков сопровождал её обратный путь к столу, и каждый шаг ощущался странно чужим, отдельным от бешеного стука сердца и кружащихся мыслей. Она чувствовала себя глупо. Беззащитно. Всего несколько минут назад она витала в облаках, убеждая себя, что в каждом взгляде, в каждом чуть более тёплом слове таился смысл. А настоящая Миранда всё это время вела свою изматывающую, личную войну – и одним этим вернула Энди с небес на землю. Дело было не в ней и никогда не могло бы быть. Миранде не нужны её эмоции или нервозность. Всё, что Миранде было нужно, это профессионал – тот, кто будет на шаг впереди, кто расчистит путь и справится с любым препятствием, не отвлекаясь и не рефлексируя. И Энди знала это. Всегда знала. Но знание этого никак не помогало ей перестать хотеть большего. Вместо этого она тратила все свои внутренние ресурсы, пытаясь сделать вид, будто все её чувства – просто работа, просто лояльность. Хотя никакого права на существование у них не было с самого начала. Делай свою работу, – говорила она себе. – Остальное оставь. Она опустилась на стул и открыла блокнот на чистой странице, сжимая ручку до побелевших костяшек. Кончик упёрся в бумагу, оставив лишь слабую вмятину, след без чернил. Она уставилась на эту вмятину – единственный изъян на идеально гладкой странице – и подумала о том, сколькими способами Миранда умудрялась оставлять следы на ней самой. Потому что правда, которую она пыталась похоронить под списками дел, задачами и безупречно заваренным кофе, заключалась в том, что Миранда была ей небезразлична. И не так, как положено ассистентке заботиться о благополучии начальницы: безопасно, уважительно, на расстоянии. Это не было похоже даже на восхищение, с которым смотрят на наставника. Нет, тут крылось что-то совсем иное. То, от чего щемило в груди каждый раз, когда Миранда оставалась в офисе допоздна. То, что заставило её запомнить оттенок голубых глаз Миранды, когда та улыбалась, действительно улыбалась. Энди давила на ручку, пока след не стал совсем глубоким. Миранда была ей небезразлична до такой степени, что хотелось убрать каждую тревожную морщинку с её лба, оградить её от Стивена, от политики совета директоров, от всего, что нарушало её покой. Небезразлична так, что она замечала, когда Миранда пропускала обед, и без всяких просьб выучила, какой кофе та пьёт в стрессе, а какой – когда просто занята. Небезразлична так, что если она не возьмёт всё под контроль, это её уничтожит. Наконечник ручки прорвал бумагу с мягким треском. Энди уставилась на эту крошечную прореху в листе. Она не могла себе этого позволить: ни чувств, ни надежды, ни предательского трепета в животе всякий раз, когда их пальцы соприкасались. И ей совершенно точно нужно было прекратить тешить себя фантазией, что пробиралась в тихие минуты и шептала, будто Миранда, возможно, чувствует хотя бы долю того, что чувствовала она. Она перевернула страницу резче, чем было нужно. Если Миранда и правда была ей небезразлична – а оно так и было, до чертиков, до умопомрачения – то показать это следовало единственным способом, который не закончится катастрофой. Она должна была стать незаменимой. Такой, чтобы Миранда не думала, просто знала: Энди не подведёт. Ни разу. Ни в чём. Она не имела права оставаться дурой, которая грезит о прикосновениях, которым не бывать, о взглядах, которые ничего не значат, и о той особенной интонации, что никогда не предназначалась ей. Это её работа. Только работа. И ничем иным это не станет.