Пряча своё сердце / Hiding my heart

Энди открыла дверь и зашла внутрь. В квартире стоял затхлый воздух, пропитанный остатками дневной духоты. Низко гудел холодильник, и сквозь этот монотонный звук пробивался далёкий гул машин и чей-то голос, слабо долетавший из коридора. Она включила свет и замерла на мгновение, затем поставила сумку у двери и обвела взглядом то немногое, что осталось от её жизни в этих стенах. Половина мебели исчезла. Нэйт всё забрал, когда съезжал: хороший диван, на который они долго копили, кухонный стол, шкаф, даже единственные приличные бокалы для вина. Всё. Она пока ничего не докупила. С одной стороны, потому что не могла себе это позволить, с другой – потому что не могла найти в себе силы заняться этим. Он сказал, что оплатил квартиру на два месяца вперёд. По крайней мере тебе не придётся волноваться по этому поводу. И она ему поверила, ибо она так делала всегда – верила Нэйту, даже когда он не заслуживал этого. Только когда под дверь просунули первое оповещение о просрочке аренды, она поняла, что это была очередная ложь. Просто ещё один должок, который Нэйт переложил на неё, решив исчезнуть из её жизни. Она сняла туфли и прошла в пустую гостиную. Одно время она подумывала купить на распродаже стул или ковёр, чтобы хоть как-то оживить пространство. Но от мысли потратить зарплату на что-то кроме аренды и еды её мутило. Дивана не было, зато осталась кровать, такая же продавленная и неудобная, но какая есть. Она опустилась на неё прямо так, не переодеваясь. Матрас просел под ней, и Энди просто легла, глядя в потолок. Не так она представляла свою жизнь в двадцать четыре года. Она не должна была чувствовать, что еле держится на плаву: личная жизнь под ноль, а всё рабочее время поглощено женщиной, которая приводила её в ужас и в то же время видела её так, как не видел никто другой. Она издала короткий, лишённый всякой радости смешок и прикрыла глаза. Возможно, где-то там, Нэйт убеждал себя в том, что она это выбрала, выбрала Подиум вместо него, выбрала задержки до ночи, невозможные требования и женщину, стоящую во главе всего этого. Возможно, он был прав. Но сейчас, оглядывая пустующую квартиру, она сама не понимала, что выбрала – только то, что выбрала не его. Резкий стук в дверь заставил её подскочить. Энди замерла, прислушиваясь, почти уверенная, что ей показалось. Но стук раздался снова, на этот раз громче. Она поднялась на ноги, нахмурившись. Время за десять. Кого могло принести в такой час… Она открыла дверь и обнаружила за ней хозяина квартиры – лысеющего типа с планшетом в руке и вечно недовольным выражением лица, словно она мешала ему жить. – Мисс Сакс, – выдохнул он, – Жаль беспокоить вас в столь поздний час, но поскольку вы решили проигнорировать все оповещения, я подумал, что дверь вы точно точно не проигнорируете. Очень уж тяжело связаться с вами как-то иначе. Энди растерянно моргнула. – Я… простите? Я думала… – Вы просрочили, – отрезал он. – Свою квартплату. Если собираетесь завтра всё закрыть, то ладно. Но пошла уже третья неделя, а мы тут не привыкли закрывать на это глаза. – Он постучал по планшету и, словно невзначай, добавил. – И ещё, кондиционеры снова сломались. Один парень приедет их починить только на следующей неделе. Просто… не надейтесь на прохладный воздух в течение этого времени. Энди сжала губы и кивнула. – Да, хорошо. Поняла вас. Он улыбнулся одними губами. – Вот и славно, – и, развернувшись, зашаркал прочь по коридору. Энди закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, стуча затылком по дереву. С губ сорвался горький смешок прежде, чем она успела его сдержать. Всё лучше, чем слёзы. Ну вот… Ни дивана. Ни денег. Ни кондиционера. Отлепившись от двери, она рухнула на кровать: блузка измята, ноги все ещё гудели после долгого дня. Какое-то время она просто сидела, уставившись на голую стену напротив – слишком уставшая, чтобы заплакать. Внезапно зажжужал телефон, оставленный на тумбочке. Она не думая потянулась за ним и увидела один пропущенный вызов и оставленное голосовое сообщение. Мама. Энди снова закрыла глаза и выдохнула. Нажав на сообщение, она прижала телефон к уху, пытаясь собраться с духом. – Андреа. Это я. Я понимаю что ты занята, вечно занята, но могла бы и звонить матери иногда, как считаешь? Я сегодня разговаривала с Дианой, мамой Нэйта. Она мне сказала, что вы расстались. Ты можешь себе представить, как я выглядела, услышав это? Я не понимаю, о чем ты только думала. Он хороший парень. Ты не должна так всё вечно бросать из-за своей работы. Я понимаю, что ты считаешь свою карьеру роскошной и всё такое, но честно… стоит ли оно того? Ты всегда такая уставшая, когда звонишь. На фотографиях выглядишь слишком худой. Это нездорово. Может, пора вернуться домой и подумать о том, чего ты действительно хочешь? Ты не построишь личную жизнь с такой работой, Андреа. В любом случае. Перезвони как сможешь. Сообщение закончилось звуковым сигналом. Энди опустила телефон вниз, челюсть болела оттого, как сильно она её сжимала. Ей хотелось засмеяться, но смех застрял где-то в груди. В голове эхом отражался голос её матери, то, как она тяжело вздохнула, произнося её имя, то, как она умудрилась уместить и Нэйта, и обвинения, и разочарование в эти короткие шестьдесят секунд. Она положила телефон экраном вниз обратно на тумбочку и легла, прикрыв одной рукой глаза. Она не думала, что её жизнь будет такой. Даже близко.

***

Тишину в машине нарушали только тихий гул шин по мокрому асфальту и негромкое шуршание бумаг Энди. Она сидела справа и держала в руках телефон с открытым на нём расписанием, хоть взгляд был направлен на проплывающие за окном огни города. Время за восемь, а они всё ещё работали. Миранда ранее упомянула, что хотела воспользоваться тем, что близнецы остались с их отцом, и пару часов назад сказала Энди, что она может идти домой, но та лишь отмахнулась. – Я не против, – сказала она, ведь что ей ещё делать? Одиноко сидеть в душной квартире, листать старые переписки с друзьями, что крайне редко отвечали, и стараться не думать о том, как тихо там было? Она не видела Дага и Лили на протяжении многих недель, а когда те всё же отвечали, это были короткие вежливые сообщения, и становилось крайне понятно, что они уже приняли чью-то сторону. Нэйт им в этом помог. Это он выставил её в таком свете, что это именно она изменилась, именно она перестала о нём заботиться, именно она позволила своим амбициям поглотить всё остальное. Возможно, так оно и было. Но мысль о том, как легко они ему поверили, выводила её из себя. Она уже и забыла, когда в последний раз смеялась с кем-то, кто не носил бэйдж «Подиума». Рядом с ней, закинув ногу на ногу, сидела Миранда. Одной рукой она что-то листала в телефоне, другая рука покоилась на колене. Время от времени она поглядывала на макет, располагавшийся между ними, затем снова возвращаясь к экрану телефона. Несколько раз Энди рискнула посмотреть на неё, думая что та не видит. Миранда выглядела как всегда безупречно. Её летний жакет кремового цвета приоткрывал вид на простую шелковую блузку. Прическа оставалась идеальной несмотря на мелкий дождь на улице. Но сидя достаточно близко, Энди заметила лёгкие синяки под глазами и небольшую вялось в плечах, которую она позволяла себе только когда этого никто не мог видеть. Миранда устала. Это был долгий день. Энди прочистила горло. – Завтра в 10 встреча с Валентино, – сказала она, хотя Миранда знала об этом. – Я заказала машину их креативному директору. Если что-то изменится, я свяжусь с ним напрямую. – Хорошо, – ответила Миранда, не поднимая взгляд. Дождь сильнее забарабанил по крыше, разбавляя шум двигателя. Рой повернул слишком резко, и макет съехал с сиденья. Энди тут же его схватила, Миранда же не шелохнулась; её взгляд был прикован к окну, в котором её отражение сливалось с огнями ночного города. Они успешно миновали поворот и дальше поехали с обычной скоростью. На несколько секунд воцарилась тишина, разбавляемая лишь звуками дождя, прежде чем Миранда решила заговорить. – Стивен звонил, – вдруг сказала она. Энди застыла, переводя взгляд на женщину, что уставилась на проплывающие мимо огни, как бы случайно наблюдая за происходящим. – Он думал, что якобы мы можем договориться, – продолжила она вполголоса. – Будто бы я уже не дала ему более чем достаточно. Энди сглотнула, пытаясь подобрать слова. Обычно спокойная, Миранда теребила пальцами края рукава, и это беспокойное действие заставило чему-то в груди Энди сжаться. Она хотела сказать что нибудь, да что угодно, лишь бы заполнить тишину. – Если я могу что-то сделать, Миранда… просто скажи. После этих слов Миранда подняла глаза, переключив внимание с залитого дождём окна на Энди. В её взгляде не было тепла, но будто бы в нём что-то смягчилось. Это был один из таких моментов, когда Энди была готова поклясться, что глаза Миранды поменяли цвет, буквально на оттенок. На мгновение ей показалось, что Миранда видит её, не просто слышит её слова, а анализирует скрытый за ними смысл. Энди уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но её прервало жужжание телефона. Они обе посмотрели вниз одновременно. Лицо Энди скривилось, когда она прочитала на экране одно единственное слово: Мама. Она тут же заглушила звонок и отправила его на голосовую почту, уже собираясь извиниться. Но прежде чем она успела сказать хоть слово, телефон зазвонил вновь. Миранда изогнула бровь. Через мгновенье она сухо сказала: – Прими вызов, Андреа. Похоже, она не собирается прекращать. Энди на секунду замешкалась, затем кивнула и потянулась к телефону. Как только она ответила на звонок, из трубки тут же прорвался голос её матери, достаточно громкий, чтобы Миранда могла слышать каждое слово. – Андреа? Ну наконец-то. Не можешь даже потрудиться проверить телефон? Я оставляла сообщения… – Мам, я на ра… – … и ты даже не удосужилась перезвонить? – её мать слегка повысила голос, и от такого резкого тона Энди вздрогнула. – Ты до сих пор на работе? В такое время? Это просто смешно. – Я… Мам, это не… – Вот честно, Андреа, такими темпами ты доработаешься до могилы. И ради чего? Для журнала какой-то женщины? – Энди застыла от такой смены тона; следующие слова прозвучали медленнее, каждое из них несло в себе тонны осуждения. – Я говорила с Нэйтом, знаешь? Он хотя бы берёт трубку, когда ему звонят. Он рассказал мне о ней, о женщине, на которую ты работаешь. Он сказал, что она просто сука, которая заставляет тебя работать до посинения. И ради чего? Ради бесплатной пары туфель? Энди замерла. Жар медленно поднялся по её шее, пока не сконцентрировался в области глаз. Не думая, она стиснула зубы и с силой сжала телефон. Она сделала небольшой вдох, лучше слыша биение собственного сердца, нежели голос матери. Слова подбирались, уже более грубые, и на секунду она подумала над тем, чтобы бросить трубку. Но вместо этого она заговорила низким отрывистым голосом. – Не смей. На какое-то время в трубке воцарилась тишина, затем Энди продолжила, обдумывая каждое слово. – Миранда не… Не смей её так называть. В трубке снова повисла тишина, но её мать быстро собралась с мыслями. – Андреа, ты же не такая. Ты даже не видишь это, не так ли? Что эта работа, что она сделала с тобой. В груди что-то сжалось. Гнев прошел, оставив после себя лишь слабость и ощущение уязвимости. – Ты не знаешь её. Ты не знаешь ни что я делаю, ни почему, ни что она для меня сделала. Так что не смей… – голос дрогнул, но она заставила себя продолжить. – Не смей говорить при мне так о ней. Повисла недолгая пауза, прежде чем её мать обиженно фыркнула. – Андреа… Энди перебила её. – Перезвоню завтра. – Она сбросила вызов и медленно опустила телефон, её пальцы дрожали. Между ними снова воцарилась тишина.

***

Миранда ничего не сказала во время их разговора по телефону. Вместо этого, она наблюдала за тем, как Андреа расправила плечи, как её челюсть сжималась при каждом слове. Её никогда никто не защищал. Ни Эмили. Ни Найджел. И определённо не Стивен. Всегда было проще, даже безопасней, позволить ей самой отстаивать себя, как она всегда и делала. И вот появилась Андреа, рядом с ней на заднем сиденье машины, говорившая низким голосом, в котором чувствовалось что-то грубое, почти дикое. Не смей её так называть. Фраза Андреа повисла в воздухе. Всего пара слов в её защиту, но сказанные с таким огнём, что Миранда растерялась. Она не смогла вспомнить, когда кто-то поднимал голос для неё, а не на неё. Она вообще не помнила, когда в последний раз удивлялась. То, как Андреа вступилась за неё, как произнесла её имя без тени насмешки, шевельнуло в Миранде что-то давно забытое. Это чувство ощущалось не как благодарность, а что-то более сложное – возможно, воспоминание о том, каково это – чувствовать себя защищенной. Оно словно изнутри давило на рёбра, ненужное и незнакомое. Она запретила себе надеяться на что-то защиту, убедила себя, что не нуждается в ней, ведь молчание и выдержка всегда были её бронёй. И всё же, тихая неистовая преданность Андреа проскользнула мимо неё, и Миранда была не готова к тому, что проснулось в ответ. На секунду её захлестнуло нелепое желание коснуться – рукава, руки, хоть чего-то. Но она вовремя себя остановила. Её пальцы лишь едва заметно сжались на колене, выдавая то, чему она не позволила вырваться наружу. Нет. Не станет. Вместо этого она задержала взгляд на Андреа – с тем нарочитым вниманием, с каким запоминают то, что хотят сохранить в памяти навсегда. Андреа сидела рядом, всё ещё пылающая после ссоры: дыхание слишком частое, руки мелко дрожат на коленях, будто тело ещё не осознало, что спор окончен. Миранда отмечала каждую деталь: как сжимались её губы, как вздымалась грудь, как дрожат ресницы от непролитых слёз. Всё это она собирала и откладывала в памяти. Сократить расстояние было бы слишком просто. Накрыть ладонью её пальцы, унять дрожь. Одна лишь эта мысль была непозволительной. Миранда сидела и не сводила с Андреа глаз. Просто не могла. – Я… надеюсь, что не усложняю ваши отношения с матерью. Эти слова удивили её саму. Они вырвались прежде, чем она успела их остановить, и на мгновение она снова отвернулась к окну, стараясь скрыть этот непрошенный порыв. За стеклом город расплывался в огнях и каплях дождя. Она позволила себе погрузиться в это мелькание, лишь бы не думать о том, чего на самом деле хотела. Рука разгладила невидимую складку на юбке. Старая нервная привычка. Едва осознав это, она прекратила это движение. Андреа без колебаний заступилась за неё, но эхо другого голоса до сих пор отражалось в её голове: Ты же не такая. Это было сказано с такой чопорной уверенностью, словно близость с Мирандой Пристли было чем-то, чего стоит стыдиться, словно грязного пятна. От этой мысли ей захотелось рассмеяться. Потому что Андреа больше не была той наивной девочкой, что стояла в её кабинете в том нелепом свитере небесно-голубого цвета, с дрожащими руками и идеализмом, который был совершенно не к месту. Андреа изменилась, да, стала более уверенной и твёрдой в своих убеждениях. Она научилась понимать, когда стоит отступить, а когда нет. И Миранда наблюдала за каждым таким её шагом. И независимо от того, как считала мать Андреа, Миранда видела в этом только прогресс. На мгновение сдавило горло, но она быстро отбросила это дурацкое ощущение и заговорила прежде, чем успела бы остановить себя. – Мне бы не хотелось думать, – заговорила она тише, – что эта работа встала между тобой и твоей семьёй, и твоими… отношениями с поваром. Последние слова вышли глуше и мягче, чем она ожидала. Глаза без её воли нашли глаза Андреа. Всего на миг. И сразу же отвела взгляд. Глупость какая – вот так замереть в ожидании ответа, на который она не имела ни права, ни причины, спрашивая совсем не о том, о чём прозвучало вслух. Собственная рука опять её выдала. Желание дотянуться, преодолеть это крошечное расстояние между ними и прикоснуться к Андреа так и не утихло. Один-единственный дюйм отделял её от того, чтобы накрыть ладонью её нервные пальцы, успокоить, а заодно подтвердить себе то, о чём она никогда не спросит вслух. Но Миранда не шелохнулась. Не имела права. Андреа вздрогнула и захлопала глазами. – С… Нэйтом? – спросила она, и в притихшем салоне её голос прозвучал слишком громко. Миранда чуть изогнула бровь, и этого хватило, чтобы Андреа осадила себя на полуслове. Та издала короткий недоверчивый смешок и покачала головой, будто сама мысль об этом была нелепой. – Нет. Нет, мы… мы расстались ещё до Парижа. Работа ничего не разрушила. Уже все было кончено. В плане… – она рассеянно махнула рукой, и на её щеках появился румянец. – … если бы нет, то Кристиан никогда бы… – её дыхание прервалось на полуслове. Кристиан. Его имя крутилось в голове Миранды, вызывая у неё полное отвращение. Андреа принялась оправдываться, путаясь в словах, и Миранда знала, что так и будет. – Я не имела в виду… Дело не в работе. И не в тебе. Это не то… это совсем не то, что я хотела сказать. – Она приостановилась, пальцы сжимали ткань юбки, словно это действие помогало ей взять себя в руки. Наконец, она заставила себя поднять взгляд и встретилась с глазами Миранды, словно в немой просьбе о понимании. – Всё уже трещало по швам. Ещё до того, как всё случилось… до Парижа. Миранда позволила тишине затянуться, наблюдая, как подрагивают пальцы Андреа, как сбивается её дыхание, словно слова обернулись против неё самой. Хорошо. Пусть прочувствует их сполна. Лишь когда молчание стало почти невыносимым, Миранда нарушила его. Голос прозвучал тихо, каждое слово было под контролем, но горечь под ним спрятать не удалось. – Ну что ж. – Она едва заметно наклонила голову – и этот крошечный жест подействовал сильнее крика. На мгновение Андреа снова стала прежней: взволнованной, растерянной, с алым лицом, не выдерживающей её взгляда. Всё как тогда, с небесно-голубым свитером. Тот же пристальный взгляд, тот же лёгкий изгиб губ, в котором сквозило разочарование, как она не пыталась его скрыть. – Это всё объясняет. Энди немного растерялась и нахмурилась. – Объясняет…? Губы Миранды изогнулись в короткой, режущей улыбке, в которой не было ни тепла, ни жизни. Она и сама ощутила эту пустоту. – Опуститься до того, чтобы спать с врагом… Что ж, весьма изобретательно. – Её голос прозвучал отстранённо, холоднее, чем она рассчитывала. Однако её взгляд всё равно застыл на Андреа, и в груди странно потяжелело – непривычно, почти болезненно. Это было не просто раздражение. Что бы это ни было, ему здесь не место, и Миранда ненавидела себя за то, что вообще это почувствовала. На мгновение мелькнула мысль: а не ревность ли это? Абсурд. Она отмела эту мысль мгновенно. Миранда Пристли не ревнует, и уж тем более не к Кристиану Томпсону. Она одёрнула себя и села ровнее, словно это могло что-то изменить. Андреа залилась краской, дыхание перехватило, пока слова Миранды медленно укладывались в тишине. Она не смела поднять взгляд и лишь смотрела, как её руки нервно мяли юбку. – В ту ночь я… была сама не своя, – едва слышно сказала она. – Думай я тогда головой, наверное, всё сложилось бы иначе. Но мне было так паршиво… я просто устала. Все тогда отвернулись от меня. А Кристиан… – она замолчала на секунду, собираясь с духом, – … был рядом. Он был добр ко мне, в отличие от всех остальных. А я… – её руки замерли, взгляд опустился ещё ниже, – я просто хотела почувствовать себя желанной. Я просто хотела почувствовать себя желанной. Слова Андреа эхом звучали в голове Миранды, с каждым разом всё тише, но не менее настойчиво. Она не отводила глаз с Андреа, и где-то глубоко внутри затягивался тугой, болезненный узел. С её беспокойных рук. С лёгкого румянца, всё ещё не сошедшего с щёк. Со стыда, вплетённого в голос, который не принижал Андреа, а странным образом делал её настоящей. И тут собственные мысли Миранды обернулись против неё. Что, если бы она позволила Андреа остаться той ночью в Париже? Когда та стояла возле двери её номера, искренняя до невозможности, предлагая помощь – предлагая себя, хотя ещё не осознавая этого. Что, если бы Миранда позволила ей это, вместо того, чтобы выгонять? Она запомнила каждую деталь: Андреа сидела перед ней – без притворства, без игры, с простым и упрямым желанием помочь. Миранда сочла это за жалость, и в порыве злости отвергла сразу, без раздумий. Но что, если бы она сказала да? Если постараться, она могла себе это представить. Вот Андреа поднимается, откладывает ежедневник, и в тишине номера её голос звучит почти беззвучно. Она подходит ближе и, быть может, осмеливается убрать с лица Миранды выбившуюся прядь. Миранда представляла, как сидит на кровати, рядом с ней Андреа, их пальцы почти соприкасаются. Мгновение застыло. Одно утешающее слово, одна неуверенная улыбка – и всё могло бы пойти иначе. От этой мысли кружилась голова, но Миранда не остановила её – пусть длится, пусть разматывается до конца, пока дыхание само не стало глубже и тяжелее. Она почти физически это почувствовала: пальцы Андреа, скользнувшие по её руке – сперва неуверенно, потом смелее. Лёгкий запах её волос. Тепло её дыхания. Тот миг, когда она подалась бы ближе, не раздумывая, повинуясь порыву. А Миранда… позволила бы. Дыхание сбилось. Следом накатила другая картинка, разрушившая всё, что Миранда только что рисовала себе. Фантазия разлетелась вдребезги. Вместо этого до неё дотрагивался Кристиан… – его ладони на Андреа, его губы, прижатые к её губам, его голос, уговаривающий, настойчивый, склоняющий её к тому, на что он не имел права. Эта мысль окатила ледяной водой, мгновенно отрезвляя. И в груди у Миранды затянулся узел – боль медленно расползалась, словно проступающий синяк. В этом не было никакой логики, но она не могла избавиться от этого чувства, не могла заглушить ярость, бегущую по венам. Ревность – удел слабых, но именно она засела в груди, цепкая и неподвижная. Ногти впились в ладонь. Она отправила эту мысль обратно в тёмный угол, где ей и следовало оставаться, и отвернулась к окну. Оттуда на неё смотрело отражение – искаженное, будто чужое. Когда она наконец заговорила, голос прозвучал низко и нетвёрдо: – Жестоко это, – проговорила она, глядя на полосы света, скользившие по стеклу. – Хотеть быть желанной. Андреа рядом судорожно вздохнула. – Ты думаешь, что это заполнит пустоту. Достаточно, чтобы кто-то посмотрел на тебя нужным образом, и ты начинаешь верить, что снова станешь целой. Говоришь себе, что желание – это любовь, что быть желанной – то же самое, что быть нужной. И ты цепляешься за жалкие крохи внимания, за пустые слова, за призрачную ласку – потому что это хоть что-то. Вот только это ничто, – последние слова она почти выдохнула, устало, почти безжизненно. – Всегда ничто. Страсть гаснет. А настоящая любовь не выгрызает душу, не отнимает то, чего не восполнить. Не забирает всё, пока ничего не останется. – С губ сорвался негромкий, безрадостный смешок. Как смеётся та, что перестала лгать всем, кроме себя. – Впрочем, откуда мне знать? Я развожусь во второй раз. Единственное, в чём я преуспела – это умение отталкивать. Может быть… может, я просто ни разу не дала им повода остаться. Андреа не проронила ни слова. Руки неподвижно лежали на коленях, дышала она так тихо и осторожно, словно боялась спугнуть то, что повисло между ними. Она повернула голову и посмотрела Андреа в глаза — широкие, полные неуверенности. Губы тронула слабая, искренняя улыбка, и в ней была печаль, которую Миранда даже не пыталась скрыть. Только теперь Энди поняла, что не дышала всё это время. Слова Миранды не имели к ней прямого отношения, но то, что они прозвучали именно сейчас, в этой машине, для неё одной, ощущалось как что-то хрупкое, что бередно вложили ей в ладони. Это не было признанием. Не было извинением. И тем более просьбой о сочувствии. Но она позволила Энди увидеть себя — не ту Миранду Пристли, которую знали все, а ту, что пряталась за этим образом. И Энди не могла отделаться от грызущего чувства, что не заслужила этого. Время застыло. Энди всё сильнее сжимала руки на коленях — так, что стало больно. Миранда смотрела на неё в упор, не отворачиваясь. Не отпуская. Пока наконец Энди не дрогнула и не опустила ресницы. Лишь после этого Миранда отступила: перевела взгляд на окно, и черты её лица снова сложились в знакомую непроницаемую маску. У Энди заныло в горле. Она не знала, что сказать, и не была уверена, есть ли вообще нужные слова. Всю оставшуюся дорогу они молчали.