Что же ты медлишь?

POV Сергей

      Съёмочная площадка гудела, как улей. Каждый знал, куда бежать, что нести, кому кричать. В этом хоре голосов Серёжин голос звучал редко — он экономил связки. Третий прогон за утро выжал из него всё, что можно, и теперь горло саднило так, словно он наелся битого стекла.       Он стоял в углу, привалившись плечом к холодной бетонной колонне, и пил воду. Бутылка стояла под софитом уже час, и содержимое успело нагреться до температуры, которая не освежала, а только напоминала: ты здесь уже слишком долго.       — Лазарев, ещё один прогон, и перерыв! — крикнул режиссёр откуда-то из-за камер.       Серёжа кивнул, даже не обернувшись, затем допил воду, смял бутылку и бросил мимо урны.       Гримёр подскочила сразу — маленькая, юркая, с кисточкой в одной руке и спреем в другой. Она что-то щебетала про свет, про то, как он выгодно ложится на скулы, про то, что ещё пара дублей — и можно будет выдохнуть. Серёжа не слушал. Он смотрел в одну точку — куда-то между камерой и стеной, где висел огнетушитель, — и ждал, пока её пальцы перестанут мельтешить перед лицом. Поправила воротник. Сдула пылинку с плеча. Отступила на шаг, оценивая работу.       — Идеально.       Серёжа не ответил.       Идеально — это когда не чувствуешь, как внутри что-то медленно, неотвратимо сжимается в тугой комок, который невозможно ни проглотить, ни выплюнуть.       Идеально — это когда не просыпаешься в три ночи от того, что сердце колотится как бешеное, а в голове крутится одна и та же фраза: «Я тобой пользовался».       Идеально — это когда не приходится заставлять себя улыбаться перед камерами, потому что улыбка — это просто работа мышц, и она не имеет никакого отношения к тому, что творится внутри.       Но гримёру этого не объяснишь. Да и не нужно.       Прогон. Ещё один. Свет бьёт в глаза, музыка гремит из динамиков, голос звучит ровно. Серёжа давно научился отделять тело от сознания: тело работает, тело выполняет команды, тело улыбается, кивает, двигается в такт. А сознание — где-то далеко. В бункере, который он сам для себя вырыл. В тёмном углу, куда не проникает ни один софит.       После прогона он вышел на улицу, на так называемый перекур. Не курил он конечно, просто стоял вдыхал свежий воздух и смотрел в никуда. Хоть бы не останавливаться. Хоть бы не думать.       Тур был расписан по часам без зазоров. В некоторых городах задерживались на два дня, и Серёжа даже не запоминал, в каком городе проснулся сегодня. Казань? Нижний? Питер? Какая разница? Гостиницы, вокзалы, съёмочные площадки — всё сливалось в один бесконечный коридор, по которому он шёл, не видя конца.       Но это было хорошо и даже как-то правильно. Когда ты занят двадцать четыре часа в сутки, у тебя нет времени думать.       Думать — это роскошь, которую Серёжа себе позволить не мог. Думать — значит вспоминать. Вспоминать — значит чувствовать. Чувствовать — значит снова проваливаться в ту яму, из которой он еле выкарабкался месяц назад.       Его держала не боль и не отчаяние. Его держала злость. Он злился на Сашу: за те четыре слова, за внезапное исчезновение, за закрытую дверь без объяснений. Он злился и на себя: за доверие, за годы, прожитые в самообмане, за этот автоматический жест — каждое утро искать телефон, надеясь увидеть сообщение, которого не будет.       Не написал. Не пишет. Не существует.       И это было верно. Потому что если бы он был, всё стало бы только сложнее. Тогда пришлось бы принимать решения. А так — не требуется ничего. Жить. Работать. Делать вид, что всё в порядке.       Вечером, после съёмок, он сидел в гостиничном номере и смотрел на тарелку с нетронутым ужином. Еда вызывала тошноту — не метафорически, а буквально. Стоило поднести вилку ко рту, как желудок сжимался в спазме. Он пытался, но каждый раз заканчивалось одним и тем же: тарелка отодвигалась, вилка ложилась на скатерть, и он заваривал себе очередную кружку кофе.       Кофе был единственным, что он мог проглотить. И то через силу. Чёрный, без сахара, горький — под стать тому, что творилось внутри. Он пил его медленно, маленькими глотками, и смотрел в окно на огни чужого города. Какой это город? Какая разница. Все города одинаковы, когда ты один.       Гастроли — это странная штука. Вроде ты постоянно в движении, постоянно среди людей, постоянно на виду. Но внутри — вакуум. Тишина. Пустота, которую не заполнить ни аплодисментами, ни комплиментами, ни усталостью после долгого дня. Серёжа думал об этом редко — он вообще старался не думать, — но иногда, вот так, ночью, перед сном, мысли пробивались сквозь защиту. Как вода сквозь трещину в плотине. Сначала тонкая струйка, потом — поток.       Саша. Саша Малиновский. Человек, с которым он прожил семь лет. Человек, который сказал: «Я тобой пользовался» — и исчез. Человек, которого Серёжа до сих пор, спустя месяц, не мог выкинуть из головы. Хотя очень старался.       Он допил кофе, медленно опустил кружку на стол. Взгляд скользнул к телефону — чёрный экран, ни одного уведомления. Сообщений не было, звонков тоже. Уже две недели, как он отключил оповещения. Не из ожидания чьего-то письма, а потому, что каждый сигнал тревожил, заставлял сердце сжиматься.       Спать он лёг за полночь. Прокрутился в постели час, глядя в потолок. Потом ещё час. Потом провалился в беспокойный, рваный сон, из которого вынырнул в шесть утра от собственного крика. Ему приснился Саша. Опять. В этом сне Саша стоял у двери и смотрел на него, но от этого взгляда внутри всё переворачивалось.       Серёжа опустился на край кровати, провёл ладонями по лицу. Сердце билось слишком быстро, в висках отдавалась пульсация. Эти сны вызывали отвращение. К Саше — за то, что не отпускал даже во сне. К себе — за неспособность стереть его из памяти.       Оставалась только злость. Он напоминал себе об этом постоянно. Злость — единственное, что не позволяло ему рассыпаться. Он цеплялся за неё, словно за последнюю опору.       Выходные выпадали редко, но когда выпадали — Серёжа проводил их с детьми. Это были единственные моменты, когда он чувствовал себя живым. Не функцией. Не артистом. Не голосом, который звучит из динамиков. А просто — папой.       Они валялись на полу, строили крепости из подушек, читали сказки. Младшая требовала одну и ту же историю — про дракона, который боялся летать, — и Серёжа читал её в десятый раз, меняя голоса, растягивая слова, заставляя детей хохотать. Их смех звучал, как редкое облегчение в тишине — почти забытого лекарства глоток. Он резал серую пустоту, напоминая: несмотря на всё, в этом мире ещё осталось что-то, за что стоит цепляться.       Но когда они засыпали — сначала младшая, потом старший, — пустота возвращалась, как холодный туман. Серёжа сидел у их кровати, не сводя глаз с застывшей в темноте стены, пытаясь разглядеть хоть тень будущего. Дети дышали безмятежно, не подозревая о том, что их мир уже трещит по швам. Они не знали, что случилось, и ему оставалось лишь слушать их дыхание, единственное доказательство того, что ещё не всё потеряно. Они просто знали, что папа рядом.       А папа был далеко. Папа был где-то там, в прошлом, которое не отпускало. Папа сжимал кулаки и думал: «Как он мог? Как он, мать его, мог?»       Опять злость. Она вспыхивала, как бензин от искры, и Серёжа давил её в себе, потому что не хотел, чтобы дети видели. Не хотел, чтобы они чувствовали. Он улыбался, когда они бодрствовали. Он играл с ними, когда у них были силы. А когда силы кончались — сидел в темноте и смотрел в стену.       Это была его жизнь теперь. Разделённая на две части: работа и дети. Между ними — ничего. Ни личного, ни сокровенного, ни тёплого. Просто бесконечный бег по кругу, который он сам для себя выбрал.       Он встал с кровати, подошёл к окну. За стеклом занимался рассвет — розовый, нежный, с птицами, которые начинали свою утреннюю перекличку. Серёжа смотрел на это и думал: где-то там, в другом городе, в другой квартире, просыпается Саша. Или не просыпается. Или просыпается, но не один. Или вообще не думает о нём. Да и с чего бы? Он же «пользовался». Он же «не любил». Он же...       Серёжа сжал зубы. Хватит. Хватит думать об этом. Есть работа. Есть дети. Есть обязательства. Всё остальное — лишнее. Всё остальное — боль, которую он закопал глубоко и не собирался откапывать.       Но боль — она как сорняк. Прорастает сквозь любой асфальт.       Он отошёл от окна и начал собираться. Сегодня был очередной город. Очередная съёмка. Очередной прогон. Ещё один день в бесконечной череде дней, которые ничем не отличались друг от друга. Когда все дни одинаковы — некогда думать. А когда некогда думать — не чувствуешь.       Почти не чувствуешь.       Приглашение пришло за неделю. Юбилей Виктора Яковлевича Дробыша — музыкального продюсера, чьё имя Серёжа слышал столько раз, что оно уже потеряло смысл. Дробыш был из той породы людей, что вращаются в индустрии десятилетиями, не производя ничего конкретного, но умудряясь обрастать связями, как днище корабля — ракушками. Его день рождения был не праздником, а смотром: кто пришёл, с кем пришёл, в чём пришёл. Серёжу пригласили через директора — тот намекнул, что отказаться нельзя. На входе появятся нужные люди, будут камеры, пресса, блогеры. Но сама вечеринка будет анонимной, никого лишнего внутри особняка. Лицо Лазарева должно мелькать везде, где пахнет деньгами и славой.       Он согласился без энтузиазма. Просто поставил галочку в графике и забыл.       Частный особняк Дробыша находился за городом — туда пришлось ехать сорок минут по пустой трассе. Особняк напоминал декорацию к фильму о декаденстве: трёхэтажный, с колоннами, с лепниной, с огромными окнами, из которых лился золотой свет. Перед входом — фонтан, подсвеченный алыми огнями, и аллея из кипарисов, стволы которых были обмотаны гирляндами. Вдоль гравийной дорожки стояли автомобили —, такие, о которых пишут в журналах. Серёжа вышел из такси и на секунду замер, разглядывая всё это великолепие.       «Цирк», — подумал он. Но вслух не сказал.       Тема вечеринки — «Карнавал». Гости прибывали в масках, и это было первым, что Серёжа оценил. Без маски он чувствовал себя раздетым. С маской — свободным. Его не узнают. Ему не надо улыбаться. Можно просто быть.       Костюм он выбирал сам — без стилистов, без советчиков. Чёрный, облегающий, с серебристыми пайетками, которые вспыхивали при каждом движении. Чёрная бабочка. Чёрные туфли, натёртые до блеска. Маска — чёрная, с серебряным отливом, с чешуйками и перьями. Клуб «Змей» — так называлось это место, если верить слухам. Серёжа не состоял ни в каких клубах, но тему уловил: змея — это про него. Холодная, скользкая, опасная. Пусть думают, что он опасен. Пусть думают, что ему плевать. Может, тогда и сам в это поверит.       В холле его встретил швейцар — двухметровый мужчина в ливрее, с лицом, которое не выражало ничего. Серёжа протянул приглашение. Тот кивнул и отступил, пропуская в зал.       Зал был огромным. Два этажа, винтовая лестница, хрустальные люстры, от которых рябило в глазах. Стены задрапированы тканью цвета марсала. Повсюду — цветы: орхидеи, лилии, пионы, собранные в букеты размером с автомобильное колесо. Их запах смешивался с ароматом духов и дорогих сигар, создавая атмосферу, которую принято называть «роскошью».       Серёжа вдыхал этот запах и думал: «Здесь всё ненастоящее». И цветы, и люди, и улыбки.       Да и он сам, если быть честным. Ведь пободное тянется к подобному.       Гости уже заполнили зал. Маски, перья, блёстки, золото. Кто-то явился в образе павлина — с огромным хвостом из настоящих перьев, который волочился по полу. Кто-то — в костюме Арлекина, с ромбами и бубенчиками. Женщины в платьях, оставлявших мало места воображению, мужчины в смокингах и фраках. Все пили, смеялись, позировали для фотографов. Музыка — живой оркестр на балконе — играла что-то джазовое, тягучее.       Серёжа медленно взял бокал шампанского с подноса. Так было принято, иначе нельзя. Он обвел взглядом зал: все держали в руках свои бокалы, словно это защищало их от чего-то невидимого. Он сделал глоток. Лёд стеклянных пузырьков обжёг горло, с запахом праздника, который всегда казался ему искусственным. Шампанское ударило в пустой желудок — он снова не смог заставить себя поесть — и почти моментально разлилось по венам, вызывая глухой шум в голове. Перед глазами всё поплыло, стены зала дрогнули, лица гостей размылись. Он задержал дыхание, позволив этому головокружению затопить себя: пусть хоть на мгновение всё исчезнет, растворится в этом приятном небытии. Только так он мог заглушить пустоту, которая с каждым часом становилась только громче.       Он прошёл вглубь зала, лавируя между гостями. Кто-то окликнул его по имени — пришлось остановиться, пожать руку, обменяться парой фраз. Он отвечал на автомате, не вдумываясь.       — Да, тур идёт отлично.       — Нет, новый альбом пока не планирую.              — Спасибо, вы тоже прекрасно выглядите.              И отработанная улыбка, что держалась на лице, как приклеенная.       Его узнавали. Несмотря на маску, узнавали — по голосу, по походке, по тому, как он держал бокал. Сергей Лазарев был слишком заметной фигурой, чтобы раствориться в толпе. Он это понимал и не сопротивлялся. Просто принимал комплименты, кивал, шутил.       Эту роль он играл давно — так давно, что уже не помнил, где заканчивался Сергей Лазарев и начинался просто Серёжа.       Он отошёл к колонне, что у винтовой лестницы, и прислонился к ней плечом. Отсюда было видно весь зал. Гости танцевали, смеялись, шептались по углам. Официанты сновали между ними с подносами. Шампанское лилось рекой. Серёжа допил первый бокал и взял второй.       Он смотрел на танцующих и думал о том, как странно устроен мир. Вот эти люди — богатые, успешные, красивые, — они пришли сюда веселиться. Они смеются, флиртуют, строят планы. А он стоит у колонны и чувствует себя пустым, как сдувшийся воздушный шарик. И маска тут не помогает. Маска скрывает лицо, но не скрывает того, что внутри.       Мысли путались. Шампанское делало своё дело — голова кружилась, перед глазами плыли цветные пятна. Серёжа смотрел, как павлин с перьевым хвостом кружит в танце женщину в алом платье. Как Арлекин, скинув маску, целует кого-то у бара. Как кто-то в чёрном, с кружевным веером, наблюдает за всем этим из угла, словно хищник, выбирающий жертву.       «И хорошо, — подумал Серёжа, делая ещё глоток. — Пусть путаются. Пусть всё путается. Лишь бы не думать».       Но думать всё равно приходилось. Мысли — они как тараканы: сколько ни трави, всё равно вылезут. Саша. Опять Саша. Он стоял в этом зале — невидимый, отсутствующий, — и Серёжа чувствовал его присутствие каждой клеткой. Не потому что Саша был здесь. А потому что он был везде. В каждой песне. В каждом взгляде. В каждом глотке шампанского.       Серёжа сжал бокал. Костяшки пальцев выцвели, стал заметен тонкий дрожащий рисунок вен. Злость поднималась медленно, как раскалённое железо под кожей — на Сашу, на самого себя, на то, что даже через месяц память прорезает будто стеклом. Невыносимо — не отпустить, не забыть, не избавиться.       Он допил второй бокал. Взял третий. Музыка сменилась — теперь оркестр играл что-то медленное с глубокими басами. Гости вышли на середину зала, образовав что-то вроде медленного танцевального круга. Серёжа смотрел на них, прислонившись к колонне, и чувствовал, как алкоголь делает своё дело. Мир становился мягче. Мысли — тише. Боль — дальше.       «Вот так и надо, — сказал он себе. — Пить. Не думать. Жить дальше».       Он поправил маску. Она сидела идеально — не давила, не сползала. Чешуйки переливались в свете люстр, перья чуть подрагивали от движения воздуха.       Где-то в глубине зала мелькнула фигура в тёмно-синем костюме. Серёжа скользнул по ней взглядом и отвёл глаза. Ещё один гость. Лицо скрыто под очередной безликой маской — за ней, как и за десятками других, равнодушие и холодное безразличие.       В этом потоке чужих людей он растворяется, для них не существует; никто из них не задержит на нём взгляда дольше необходимого.       Серёжа стоял прижимаясь спиной к холодному мрамору, и смотрел на танцующих. Голова кружилась, но это было приятно — так кружится голова на карусели в детстве, когда ты запрокидываешь её назад и видишь только небо. Сейчас неба не было. Был потолок с хрустальными люстрами, был золотой свет, были маски и перья. Но ощущение оставалось тем же: мир вращался, а он стоял на месте.       И вдруг — взгляд.       Он не видел его, но ощущал всем телом: затылок будто обожгло, между лопатками закололо, кожа покрылась мурашками. Кто-то наблюдал за ним. Не смотрел — сверлил взглядом, с упрямой настойчивостью, не позволяя ускользнуть. Серёжа сдержанно вздохнул, нервно повёл плечами, поправил маску. Он медленно провёл взглядом по залу, вчитываясь в пёструю толпу, где лица сливались в неразличимую массу — пёстрое пятно, живой лабиринт. Павлин в сверкающем наряде. Арлекин в перьях. Женщина в алом, застывшая у колонны. Фигура в чёрном — веер заслоняет лицо. Кто-то в тёмно-синем у бара, едва уловимый силуэт в полумраке. Кто-то в лиловом, замерший у лестницы. И среди этого хаоса — один взгляд, хищный, неотступный.       Лиловый.       Серёжа задержал на нём взгляд. Парень стоял, прислонившись к перилам, и смотрел прямо на него. В этом взгляде было что-то такое, от чего у Серёжи внутри всё сжалось — не от страха, а от узнавания. Светлые волосы. Голубые глаза. Две льдинки, в которых он тонул когда-то, тонул долго, тонул насмерть.       Саша.       Нет. Не Саша. Просто похож. Просто светлые волосы и голубые глаза. Ещё один незнакомец в маске, чей взгляд скользит по нему с уверенностью, будто право наблюдать и судить принадлежит только ему.       Серёжа отвёл взгляд. Сердце колотилось где-то в горле. Он сделал глоток шампанского и закашлялся. Пузырьки ударили в нос, в глаза, и он зажмурился, пережидая эту вспышку.       «Хватит, — сказал он себе. — Хватит видеть его в каждом встречном. Его здесь нет. Он выбрал жизнь без тебя. Он выбрал. Не ты».       И снова — взгляд. Серёжа повернул голову. Лиловый всё ещё смотрел. Теперь — с улыбкой. Едва заметной, уголками губ.       «А, гори оно всё, — подумал он. — Сгорел сарай — гори и хата».       И улыбнулся в ответ.       Это была не та улыбка, которую он дарил камерам. Не та, которую он примерял перед зеркалом. Это была улыбка человека, которому терять нечего. Улыбка человека, который устал быть сильным. Улыбка человека, который решил: если сегодня он утонет — пусть. По крайней мере, это будет его выбор.       Парень в лиловом оттолкнулся от перил и двинулся к нему.       Серёжа разглядывал его, пока тот шёл. Костюм — лиловый, с искрой, слишком яркий для такого мероприятия. Под расстёгнутым пиджаком сверкала полупрозрачная чешуйчатая водолазка — ещё одна змея в этом змеином клубе. Маска — тёмно-фиолетовая, со стразами и белыми бусинами, выложенными в причудливый узор. Волосы — светлые, почти платиновые. Те, что напоминали Сашины. Те, от которых у Серёжи внутри всё сжималось в тугой комок.       «Не смотри на волосы, — приказал он себе. — Не смотри на глаза. Просто не смотри».       Но глаза уже смотрели на него. Две голубые льдинки. Холодные, острые, пронизывающие насквозь. Серёжа поёжился. Ему показалось, что этот парень видит его без маски — видит всё: и пустоту внутри, и боль, и злость, и это дурацкое, отчаянное желание забыться.       — Скучаешь? — голос у парня оказался низким. Таким, от которого у Серёжи мурашки побежали по спине.       Он подошёл вплотную — резко, словно преодолевая невидимую грань между ними. Никаких слов, ни приветствия, ни просьбы. Возник рядом, оставляя между их телами лишь узкую полоску воздуха, и уверенно опустил ладонь на поясницу. Прикосновение, будто бы он вдавливал в него не только пальцы, но и что-то несказанное. Серёжа ощутил, как по позвоночнику медленно ползёт дрожь. Это была не реакция на холод.       — Нет, — ответил он, не оборачиваясь. — Просто отдыхаю.       — Один? Такой красивый — и один? — парень наклонился ближе, и его дыхание коснулось уха Серёжи. — Это преступление.       Серёжу передёрнуло. Но он не отстранился. Не смог или не захотел. В конце концов, какая разница? Саша выбрал жизнь без него. Саша исчез. Саши здесь нет. А Серёжа — здесь. Живой. Взрослый. Свободный. Имеет право заполнять пустоту кем и чем захочет.       «В твоих руках ты сердце моё, оставь себе, — подумал он, и мысль эта была горькой, как кофе без сахара. — Если оно тебе так надо — оставляй. Мне оно без надобности. Мне без него даже легче».       — Я не один, — сказал он вслух. — Я с тобой.       Парень усмехнулся. Усмешка получилась довольной. Словно змея, заглотившая мышь.       — Мне нравится твой настрой, — произнёс он, и его пальцы дразняще прошлись по пояснице Серёжи. — Как тебя зовут?       — А тебе не всё равно?       — Абсолютно всё равно.       — Тогда зачем спрашиваешь?       — Чтобы ты что-то сказал. У тебя красивый голос.       Серёжа фыркнул. Комплимент был дешёвым, как стразы на маске этого парня, но — работал. Чёрт возьми, работал. Потому что Серёжа хотел слышать эти слова. Хотел, чтобы кто-то — хоть кто-то — говорил ему, что он красивый. Что у него красивый голос. Что он нужен. Пусть даже этот кто-то — незнакомец в безвкусном лиловом костюме.       — Антон, — сказал он.       — Антон, — повторил парень, пробуя имя на вкус. — Красиво. Тебе идёт.       — Спасибо. А тебя?       — А меня — как захочешь. Хочешь — Денис. Хочешь — Андрей. Хочешь — просто «эй ты».       — А настоящее?       — Настоящее скучное. Тебе не понравится.       Серёжа медленно повернул голову и встретился с ним взглядом. Теперь их лица оказались ближе, чем позволяли устои и здравый смысл. Он различал каждую деталь: холодный блеск страз на маске, ровный ряд белых бусин, тонкую линию губ, едва заметно изогнутых в полуулыбке. И глаза — холодные, как ледяная вода, но в этот миг в них вспыхнуло что-то тёплое. Серёжа ощутил, как старое, забытое чувство медленно поднимается на поверхность — ровно так, как семь лет назад, когда впервые увидел Сашу и впервые позволил себе надеяться.       Нет. Не Сашу. Просто парня. Просто незнакомца. Просто человека, который сегодня заменит ему всех.       — Здесь слишком шумно, — произнёс парень, и его ладонь скользнула с поясницы ниже — на талию, на бедро. — Пойдём в более тихое место. Здесь есть комнаты для гостей. Я видел, когда шёл.       Серёжа знал, что это плохая идея. Знал, что пожалеет. Завтра он будет ненавидеть себя за слабость. Но завтра — это завтра. А сегодня — сегодня он просто хотел раствориться в чьём-то присутствии, почувствовать тепло чужих рук, услышать тихий шёпот у уха, в котором угадывались не только пошлость, но и нечто нежное. Хотел забыться, позволить себе быть уязвимым хоть на миг — и пусть за это придётся платить. Сейчас ему было важно ощутить себя живым, даже если это иллюзия, даже если на короткое время.       Серёжа должен быть сильным. Иначе зачем вообще ему быть?       Но сила — это не всегда про «устоять». Иногда сила — это про «позволить себе упасть». Иногда сила — это про «выжить любой ценой». Иногда сила — это про «да, я пойду с тобой в эту комнату, и плевать, что будет дальше».       Он допил шампанское. Поставил бокал на поднос проходящего мимо официанта. Повернулся к парню и посмотрел ему прямо в глаза — в эти две голубые льдинки, которые так напоминали Сашины.       — Пойдём, — сказал он.       Парень улыбнулся — на этот раз широко, открыто, с лёгкой нежностью. Он мягко взял Серёжу за руку, позволив пальцам задержаться чуть дольше и повёл его за собой. Сквозь людское море: мимо павлинов и арлекинов, мимо женщин в алых платьях и мужчин в строгих чёрных фраках. Их ладони не разъединялись. Взгляды иногда пересекались в коротких, тёплых вспышках. К лестнице. Наверх.       Серёжа шагал за ним, чувствуя, как сердце сдавливает горло изнутри. Он не мог точно определить, что движет им сейчас — страх, нетерпеливое возбуждение или нечто третье, более глубокое. Всё спрессовалось в тугой, пульсирующий узел под рёбрами, и этот узел становился тяжелее с каждым шагом.       Шампанское продолжало шуметь в голове, мысли вплетались друг в друга, мешая различить собственные желания от внушённых ему ожиданий. Но сквозь этот хаос пробивалась одна-единственная мысль, цепкая и упрямая:       «Я сам это выбрал. Никто не толкал меня сюда. Это моя жизнь, и я не обязан никому объяснять, почему оказался именно здесь».       Он повторял это про себя, но с каждым разом убеждённость слабела, оставляя после себя лишь холодную пытливость — а действительно ли всё это было его выбором?       Он поднимался по лестнице и не оглядывался.       А зря. Потому что если бы оглянулся — увидел бы, как фигура в тёмно-синем костюме отделилась от бара и двинулась следом.       Но Серёжа не оглядывался. Он шёл за парнем в лиловом, сжимая его ладонь, и думал только об одном:       «Пусть сегодня всё закончится. Пусть завтра будет стыдно. Пусть. Главное — не думать. Главное — не вспоминать. Главное — забыть».       Они поднялись на второй этаж. Здесь было тише — музыка доносилась приглушённо, голоса гостей звучали где-то внизу, как шум далёкого моря. Коридор тянулся в обе стороны, и по обе стороны были двери — комнаты для гостей. Парень толкнул первую попавшуюся. Она оказалась незапертой.       — Прошу, — он посторонился, пропуская Серёжу вперёд.       Серёжа вошёл. Комната была небольшой, но уютной: кровать, застеленная тёмно-бордовым покрывалом, туалетный столик с зеркалом, пара кресел, тяжёлые шторы на окнах. Свет проникал только из коридора — парень закрыл дверь, и они остались в полумраке.       — Вот так, — произнёс он, и его голос прозвучал ниже. — Теперь никто не помешает.       Он приблизился к Серёже — слишком близко, не оставляя пространства для сомнений. Осторожно положил руки ему на плечи, задержался, словно запоминая ощущение. Медленно провёл ладонями вниз — по рукам, по бокам, к талии, мягко притянул к себе. Серёжа ощущал его дыхание у самой щеки, его пальцы, скользящие по спине, его тело — горячее, настойчивое и вдруг удивительно нежное.       — Ты даже не представляешь, что я хочу с тобой сделать, — прошептал парень ему на ухо.       Серёжа закрыл глаза. Представил — на секунду, на долю секунды, — что это Саша. Что это его руки. Его дыхание. Его голос. И от этой мысли внутри всё сжалось так, что стало трудно дышать.       Но он не отстранился. Просто кивнул. Просто позволил.       Потому что Серёжа должен быть сильным. Иначе зачем вообще ему быть.       А сила — это ещё и умение терпеть. Умение ждать. Умение выживать — даже тогда, когда сердце разбито вдребезги и лежит где-то там, в прошлом, в руках человека, которому оно не нужно.       — Тогда не говори, — ответил он хрипло. — Покажи.       Парень прижал его к двери и впился в губы. Поцелуй был жадным, мокрым, с привкусом шампанского. Серёжа ответил сразу же, так же жадно, впитывая в себя другого человека, потому что хотел забыться. Хотел, чтобы кто-то прикасался к нему так, словно он нужен. Словно он важен.       Руки парня блуждали по его телу — плечи, спина, талия. Пальцы зацепились за край пиджака и потянули вниз. Серёжа помог — стянул пиджак и бросил на пол. Бабочка полетела следом. Парень уже расстёгивал пуговицы на его рубашке — быстро, нетерпеливо, одну за другой. Его дыхание было горячим и частым, он что-то шептал и его губы скользили по шее Серёжи, оставляя влажные следы.       — Какой же ты вкусный, — прошептал он, и его язык прошёлся по мочке уха.       Серёжа вздрогнул. Тело отозвалось — предательски, мгновенно, будто поддалось невидимому зову, слишком знакомому и опасно желанному. Член напрягся, прижимаясь к ткани брюк, и парень это почувствовал. Его ладонь скользнула вниз, сжала через ткань и Серёжа застонал.       — Вот так, — выдохнул парень ему в шею. — Хороший мальчик.       Он толкнул Серёжу к кровати. Тот упал на спину, и покрывало сбилось под ним в складки. Парень навис сверху — лиловый пиджак уже был где-то на полу, чешуйчатая водолазка задралась, обнажая полоску живота. Он стянул маску и отбросил её в сторону. Серёжа даже не запомнил лица — перед глазами всё плыло, и черты расплывались, как акварель в воде. Светлые волосы, голубые глаза — и те уже казались чужими, незнакомыми. Не Сашиными. Просто пятнами цвета.       Парень наклонился и снова поцеловал его. На этот раз — глубже, настойчивее. Его язык проник в рот Серёжи, исследуя, требуя. Одна рука легла на грудь, сжала сосок через ткань рубашки. Другая — уже расстёгивала ремень. Серёжа чувствовал, как пальцы парня возятся с пряжкой, как металл холодит кожу, как брюки сползают с бёдер.       Всё происходило слишком быстро. Слишком жадно. Слишком агрессивно.       И где-то на краю сознания — тоненький, едва слышный голос — прошептал:       «Что-то не так».       Серёжа попытался отогнать его. Заглушить. Он хотел этого. Хотел. Он сам сюда пришёл. Сам позволил. Сам ответил на поцелуй. Какое право он имел теперь останавливаться?       Но голос не унимался. Он становился громче. Настойчивее.       «Ты в чужом доме. Ты не знаешь этого человека. Дверь не заперта. Любой может войти. Ты пьян. Ты не ел два дня. Ты не контролируешь ситуацию. Ты не контролируешь себя».       Парень уже стянул с него брюки. Уже развёл его ноги в стороны. Уже прижался пахом к паху — и Серёжа почувствовал его эрекцию, твёрдую и горячую. Парень тёрся об него, и дыхание его становилось всё более частым, всё более хриплым. Он что-то шептал и его пальцы сжимали бёдра Серёжи так сильно, что на коже оставались красные следы.       — Стой, — выдохнул Серёжа.       Голос прозвучал неразличимо, словно обращённый только к нему, несмотря на присутствие второго. Парень не услышал — или, возможно, предпочёл не услышать, чтобы продлить этот хрупкий момент, наполненный странной, непрошеной близостью. Его губы продолжали скользить по шее Серёжи, спускаясь ниже — к ключицам, к груди. Язык обвёл сосок, и Серёжа дёрнулся.       — Стой. Я не хочу.       Тело казалось чужим и обмякшим. Руки не слушались. Он попытался упереться ладонями в грудь парня и оттолкнуть его, но мышцы не отвечали — алкоголь, голод, усталость сделали своё дело. Внутри нарастала тревога: каждый неудачный жест только подчёркивал беспомощность. Он был слаб, как котёнок, и не мог избавиться от ощущения, что контроль ускользает окончательно.       Парень перехватил его запястья. Сжал. Прижал к кровати над головой. Его лицо оказалось близко — Серёжа видел теперь его глаза. Они были холодными. Трезвыми. И от этого внутри всё похолодело.       — Тише, — произнёс парень, и его голос звучал уже не соблазняюще, а угрожающе. — Ты сам сюда пришёл. Чего ты теперь ломаешься?       — Я передумал. Отпусти.       — Поздно передумывать, красавчик.       Его хватка стала сильнее. Пальцы впились в запястья, кожа под ними натянулась до боли. Он попытался вырваться — безуспешно. Парень был сильнее. Он прижимал Серёжу к кровати всем весом, и тот не мог пошевелиться.       — Расслабься, — прошептал парень, и его губы коснулись уха. — Тебе понравится. Ты же хочешь. Я вижу, что хочешь.       Его свободная рука скользнула вниз, сжала грубо член Серёжи. Лазарев зажмурился. Тело всё ещё реагировало — предательское, глупое тело, — но внутри уже поднималась паника. Она растекалась по венам, вытесняя остатки возбуждения и шампанского.       — Остановись, — голос сорвался на хрип. — Пожалуйста.       Парень не остановился. Его пальцы сжимались на запястьях всё сильнее — Серёжа знал, что завтра там будут синяки. Он попытался закричать, но горло перехватило — то ли от страха, то ли от чего-то ещё. Звук застрял где-то внутри и не мог вырваться наружу.       Музыка внизу гремела, заглушая всё. Даже если бы он закричал — кто бы услышал? Кричать нельзя. Тогда все гости ломанутся сюда и на следующий день произошедшее станет достоянием общественности.       — Ты же хочешь, — повторил парень, и теперь его голос звучал как шипение. — Ты весь вечер на меня смотрел. Улыбался. Сам пошёл за мной. А теперь — «остановись»? Не смеши меня.       Его пальцы уже не просто сжимали — они царапали. Ногти впивались в кожу, оставляя следы. Серёжа дёрнулся, попытался сбросить его с себя, но парень был тяжёлым, как бетонная плита. Перед глазами поплыли круги — алкоголь на голодный желудок наконец дал о себе знать в полную силу.       — Тебе что-то подсыпали, — вдруг произнёс парень, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на любопытство. — Ты вообще соображаешь, где ты?       Серёжа не ответил. Он уже не мог говорить. Горло сжало спазмом, и он только мотал головой, пытаясь вырваться.       — Тем лучше, — усмехнулся парень и снова припал губами к его шее.       Серёжа закрыл глаза. Он думал о детях. О том, как они спят сейчас — младшая раскинулась звёздочкой, старший свернулся калачиком. О том, как он читал им сказку про дракона, который боялся летать. О том, что он должен вернуться к ним. Должен. Обязан.       Серёжа должен быть сильным. Иначе зачем вообще ему быть.       Он собрал остатки сил — те крохи, что ещё оставались в измотанном теле, — и ударил парня коленом в живот.       Удар получился слабым — Серёжа сразу понял это, но парень и такого не ждал. В его пальцах на мгновение появилась слабость, хватка дрогнула, и Серёжа с отчаянной тревогой попытался вырваться: скатиться с кровати, ползком добраться до двери. Паника нарастала — руки казались чужими, ноги не слушались вовсе. Ему удалось сделать лишь одно неуверенное движение — и тут же грубые пальцы снова сомкнулись на его плече.       — Ах ты сука, — выдохнул парень, и теперь в его голосе не было ни соблазнения, ни любопытства. Только злость. — Решил поиграть?       Он сжал запястья Серёжи так, что тот вскрикнул. Боль прострелила от пальцев до локтя. Парень навалился на него снова, и теперь его колено раздвинуло ноги Серёжи, заставляя их разойтись шире.       — Не надо, — прошептал Серёжа. — Пожалуйста. Я сделаю всё, что ты хочешь, только не...       Он не договорил. Парень зажал ему рот ладонью. Так сильно, что стало трудно дышать.       — Заткнись, — прошипел он. — Ты сам этого хотел. А теперь — лежи и не дёргайся. Будет больнее — сам виноват.       Серёжа зажмурился, пытаясь спрятаться в темноте под веками, но тревога только нарастала. По щекам текли горячие, солёные слёзы — их невозможно было остановить. Пальцы парня сжимают его запястья, и эта хватка кажется слишком крепкой. Колено давило на бедро, не оставляя ни малейшего простора для движения. Дыхание обжигало ухо, выбивая из ритма, и Серёжа не мог понять, не начинается ли у него паническая атака. Резкий, приторный запах одеколона забивал лёгкие, и от этой чужой, навязчивой химии подступала тошнота.       «Господи, — подумал он. — Помоги».       Но Бог, если он и был, сегодня отдыхал. А может ему было всё равно.       Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Звук был оглушительным — даже музыка снизу не смогла его заглушить. Серёжа увидел только тень которая в два шага пересекла комнату.       А потом тяжесть исчезла.       Парня сорвали с него одним движением. Серёжа услышал вскрик, звук удара, хруст — то ли костяшек, то ли переносицы, — и чьё-то тело рухнуло на пол. Парень взвыл, заскулил, схватил что-то с пола — маску? пиджак? — и бросился к двери. Его шаги простучали по коридору и стихли.       Серёжа остался на кровати. Он не мог пошевелиться. Тело было непослушным. Перед глазами всё плыло — комната то расплывалась серым пятном, то на секунду обретала чёткость, чтобы снова растаять в тумане. Он попытался приподняться на локтях, но руки не держали. Упал обратно на сбитое покрывало. Сердце колотилось где-то в горле, и каждый удар отдавался в висках болью.       А потом он услышал голос.       — Серёжа. Серёжа, ты меня слышишь?       Голос был знакомым. До боли, до спазма в горле, до слёз, которые сами собой потекли по щекам. Серёжа знал этот голос. Он слышал его семь лет подряд — каждое утро, каждый вечер, каждую ночь. Он слышал его шёпотом и криком, смехом и плачем. Он узнал бы его из тысячи. Из миллиона.       Но этого не могло быть. Саши здесь нет. Саша бросил его. Саша исчез месяц назад, сказав три слова, которые перечеркнули всё. «Я тобой пользовался» — и тишина. Серые галочки. Удалённый аккаунт. Автоответчик. Саши не было в его жизни больше. Саша выбрал жизнь без него.       Тогда почему его руки — вот они, здесь, подхватывают Серёжу за плечи? Почему его голос — вот он, над ухом, — звучит так, словно ему не всё равно?       — Серёжа, посмотри на меня. Ты меня слышишь? Ты в порядке?       Серёжа попытался сфокусировать взгляд. Лицо над ним было размытым, нечётким — просто светлое пятно на фоне тёмного потолка. Он моргнул, попытался проморгаться. Не помогло. Мир расплывался, как акварель в воде, и лицо никак не складывалось в единую картинку.       — Саша? — прошептал он.       Горло саднило — то ли от крика, который так и не вырвался, то ли от подступившей тошноты. Он сглотнул и повторил:       — Саша, это ты?       — Да. Да, это я. Я здесь. Всё хорошо.       Руки приподняли его, прижали к груди. Серёжа почувствовал запах, который он помнил семь лет. Не приторный одеколон, не химические отдушки — живой, тёплый, родной запах. Запах Саши. Запах дома.       Слёзы хлынули сами собой с всхлипами. Он уткнулся лицом в плечо Саши и заплакал, не в силах остановиться. Впервые за всё это чёртово время, когда он держался из последних сил и говорил себе:       «Не смей. Не реви. Ты сильный. Ты должен быть сильным».       — Мне что-то подсыпали, — прошептал он, давясь слезами. — Я почти ничего не пил. Только шампанское. Немного. Это не только алкоголь. Это что-то другое. Меня ведёт, и всё плывёт, и я не могу...       Он не договорил. Язык заплетался, мысли путались. Саша держал его, прижимал к себе, гладил по голове, и этот жест разрывал сердце на куски.       — Я знаю, — произнёс Саша, и его голос прозвучал напряжённо. — Я слышал, мне рассказали знакомые. На вечеринку кто-то протащил растворимые таблетки. Наркотик без вкуса и запаха. Подсыпают в шампанское — и через полчаса человек уже не контролирует себя. Я поэтому ничего не пил. Я боялся, что... — он осёкся, запнулся. — Я видел, как тот парень к тебе подошёл. Я видел, как он увёл тебя наверх. Я ждал, думал — может, ты сам хочешь, может, я не имею права вмешиваться. А потом услышал...       Он замолчал. Его пальцы сжимаются в кулак, пока сердце колотится где-то совсем рядом с ухом Сергея.       — Ты слышал? — прошептал Серёжа.       — Я слышал, как ты просил его остановиться.       Саша замолчал, и тишина повисла между ними. Внизу всё ещё гремела музыка, и гости смеялись, и шампанское лилось рекой. А здесь, на втором этаже, в маленькой спальне с тёмно-бордовым покрывалом, сидели двое.       Один — пьяный, избитый, со слезами на щеках. Другой — с разбитыми костяшками и сердцем, которое разрывалось от того, что он едва не опоздал.       — Я думал, ты бросил меня, — прошептал Серёжа, и его голос дрогнул. — Ты сказал те слова. Ты исчез. Ты даже не прочитал мои сообщения. Я думал, тебе плевать. Я думал...       — Я не мог их прочитать, — перебил Саша, и в его голосе прозвучало что-то, чего Серёжа никогда раньше не слышал. — Потому что если бы я их прочитал — я бы сорвался. Я бы примчался к тебе в тот же день. Я бы забыл всё, что себе обещал. Я бы...       Он не договорил. Замолчал, уткнувшись лицом в волосы Серёжи, и его плечи дрожали.       Серёжа хотел спросить:       «Что ты себе обещал? Почему ты ушёл? Что случилось? Почему ты здесь?»       Но сил не было. Сознание уплывало, и мир становился всё более зыбким, нереальным. Он чувствовал только тепло Сашиных рук — больше ничего.       — Не уходи, — прошептал он, прежде чем провалиться в темноту.       — Не уйду, — ответил Саша. — Я здесь. Я рядом. Я никуда не уйду.       Но Серёжа уже не слышал. Он потерял сознание, прижавшись к груди человека, которого любил семь лет. Человека, который разбил ему сердце. Человека, который только что спас ему жизнь.       И последнее, что он почувствовал, — теплые губы Саши на своём лбу. Такие мягкие и родные.

***

      Следующим утром проснулся он от головной боли. Не от той, что бывает после бурной вечеринки — с похмельем Серёжа был знаком давно и относился к нему почти по-дружески, — а от другой. Той, что селится где-то в затылке и пульсирует при каждом движении глаз. Он открыл глаза и тут же зажмурился: солнечный свет бил сквозь незашторенное окно, разрезая комнату надвое. Одна половина утопала в золоте, другая пряталась в тени. Серёжа лежал как раз посередине.       Он попытался приподняться на локтях — и тут же зашипел от боли. Запястья горели. Он опустил взгляд и увидел синяки — тёмные, почти чёрные по краям, с багровым отливом в центре. Чьи-то пальцы вчера сжимали его руки с такой силой, что оставили отметины. Чьи-то — он не сразу вспомнил чьи.       А потом память вернулась. Не плавно, не постепенно — рывком. Как будто кто-то включил свет в тёмной комнате.       Маска. Шампанское. Колонна. Лиловый костюм. Светлые волосы. Голубые глаза. Руки на пояснице. Шёпот на ухо. Лестница. Кровать. Чужое тело сверху. «Ты сам сюда пришёл». «Расслабься, тебе понравится». Боль в запястьях. Паника. Удар. Хруст. Вскрик.       Голос.       Саша.       Серёжа сел на кровати — слишком резко, комната поплыла перед глазами, — и огляделся. Он был один. В спальне для гостей, на смятом тёмно-бордовом покрывале, наполовину одетый. Рубашка расстёгнута, брюки валяются на полу, туфли — одна у двери, другая под креслом. Он не помнил, как заснул. Не помнил, кто укрыл его покрывалом. Не помнил почти ничего — только обрывки, осколки, фрагменты, которые не складывались в единую картину.       Саша. Саша Малиновский. Человек, которого Серёжа не видел больше месяца. Человек, который вчера — если это был он, если это не приснилось, — ворвался в комнату и вырвал его из рук того парня.       Было ли это на самом деле?       Серёжа потёр виски. Голова гудела, мысли путались. Он попытался восстановить хронологию: вот он пьёт шампанское у колонны, вот парень в лиловом подходит к нему, вот они поднимаются наверх. Дальше — провал. Дальше — только вспышки: боль, страх, чьи-то руки, знакомый голос. Он помнил этот голос. Он узнал бы его из тысячи. Но Саша? Здесь? На вечеринке, куда его никто не приглашал? Саша, который месяц назад вычеркнул его из жизни окончательно?       Бред. Галлюцинация. Игра больного воображения.       Серёжа спустил ноги с кровати и замер. На полу, у самой двери, лежала маска — тёмно-фиолетовая, со стразами и белыми бусинами. Значит, парень был настоящим. Значит, всё остальное — тоже?       Медленно встал, держась за спинку кровати. Тело слушалось плохо — мышцы ныли, как после долгой тренировки, к горлу подступала тошнота. Он сделал несколько шагов к двери и выглянул в коридор. Где-то внизу, на первом этаже, слышались голоса.       Он вернулся в комнату и закрыл дверь. Прислонился к ней спиной и закрыл глаза.       Вдох. Выдох. Ещё вдох.       Сердце колотилось и он никак не мог унять эту дрожь. Саша. Саша был здесь. Саша спас его. Саша держал его, прижимал к себе, гладил по голове. Саша сказал:       «Я не мог прочитать твои сообщения, потому что если бы я их прочитал — я бы сорвался».       Или не сказал? Или это тоже приснилось?       Серёжа потёр лицо ладонями. Надо было привести себя в порядок. Умыться. Одеться. Найти хозяев. Извиниться. Поблагодарить. Сделать вид, что всё в порядке. Он это умел — лучше всех.       Ванная комната примыкала к спальне — маленькая, но роскошная, с мраморной раковиной и позолоченными кранами. Серёжа включил холодную воду и долго смотрел, как она стекает в слив. Потом набрал полные ладони и плеснул в лицо. Холод обжёг кожу, отрезвил. Он повторял это снова и снова, пока мысли не стали чуть более ясными.       Посмотрел на себя в зеркало. Вид был — краше в гроб кладут. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, на скуле — красное пятно, которое к вечеру, наверное, превратится в синяк. На запястьях — следы от пальцев. На шее — засос, который он не помнил, как получил. Он провёл по нему пальцем и поморщился.       «Хорош, Лазарев. Просто красавчик. Приз зрительских симпатий твой».       Он усмехнулся своему отражению и принялся одеваться. Рубашка — застегнуть, насколько возможно (пары пуговиц не хватало, они остались где-то на полу). Брюки — натянуть, застегнуть ремень. Пиджак — отряхнуть от пыли. Бабочка нашлась под кроватью, смятая в комок. Он расправил её, как мог, и закрепил на воротнике. Маску свою подобрал с тумбочки. Повертел в руках. Надел.       В зеркале отразился Сергей Лазарев. Артист. Звезда. Человек, у которого всё под контролем. Человек, который не плачет. Не боится. Не сомневается.       Человек, которого на самом деле не существует.       Он вышел из комнаты и спустился вниз. Особняк уже не выглядел таким великолепным, как вчера. Дневной свет безжалостно высвечивал то, что скрывали сумерки и гирлянды: пыль на лепнине, увядшие лепестки орхидей, пустые бокалы на столах, оброненный кем-то веер на ступеньках. Праздник кончился. Остался только мусор.       Виктор Яковлевич Дробыш нашёлся в гостиной — сидел в кресле с чашкой кофе и видом человека, который ещё не решил, жалеть ли о вчерашнем или гордиться им. Рядом суетилась прислуга, собирая остатки былого великолепия. Серёжа подошёл, стараясь держать спину ровно и не морщиться от головной боли.       — Виктор Яковлевич, — произнёс он, и голос прозвучал хрипло, но сносно. — Спасибо за гостеприимство. Прошу прощения, что задержался до утра. Не хотел беспокоить.       Дробыш махнул рукой.       — Лазарев, брось. Спальни для гостей для того и нужны. Ты как, жив? Выглядишь не очень.       — Жив, — Серёжа выдавил улыбку. — Всё отлично. Просто перебрал вчера.       — С кем не бывает. Заезжай ещё, когда рядом будешь.       Серёжа кивнул, хотя оба знали, что он не заедет. Обменялись ещё парой фраз и он двинулся к выходу.       На крыльце его накрыло солнцем. Оно ударило в глаза так, что он зажмурился и прикрыл лицо ладонью. Утро было солнечным, тёплым. Птицы орали так, словно вчера не случилось ничего.       Серёжа стоял на крыльце и смотрел на аллею из кипарисов, на фонтан, который уже отключили, на гравийную дорожку, по которой вчера шли гости в масках. Внутри была пустота. Как будто кто-то вынул из него всё содержимое и забыл положить обратно.       Он не помнил лица того парня. Не помнил, как добрался до спальни. Не помнил, кто его спас. Саша? Нет. Саша не мог быть здесь. Саша бросил его. Саша исчез. Саша вычеркнул его из жизни. С чего бы ему появляться на этой вечеринке? С чего бы ему идти за ним наверх? С чего бы ему — после всего, что было, — вырывать его из рук незнакомца и прижимать к себе?       В комнате не осталось ни следа его присутствия. Ни запаха. Ни записки. Ничего.       «Показалось, — сказал себе Серёжа. — Привиделось. Галлюцинация на фоне стресса, голода и растворимых таблеток. Никакого Саши не было. Ты просто хотел его увидеть — и твой мозг услужливо дорисовал картинку. Хватит себя обманывать».       Но где-то глубоко, под слоем стыда и отвращения, под синяками на запястьях и красным пятном на скуле, под пустотой, которая заполняла его изнутри, — теплилось странное чувство. Тоненькое, едва заметное, как ниточка, за которую можно потянуть и распустить всё.       Саша был там.       Он не мог этого доказать. Не мог объяснить. Не мог даже себе признаться. Но знал. Знал каждой клеткой своего избитого, измученного тела. Знал сердцем, которое всё ещё колотилось где-то в горле. Знал той частью души, которая не разучилась верить в невозможное.       Саша был там.       Саша спас его.       Саша держал его на руках, гладил по голове и шептал что-то, чего Серёжа не помнил, но чувствовал до сих пор — тепло, которое осталось где-то под кожей. В кончиках пальцев, которые ещё помнили прикосновение к его плечам.       «Я не мог прочитать твои сообщения, потому что если бы я их прочитал — я бы сорвался».       Он сказал это или нет? Серёжа не был уверен. Но слова звучали в голове так отчётливо, словно их произнесли только что. Словно Саша стоял рядом и шептал ему на ухо.       Серёжа открыл глаза, поправил маску и медленно спустился с крыльца. Гравий хрустел под ногами. Такси ждало у ворот.       «Надо разобраться, — подумал он, садясь в машину. — Надо выяснить, был ли он там. Надо понять, что происходит».       Но это — завтра. А сегодня — просто выжить. Доехать до гостиницы, лечь в кровать и закрыть глаза.       Просто не думать.       Хотя бы ещё один день.