Ферзь

Два года спустя — Хорошо, Сима, — переведя дух, одобрительно кивнул Смолин. — Очень хорошо. Удары ногами уже намного лучше. Освобождение от захвата стоя — тоже хорошо. Но что ты будешь делать, если… В следующее мгновение она уже лежала на траве навзничь. Боли не было — силу он применил, как всегда, с большой осторожностью. Но и высвободиться никак не получалось: ни одной рукой не двинешь, а ногами можно разве что беспомощно махать в воздухе. — Если успеют сделать вот так, — перекинул через нее ногу Смолин, руками продолжая прижимать к земле ее локти, — то ты пропала. Сейчас покажу, как этого избежать… Вот, я вернулся в предыдущее положение, которое дает тебе возможность перейти в наступление. Обхватывай меня ногами… вот так, молодец… Теперь мне остается только одно: схватить тебя обеими руками за горло — вот так. А ты хватаешь меня за запястья… крепче… хорошо. А теперь заводи левую ногу мне за голову… так, теперь правую… запястья не забывай сжимать… и… вали меня на землю… Хорошо! Смотри: моя рука сейчас полностью под твоим контролем. Потянешь сильнее — сломаешь локоть, и фиг с тобой что сделают… Уфф… Сима поспешно высвободила его из двойного захвата — ногами и руками. И они растянулись рядом на траве, переводя дух и жмурясь от прощальных солнечных лучей, которые ласково целовали их в носы и щеки. — Перекусим — и поеду в город, — через несколько минут сказал он. — А то уже продукты почти закончились. Ника, останешься за старшую. — Мрр-мау, — потерлась головой о его щеку большая, красивая черная кошка.

* * *

Несколько часов спустя Фонарик. Сима уже давно перестала включать его, когда Смолин уезжал с наступлением темноты за покупками. А сейчас она стоит на улице около Хижины, и слабенький луч в ее руках не прекращает дрожать… Неловким, суетливым движением выключив мотор, он выскочил из машины. — Сима, что такое? Где Ника? — Лёша… — дрожащим от сильного потрясения голосом отозвалась она, вцепившись одной рукой ему в куртку. — Лёша… Они… Я их… обоих… — Давай мне, — выхватил он из трясущихся пальцев фонарик. Опрометью бросился в Хижину… На полу лежали без движения два довольно рослых мужика. Опустившись возле них на колени, Смолин невольно поморщился: жуткая смесь пота и перегара. — Я их просила… — шепотом заговорила неслышно подошедшая Сима. — Просила уйти, оставить меня в покое… А они начали меня хватать… — …но у тебя под рукой, к счастью, оказался кухонный ножик, — одобрительно кивнул он, скользнув взглядом по рукоятке ножа, торчащего из груди — попадание точно в сердце! — одного из мужиков. — А тут что? Ран вроде не видать… — Сломанная шея, — тихонько призналась Сима. — Лёша… Мне страшно… Ника ушла… — Как ушла?! — вскинув голову, впился глазами в ее лицо Смолин. — Как… почему ты уверена… — Я видела… — прерывисто вздохнула она. — В окно… Была кошка… и вдруг превратилась в женщину. И потом… помахала мне рукой… и стала взлетать ввысь… в самое небо. И пропала. — Какая она была? — услышал он собственный — тяжелый, безжизненный — голос. — Как она выглядела? — Красивая такая… — прошептала Сима. — Высокая, с длинными темными волосами. И лицо такое… доброе… Ника. Ника… Его Ника. Он знал. Он чувствовал, что не кошка это, а его любимая, единственная на всём свете женщина. Только вот не позволял себе по-настоящему в это верить. А теперь… — Сима, слушай меня, — прохрипел он, чудовищным усилием воли прогнав липкое, удушливое оцепенение. — Возьми коробок спичек и выходи на улицу. Ника ушла — безопасного укрытия больше нет. Этих мы сожжем — вместе с Хижиной. Она свое отслужила. — Лёша… — пробормотала Сима, нерешительно потоптавшись на месте. — Лёша, можно я наши шахматы возьму? — Можно, — тихо-тихо ответил он. — Их-то зачем сжигать…

* * *

— Куда мы едем? — негромко спросила Сима, когда они, дождавшись раннего летнего рассвета, навсегда оставили бывшую еще совсем недавно сказочно-безопасной лесную поляну. — Или… ты не знаешь куда? — Не знаю, — медленно кивнул Смолин. — Куда судьба приведет. Тебе ничто не грозит — ты не преступница, а жертва. Хотя теперь уже, вижу, не беспомощная. Так что без меня не пропадешь, если что. — Не надо… — дрожащим шепотом попросила она. — Не говори так… У меня же нет больше никого… — Давай надеяться на лучшее, — тяжело вздохнул Смолин. — Моя Ника… Наша Ника… она бы не ушла просто так. Не оставила бы нас в непоправимой беде. Первое испытание ты выдержала. А что дальше будет… авось, и через это пройдем. Вместе. Он остановился, чтобы переждать красный свет. Сима на какой-то миг опустила глаза и вздохнула. А потом снова подняла на него взгляд — лучистый, пронзительный. — Лёша… — несмело начала она. — Лёша, я… уже стала ферзем? Уголки губ Смолина невольно дрогнули. Перед его внутренним взором ожило воспоминание двухлетней давности: «Вот, смотри, это пешка. Ходит она недалеко, и убить ее легко. Но если она доберется до последней линии — станет ферзем». Ответить он не успел: боковое стекло остановившейся рядом машины опустилось. На него посмотрело… лицо Симы. Только старше. Но почти точная копия. — Опусти стекло, Сима, — поспешно сказал он. Судьба. Вот какой она может, оказывается, быть. Чудесной и милосердной. — Серафима… — срывающимся шепотом произнесла сидящая за рулем дорогой машины женщина. — Се-ра-фима… По щекам незнакомки медленно потекли две крупные слезы. Лицо ее исказилось от смеси нечеловеческой боли и какой-то особенной — не кричащей, а тихой-тихой — радости. — Мама? — одними губами прошептала Сима, впившись взглядом в это незнакомое — и в то же время знакомое и родное — лицо. — Нет… — медленно покачала головой, судорожно вздохнув, женщина. — Я твоя тетя Мира. Мы с твоей мамой были близняшками…