Veleno

Дверь кабинета закрылась за его спиной с тихим, но тяжелым звуком. Чон Чонгук стоял в пустом коридоре и чувствовал, как его тело наливается свинцом. Разговор с Тео длился всего несколько минут, но они выжали из него все силы, оставив вместо них только пустоту и глухое, давящее чувство, что он только что подписал себе смертный приговор. Он сделал шаг вперёд, и его ноги почти подкосились. Он не знал, куда идти. Коридор был длинным, с высокими белыми стенами, на которых висели картины в тяжелых золоченых рамах. Свет от бра, расположенных через каждые несколько метров, был мягким, приглушенным, создавая ощущение, что он находится внутри старого фильма, где всё слишком идеально, чтобы быть настоящим. — Стой, — раздался голос за его спиной. Чонгук обернулся. Перед ним стоял Пеппе — тот самый телохранитель, который привёз его сюда. Он двигался бесшумно, как тень, и это было неестественно для такого крупного мужчины. Чонгук даже не слышал, как тот подошёл. — Развернись, — сказал Пеппе. Его голос был низким, ровным, без всякой интонации. — Лицом к стене. Чонгук нахмурился. — Зачем? — Я должен проверить тебя. Чонгук хотел возразить, сказать что-то грубое, но остановил себя. Он вспомнил, где находится, и кто перед ним стоит. Если он хочет выжить, он должен подчиняться. Хотя бы сейчас. Он медленно повернулся лицом к стене и упёрся в неё ладонями. Штукатурка под пальцами была гладкой, холодной, идеально ровной — ни одной трещины, ни одного неровного шва. Дом был сделан на совесть. Руки Пеппе быстро и профессионально ощупали его бока, ноги, поясницу. Это было унизительно — стоять вот так, как арестант на досмотре, и чувствовать на себе чужие руки. Чонгук стиснул зубы, но не проронил ни звука. — Подними руки, — сказал Пеппе. Чонгук поднял руки, и Пеппе проверил подмышки, затем карманы. Его пальцы нащупали что-то в левом кармане джинсов, и он вытащил это с ловкостью фокусника. Телефон. Старый, потрёпанный, с треснутым экраном, который Чонгук чинил три раза, потому что на новый у него никогда не было денег. — Эй! — Чонгук рванулся, пытаясь отобрать телефон, но Пеппе уже отступил на шаг, держа его в руке. — Это моё! Отдай! — Нет, — спокойно ответил Пеппе, пряча телефон во внутренний карман своего пиджака. — В этом доме нельзя пользоваться телефонами. Ты сможешь звонить только с моего разрешения. И только по делу. — Как это — только по делу?! Мой брат в больнице! Я должен знать, как он! — голос Чонгука сорвался на крик, но он тут же прикусил язык. Он не должен был показывать слабость. Пеппе смотрел на него с тем же непроницаемым выражением лица. — Твой брат под наблюдением, — сказал он. — Если с ним что-то случится, тебе скажут. Телефон тебе пока не нужен. Чонгук стиснул кулаки, до боли впиваясь ногтями в ладони. Он хотел ударить этого человека, выбить из него телефон, убежать. Но он знал, что это бесполезно. Он был в их власти. Он глубоко вздохнул, стараясь успокоиться, и кивнул. — Хорошо, — сказал он, хотя внутри всё кипело. — Что дальше? — Иди за мной, — Пеппе развернулся и пошёл по коридору. — Я покажу тебе твою комнату. Чонгук двинулся следом. Каждый шаг давался ему с трудом — тело было напряжено до предела, как сжатая пружина, готовая разжаться в любой момент. Он пытался запомнить дорогу, но коридоры были слишком похожими: одинаковые двери, одинаковые бра, одинаковые картины. Он заметил, что в картинах изображались пейзажи — виноградники, горы, озёра. На одной из них он узнал озеро Комо — гладкое, серебристое, с горами на заднем плане. Картина была такой реалистичной, что казалось, он мог шагнуть в неё и оказаться там, в той идеальной тишине. Холл, в который он входил, был ослепительным. Хрустальные люстры, огромные, как облака, свисали с потолка, и их грани преломляли свет, создавая на стенах радужные блики. Мраморный пол был отполирован до зеркального блеска, и Чонгук видел в нём своё отражение — бледное, растрёпанное, чужое. Он выглядел как пятно на этом идеальном белом поле. В центре холла стояла массивная ваза из белого фарфора с голубыми узорами. Она была почти в рост человека, и Чонгук, проходя мимо, случайно задел её плечом. Ваза качнулась, и его сердце замерло на мгновение. Он схватил её одной рукой, удерживая от падения. — Осторожно, — сказал Пеппе, не оборачиваясь. — Она стоит больше, чем твоя жизнь. Чонгук поставил вазу на место и выдохнул. Он чувствовал, как дрожат его руки. — Я не хотел, — сказал он. — Просто будь аккуратнее. Они поднялись по широкой лестнице на второй этаж. Чонгук смотрел на перила из резного дуба и думал о том, сколько человек работало, чтобы создать эту красоту. И сколько из них умерло, чтобы эта красота принадлежала одному человеку. Коридор второго этажа был ещё длиннее, чем тот, по которому они только что шли. Здесь горели те же мягкие бра, и пахло дорогим деревом и сухими цветами. Чонгук чувствовал этот запах, и он вызывал в нём тошноту. Пеппе остановился у одной из дверей, вытащил ключ и открыл её. — Это твоя комната. Чонгук заглянул внутрь, и его дыхание перехватило. Комната была огромной — больше, чем его мастерская в Неаполе. В центре стояла кровать с массивным балдахином из белого шёлка, который струился вниз мягкими волнами. На стенах висели обои с едва заметным золотым узором, а у окна стоял письменный стол из красного дерева с лампой под зелёным абажуром. — Здесь есть ванная, — сказал Пеппе, указывая на дверь в углу. — Полотенца, мыло, шампунь. Завтрак в восемь, не забудь. Он вышел и закрыл дверь, оставляя Чонгука одного. Чонгук стоял посреди комнаты и не знал, что делать. Его тело гудело от усталости, голова кружилась, но он не мог двинуться с места. Он смотрел на кровать, на шкаф, на ковёр, и всё это казалось ему нереальным. Он подошёл к окну и выглянул наружу. Сад был тёмным, но он видел очертания деревьев, блеск фонтана, и за ним — чёрную гладь озера. Луна висела над горами, огромная и серебряная, и её свет отражался в воде, создавая серебряную дорожку, ведущую в никуда. Чонгук смотрел на это и чувствовал, как его душа сжимается от тоски. Он хотел домой. Он хотел в свою старую мастерскую, которая пахла маслом и железом. Чонгук хотел слышать шум машин, крики соседей, лай бродячих собак. Хотел всего того, что ненавидел ещё вчера. Он отошёл от окна и подошёл к кровати. Простыни были шёлковыми, и когда он провёл по ним рукой, они прохладно скользнули под пальцами. Он никогда не касался шёлка. Чон не знал, что он может быть таким — гладким, холодным, живым. Он сел на край кровати и почувствовал, как его тело начинает проваливаться в мягкий матрас. Это было слишком комфортно, слишком роскошно, и он ненавидел это чувство. Парень лёг, не раздеваясь, даже не сняв обувь, и уставился в потолок. Белый, с лепниной, с позолоченными узорами. Он видел, как свет люстры играет на этих узорах, создавая тени, которые двигались, как живые. Его глаза закрылись сами собой. Он не хотел спать. Он хотел оставаться настороже, готовый к любой опасности. Но тело было слишком измотано, и сон нахлынул на него, как тёмная вода. Чонгук уснул почти мгновенно.

***

Проснулся он ровно в шесть утра. Это было привычкой — просыпаться в одно и то же время, независимо от того, сколько он спал. Его тело знало, что нужно вставать, что нужно работать, что нужно бежать. Он открыл глаза и сначала не понял, где находится. Белый потолок. Свет, проникающий сквозь плотные шторы. Мягкая ткань под щекой. Никакого шума машин. Никаких криков соседей. Никакого запаха бензина. А потом память нахлынула на него, и его тело напряглось. Он сидел на кровати, резко выпрямившись, и оглядывался по сторонам, как загнанный зверь, ищущий выход. «Особняк. Дон Тео. Долг. Три миллиона». Чонгук сжал кулаки и почувствовал, как злость поднимается внутри него. Злость на себя, на свою слабость, на то, что он позволил этому случиться. Он должен был найти другой способ. Он должен был заработать деньги сам. Он должен был что-то придумать. Но он знал, что это ложь. Он не мог заработать три миллиона. Он не мог спасти Джэсона один. И этот человек, этот Дон Тео, был его единственным шансом. Он сел на край кровати и опустил голову, пряча лицо в ладонях. Он чувствовал, как внутри него всё дрожит — не от холода, а от ярости. Чонгук хотел разбить что-то, уничтожить, закричать. Но он знал, что это ничего не изменит. Он всё ещё здесь. Он всё ещё в ловушке. Чонгук встал и подошёл к шкафу. Он открыл его, и его глаза расширились. Внутри висела одежда — рубашки, футболки, брюки, даже пижама. Всё новое, с бирками, аккуратно разложено по полкам. Ткань была мягкой, дорогой, явно не из дешёвого магазина. Он провёл рукой по одной из рубашек и почувствовал её текстуру. Хлопок. Тонкий, почти невесомый. Он вытащил её и приложил к себе. Она была его размера. Внутри него что-то перевернулось. Кто-то измерил его, пока он спал? Кто-то знал, какой у него размер? Это было жутко. Это означало, что его трогали, когда он был без сознания. Это означало, что он был под наблюдением. Каждую секунду в этом доме. Чонгук захлопнул шкаф и отступил на шаг, чувствуя, как его лицо бледнеет. Ему нужно было отвлечься. Ему нужно было смыть с себя этот сон, эту грязь, это чувство чужого прикосновения. Он увидел дверь в углу комнаты и направился к ней. За дверью оказалась ванная — огромная, с белым мраморным полом, большой ванной на ножках, душевой кабиной и раковиной с золотыми кранами. Зеркало было в золочёной раме, и когда Чонгук посмотрел на себя, он увидел бледное лицо с тёмными кругами под глазами и взъерошенными волосами. Он быстро разделся, чувствуя, как его тело покрывается мурашками, и встал под душ. Вода была тёплой, мягкой, и она смывала с него пот, грязь, усталость. Он стоял под струями воды и чувствовал, как напряжение начинает отпускать его. Чон закрыл глаза и позволил себе просто быть. Быть здесь. Быть в этом моменте, когда никто не требует от него ничего, когда он может просто дышать. Он не знал, сколько простоял под душем — может, десять минут, может, полчаса. Но когда он открыл глаза, он почувствовал себя немного лучше. Он выключил воду и вышел из душа, не потрудившись надеть халат. В ванной было тепло, и он не чувствовал холода. Парень потянулся за полотенцем, но в этот момент дверь ванной открылась. В проёме стоял Пеппе. Они замерли, глядя друг на друга. Чонгук был полностью голым, мокрым, и он чувствовал, как его тело покрывается гусиной кожей — на этот раз от стыда и ярости. — Какого чёрта?! — заорал он, хватая первое, что попалось под руку — маленькое банное полотенце — и прикрываясь им. — Ты не умеешь стучать?! Пеппе смотрел на него с тем же непроницаемым выражением лица. Ни смущения, ни удивления. Просто холодный, профессиональный взгляд. — Я должен был проверить, на месте ли ты, — сказал он. — Теперь я знаю, что ты здесь. — Ты мог бы постучать! — Чонгук чувствовал, как его лицо заливается краской. Он был унижен. Он был уничтожен этим вторжением. — Я постучал, — сказал Пеппе. — Ты не ответил. — Я был в душе! Пеппе ничего не сказал. Он смотрел на Чонгука с тем же выражением лица. — Оденься, — сказал он. — И больше не ходи голым. В этом доме есть камеры. Чонгук замер. Его кровь застыла в жилах. — Камеры? — Везде, — сказал Пеппе. — Даже в ванной, если понадобится. Он повернулся и вышел, закрывая за собой дверь. Чонгук стоял, сжимая в руке полотенце, и чувствовал, как его тело начинает дрожать. Он не знал, шутит ли Пеппе или говорит правду. Но что-то ему подсказывало, что стоит прислушаться к словам охранника. Чон оделся в те самые вещи из шкафа — чёрные брюки, белую хлопковую рубашку. Он не хотел надевать их, он хотел носить свою старую одежду, которая пахла мастерской и жизнью. Но он не мог. Его старые джинсы были грязными, и он чувствовал, что они не подходят для этого места. Он посмотрел на себя в зеркало. Рубашка сидела идеально, облегая плечи и грудь. Сейчас он выглядел другим — более ухоженным, более благополучным. Но внутри он был тем же Чонгуком, тем же парнем из Неаполя, который готов был разбить этот мир на куски. Чон вышел из ванной и начал рассматривать комнату. Он не делал этого вчера — слишком уставшим и сломленным. Теперь он осматривал каждую деталь. Ковёр был мягким, толстым, с высоким ворсом. Он был кремовым, с тёмным узором, и когда Чонгук ступал на него, его ноги утопали в нём. В углу стояло кресло с высокой спинкой, обитое бархатом. Чонгук подошёл к окну. Шторы были тяжёлыми, из плотной ткани, которая поглощала свет. Он раздвинул их, и солнечный свет залил комнату. За окном был сад — аккуратный, ухоженный, с подстриженными кустами и цветниками. Ночью он выглядел иначе. Сейчас он был красивым, но Чонгук знал, что это всего лишь декорация. Он повернулся к двери и вышел в коридор. Коридор был таким же, как и вчера — длинным, с мягким светом от бра и картинами на стенах. Чонгук шёл медленно, рассматривая каждую деталь. Он заметил, что картины изображали не только пейзажи — были и портреты. Лица людей, которые смотрели на него с высоты своих золочёных рам. Он остановился у одного из портретов. Это была женщина — старая, с седыми волосами и строгим лицом. Она держала в руках книгу, и её глаза были тёмными, глубокими, как колодцы. Чонгук почувствовал, что она смотрит на него с осуждением. Он пошёл дальше, и вскоре наткнулся на прислугу. Две женщины в чёрных платьях и белых передниках стояли у одной из дверей и что-то обсуждали. Когда они увидели Чонгука, они замолчали и уставились на него. Чонгук остановился. Он чувствовал на себе их взгляды — любопытные, оценивающие, как на диковинного зверя. — Чего вы смотрите? — резко спросил он. Женщины переглянулись, а затем одна из них захихикала, прикрывая рот ладонью. — Это он? — спросила она у другой на итальянском с каким-то акцентом, из-за чего Чонгук понял только часть фраз. — Тот, которого привёз дон? — Да, — ответила другая, тоже улыбаясь. — Выглядит как злой котёнок. Миленький. Чонгук нахмурился, чувствуя, как его раздражение растёт. — Я говорю на итальянском, — сказал он. — Если вы хотите что-то сказать, говорите прямо. Женщины снова переглянулись, потом одна из них сказала: — Прости, синьор. Мы просто… Мы не ожидали, что ты такой… молодой. Чонгук стиснул зубы. — Я не ваш "синьор". Я здесь, чтобы работать. И если у вас есть что-то сказать, говорите мне в лицо. Женщины опустили глаза, и одна из них прошептала что-то, что звучало как "aggresivo". Чонгук не сразу понял, что это значило, но решил промолчать. Он развернулся и пошёл дальше, чувствуя, как его лицо горит от стыда и злости. Чонгук не привык, чтобы над ним смеялись. Он не привык быть в таком унизительном положении. Он спустился на первый этаж и оказался в огромном холле. Здесь было пусто, и он смог рассмотреть его получше. Люстры, вазы, картины — всё это было таким же вычурным, как и коридоры. Чонгук чувствовал, что красота этого места давит на него, душит его. Он не знал, куда идти, но его нос учуял запах — горячий, маслянистый, с нотками чеснока и трав. Запах еды. Он пошёл на этот запах, как слепой, который видит только свет в конце туннеля. Чонгук прошёл через холл, свернул за угол и оказался перед открытой дверью. За ней была кухня. Огромная, с мраморными столешницами, медными кастрюлями на стенах и запахом свежего хлеба. За островком стоял мужчина — тот же, которого он видел вчера вечером, когда его приводили в дом. Лука, повар, который смотрел на него с тёплой улыбкой. — Buongiorno! — сказал он, и его голос был таким же тёплым, как и его взгляд. — Ты тот самый парень из Неаполя? Чонгук замер на пороге. Он не знал, что ответить. Его разум всё ещё был занят словами женщин, их хихиканьем, их взглядами. — Вероятно, что да, — сказал он. Лука усмехнулся и вытер руки о белый фартук. — Привет, — сказал он по-итальянски с сильным акцентом. — Меня зовут Лука. Я здесь повар. А ты, я слышал, будешь реставрировать мотоциклы дона. — Я ещё не уверен, — ответил Чонгук, стараясь говорить ровно. — Но скорее всего да. Лука подошёл ближе и протянул руку. Чонгук не сразу взял её — он всё ещё был насторожен, подозрителен, готовый к подвоху. Но что-то в глазах Луки было таким открытым, таким искренним, что он не смог отказаться. Он пожал руку, и она была тёплой, живой, в отличие от всех остальных рук, которые он пожимал в этом доме. — Проходи, садись, — сказал Лука, указывая на небольшой деревянный столик у окна. — Ты, наверное, голоден. Я только что приготовил завтрак. Чонгук сел, но не расслаблялся. Он сидел на краю стула, готовый вскочить в любой момент. — Я не голоден, — сказал он, хотя его желудок предательски заурчал при виде тарелки с пастой, которую поставил перед ним Лука. — Ты врёшь, — улыбнулся Лука, садясь напротив. — Я вижу, что ты не ел уже несколько дней. Тебе нужны силы. Чонгук смотрел на пасту. Она пахла чесноком, базиликом и сыром. Его желудок снова заурчал, и он почувствовал, как слюна заполняет рот. — Я не могу, — сказал он, хотя хотел съесть всё и ещё добавки. — Почему не можешь? — Лука наклонил голову, и его глаза были полны сочувствия. — Потому что я не должен брать ничего от вас, — ответил Чонгук, его голос прозвучал резче, чем он хотел. — Я здесь не гость. Я должник. И я не хочу, чтобы вы думали, что я… что я принимаю вашу помощь. Лука посмотрел на него долгим, мягким взглядом. — Слушай, парень, — сказал он. — Я знаю, что это такое — быть в чужом месте. Я знаю, что это такое — быть в долгу. Но ты не должен бороться со всем миром. Иногда можно просто… принять что-то хорошее. Даже если это трудно. Чонгук сжал кулаки под столом. Он чувствовал, как внутри него поднимается волна злости — злости на себя, на эту ситуацию, на всех этих людей, которые пытались быть с ним добрыми. — Ты не понимаешь, — сказал он. — Ты не знаешь, что я пережил. Ты не знаешь, как я оказался здесь. Ты просто… ты не знаешь меня. Лука покачал головой, и его улыбка стала немного грустной. — Ты прав, — сказал он. — Я не знаю тебя. Но я знаю, что ты голоден. И я знаю, что даже в самые тёмные времена, даже когда всё кажется безнадёжным, один приём пищи может сделать жизнь немного лучше. Он подвинул тарелку ближе к Чонгуку. — Просто попробуй, — сказал он. — Если не понравится — я не обижусь. Чонгук смотрел на тарелку. Он чувствовал запах пасты, и его желудок снова заурчал. Он знал, что должен держаться, должен быть сильным, должен показывать, что его нельзя купить. Но голод был сильнее. Он взял вилку и начал есть. Медленно, осторожно. Потом быстрее, потому что еда была невероятно вкусной — горячей, пряной, сытной. Он чувствовал, как тепло разливается по его телу, как его желудок перестаёт урчать, как он становится чуть спокойнее. Лука смотрел на него, и его улыбка стала теплее. — Видишь? — сказал он. — Иногда даже в такой ситуации можно найти что-то хорошее. Чонгук поднял голову и хотел сказать что-то резкое, но встретился взглядом с Лукой, и слова застряли у него в горле. Что-то в этом человеке было таким… человечным. Таким тёплым. И Чонгук почувствовал, что его защита начинает давать трещины. — Спасибо, — сказал он тихо, почти неслышно. Лука улыбнулся. — Prego, — сказал он. — Всегда пожалуйста, парень. Чон отодвинул тарелку, чувствуя, как тепло от еды разливается по его телу. Он посмотрел на Луку, который стоял у плиты, что-то помешивая в кастрюле, и вдруг понял, что впервые за долгое время его желудок не болит от голода, а в голове есть хотя бы немного ясности. — Спасибо, — повторил он, вставая. — Я пойду. Лука обернулся, вытирая руки о фартук. — Куда ты пойдёшь? — спросил он, и в голосе его прозвучала искренняя забота, которая удивила Чонгука. — Тебе же ещё не дали никаких указаний, верно? Дон сказал, что ты можешь пока осматриваться. Чонгук замер. Он не ожидал, что Лука знает о его планах. Но, видимо, в этом доме все знали всё о каждом. Это было одновременно и успокаивающим, и пугающим. — Я просто посмотрю, что здесь есть, — сказал он. — Не хочу сидеть в комнате и ждать, пока кто-то скажет мне, что делать. Лука кивнул, и в его глазах мелькнуло понимание. — Тогда иди, — сказал он. — Но будь осторожен. Этот дом — лабиринт, и не все обитатели здесь такие дружелюбные, как я. Чонгук усмехнулся — впервые за всё время, что он провёл в этом месте. Усмешка была кривой, почти злой, но она была. — Я заметил, — сказал он. — Спасибо за еду. Он вышел из кухни, и дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Он стоял в коридоре, чувствуя на себе взгляд Луки, и думал о том, что ему делать дальше. Он решил изучить первый этаж. Коридор был длинным и пустым, и его шаги гулко разносились по мраморному полу. Чонгук шёл медленно, рассматривая каждую деталь — стены, обитые шёлковыми обоями с едва заметным серебристым узором, картины в золотых рамах, массивные канделябры, стоящие на резных консолях. Он остановился у одной из картин. На ней был изображён мужчина в старинном костюме, с жёстким лицом и пронизывающими глазами. Чонгук не знал, кто это был, но чувствовал, что этот человек смотрит на него с презрением, как на грязь под ногами. — Иди ты к чёрту, — прошептал он и отвернулся. Он пошёл дальше, и вскоре наткнулся на охранников. Двое мужчин в чёрных костюмах стояли у двери, ведущей, судя по всему, в какую-то комнату. Они говорили о чём-то на итальянском, и когда заметили Чонгука, замолчали и уставились на него. Один из них был высоким, худым, с острым носом и холодными голубыми глазами. Другой — коренастым, с бычьей шеей и коротко стриженными светлыми волосами. Они смотрели на Чонгука так, как смотрят на незваного гостя, который забрёл не туда. — Это новенький? — спросил высокий на итальянском, обращаясь к своему напарнику. — Да, — ответил тот, не сводя глаз с Чонгука. — Тот самый, которого привёз дон. — Выглядит как ребёнок, — усмехнулся высокий. — Слабый. Таким здесь не место. Чонгук сжал челюсти. Он понимал, что они говорят о нём, и это заставляло его кровь кипеть. Он хотел сказать что-то резкое, но остановил себя. Парень не хотел проблем. Точно не в этом доме, когда от каждого его вздоха зависит жизнь Джэсона. Он прошёл мимо них, стараясь не смотреть в их сторону, и направился дальше по коридору. Но он чувствовал на себе их взгляды, и они жгли его спину. В конце коридора он увидел двери, ведущие на улицу. Большие, дубовые, с коваными ручками. Он толкнул их, и они открылись, впуская его в сад. Он был огромным. Зелёные газоны, аккуратно подстриженные кусты, клумбы с цветами всех оттенков — от белого до глубокого фиолетового. В центре сада стоял фонтан с мраморной статуей женщины, держащей в руках кувшин, из которого текла вода. Вода была кристально чистой, и она пахла свежестью и прохладой. Чонгук стоял на гравийной дорожке и смотрел на всё это, чувствуя, как его душа сжимается от этой красоты. Он не хотел её. Она была слишком идеальной, слишком фальшивой. Чонгук сделал несколько шагов вперёд, вдыхая свежий воздух. Здесь, на улице, было легче дышать. Не было этого давящего запаха цветов и воска, не было этих стен, которые смотрели на него с осуждением. Он подошёл к фонтану и остановился, глядя на струи воды, которые искрились на солнце. Вода была холодной, и он опустил в неё руку, чувствуя, как она успокаивает его. — Эй! — раздался голос сзади. — Ты что здесь делаешь? Чонгук обернулся. К нему бежал один из охранников — тот самый, с бычьей шеей. Он подбежал к Чонгуку и схватил его за плечо, разворачивая к себе. — Ты не можешь выходить на улицу без разрешения, — сказал он грубо. — Ты что, пытаешься сбежать? Чонгук вырвался из его хватки, чувствуя, как внутри закипает злость. — Я не пытаюсь сбежать, — сказал он. — Я просто вышел подышать воздухом. — Подышать воздухом? — охранник усмехнулся. — Ты думаешь, мы такие дураки? Ты не можешь просто гулять, где тебе вздумается. Он снова схватил Чонгука, на этот раз сильнее, и начал заламывать ему руки за спину. Чонгук зашипел от боли, но не сдался. Он начал вырываться, чувствуя, как его тело покрывается потом от напряжения. — Отпусти меня! — закричал он. — Я не сбегаю! — Заткнись! — охранник дёрнул его, и Чонгук почувствовал острую боль в плече. — Отпустите его, — раздался голос позади них. Все замерли. Чонгук поднял голову и увидел Тео, который стоял на пороге дома и смотрел на них. Он был в тёмно-синем халате, наброшенном поверх пижамы, и в руке держал чашку. Его лицо было спокойным, но в глазах мелькнула сталь. — Но, дон... — начал охранник. — Я сказал, отпустите его, — повторил Тэхён, и в его голосе прозвучала такая ледяная властность, что охранник мгновенно ослабил хватку. Чонгук вырвался и отошёл на несколько шагов, потирая плечо. Его сердце бешено колотилось, дыхание сбилось, но он старался держаться прямо. Тэхён подошёл к Чонгуку и посмотрел на него с лёгким любопытством. — Всё в порядке? — спросил он, и Чонгук услышал в его голосе искреннее участие. — Да, — ответил он, стараясь не показывать, как он напуган и разозлён одновременно. — Я просто... хотел подышать воздухом. Я не собирался убегать. Тэхён кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Я знаю, — сказал он. — Ты выглядишь как человек, который держит слово. Он повернулся к охраннику, который стоял в стороне, опустив голову. — В следующий раз, когда он выйдет, не трогайте его. Он не пленник, а мой гость. — Да, дон, — тихо ответил охранник. Тэхён снова посмотрел на Чонгука. — Идём со мной, — сказал он и, не оборачиваясь, двинулся в сторону гаража. Чонгук колебался. Он не хотел идти за ним, но понимал, что у него нет выбора. Сейчас Тэхён был его хозяином, его спасителем, и он не мог отказаться. Он пошёл за ним, и они прошли через сад, мимо фонтана, к зданию гаража, которое было расположено на заднем дворе. По пути Чонгук заметил, что Тэхён достал из кармана халата длинную сигару. Она была тёмной, почти чёрной, и пахла дорогим табаком. Тэхён остановился, достал из кармана маленький серебряный портсигар, вытащил из него спичку, и закурил. Он втянул в себя дым с видимым удовольствием, затем выдохнул и посмотрел на Чонгука. — Хочешь? — спросил он, протягивая сигару. Чонгук удивлённо поднял брови. Он не ожидал такого предложения. — Я... я не курю, — сказал он, хотя это было ложью. Он курил, но только дешёвый табак, который продавался на каждом углу в Неаполе. — Врёшь, — сказал Тэхён спокойно. — Я знаю, что ты куришь. Ты пахнешь дымом, когда находишься рядом. Возьми. Он снова протянул сигару, и Чонгук, помедлив, взял её. Он поднёс к губам и втянул дым. Он был мягким, ароматным, совершенно не похожим на ту горечь, к которой он привык. Чонгук почувствовал, как никотин проникает в его кровь, и его мышцы начали расслабляться. Чон был благодарен за эту передышку. Они стояли в тишине, глядя на здание гаража. Оно было из серого камня, с высокой крышей и массивными воротами. Вокруг было тихо, слышалось только пение птиц и шум фонтана. — Почему ты помогаешь мне? — спросил Чонгук, затягиваясь и передавая сигару Тэхёну. Тэхён взял сигару, затянулся и выдохнул, глядя на небо. — Я думаю о своей работе. Моя задача трясти долги с тех, кто заслужил. Ты заслужил другого. Это не доброта, это возможность. Поэтому ты тоже должен думать о своей работе и об этой возможности. Как вернёшь долг, тогда ты будешь свободен. Чонгук нахмурился. — Но ты сказал, что оплатишь операцию брата. Это не просто работа. — Я оплатил, потому что мог, — сказал Тэхён, и его голос был ровным, бесстрастным. — Ты не должен видеть в этом никакой помощи. Это просто сделка. Ты работаешь — я плачу. Ты хорошо работаешь — я плачу хорошо. Всё. Чонгук сжал губы. Он хотел верить, что это правда, но внутри него что-то сопротивлялось. Он чувствовал, что Тэхён не говорил всей правды, но он не был готов копать глубже. — Зачем ты привёл меня сюда? — спросил он. — Я хочу показать тебе, что ты будешь делать, — сказал Тэхён, затушивая сигару и выбрасывая окурок в маленькую урну у входа в гараж. — Идём. Он открыл ворота гаража, и Чонгук зашёл внутрь, затаив дыхание. Он увидел мотоциклы. Много мотоциклов. Они стояли в два ряда, чистые, отполированные, каждый как произведение искусства. Чонгук насчитал больше пятнадцати. Все старые, винтажные, и все они выглядели так, будто их только что выпустили с завода. — Это моя коллекция, — сказал Тэхён, проходя мимо одного из мотоциклов и проводя рукой по его бензобаку. — Они нуждаются в уходе и реставрации. Ты будешь следить за ними, чтобы они всегда были в идеальном состоянии. Теперь это твоя работа. Чонгук подошёл ближе. Он увидел Ducati 916, красную, с потёртым сиденьем. Он провёл пальцем по бензобаку, чувствуя каждую царапину. — Это всё? — спросил он. — Нет, — сказал Тэхён. — Иногда я буду присылать тебе свои машины. Они должны быть в порядке, если что-то случится. Ты будешь обслуживать их, когда это нужно. Чонгук кивнул. Это не было сложной работой. Он делал это всю свою жизнь. Но когда он смотрел на эти мотоциклы, он чувствовал, что они были не просто железом. Они были частью жизни Тэхёна, его страстью, и он доверял Чонгуку заботиться о них. — Я справлюсь, — сказал он. Тэхён посмотрел на него. — Я знаю, — сказал он. — Поэтому ты здесь. Он развернулся и пошёл к выходу. — Можешь начать сегодня, — сказал он через плечо, — Всё, что тебе нужно, есть здесь. Если что-то понадобится конкретное, сообщи мне. Я хочу, чтобы Ducati была готова через неделю. — Она будет готова, — ответил Чонгук, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. Тэхён остановился у двери и обернулся. — Хорошо, — сказал он. — Я жду результатов. Он вышел из гаража, и Чонгук остался один. Он стоял среди мотоциклов и чувствовал запах масла, резины и металла. Он был дома. Здесь, в этом странном месте, было что-то, что принадлежало ему. И он знал, что он готов сделать всё, чтобы остаться здесь и быть полезным. Но его мысли всё равно возвращались к Джэсону. Его брат был жив. Он был в безопасности. И Чонгук был готов бороться, чтобы сохранить это спокойствие. Он подошёл к Ducati и начал осматривать её, чувствуя, как его пальцы касаются каждой детали. Он был в своей стихии. И он знал, что этот дом теперь — его поле битвы. Он медленно обошёл каждый мотоцикл в коллекции Тэхёна, касаясь их рукой, словно здороваясь с новыми знакомыми. Первый мотоцикл был старым Triumph — британская классика, с обтекаемыми формами и хромированными деталями. Чонгук заметил, что на бензобаке была небольшая вмятина, и он мысленно отметил это, планируя, как будет её исправлять. Вторым был Moto Guzzi — итальянский красавец с двигателем V-образной конфигурации и характерным для этой марки продольным расположением двигателя. Чонгук знал, что это непростая машина, и он почувствовал лёгкое волнение, предвкушая работу с ней. Третьим был старый Harley-Davidson — тяжёлый, массивный, с высоким рулём и кожаным сиденьем. Чонгук улыбнулся, вспомнив, что когда-то мечтал о таком мотоцикле. Но сейчас он понимал, что это было не его. Он был слишком быстрым для такой махины. Он продолжил обход. Бензобаки, колёса, двигатели — каждый мотоцикл был уникальным, и каждый требовал своего подхода. Чонгук изучал их, запоминая каждую деталь, каждую царапину, каждый болт. Он чувствовал, как его руки чешутся взять инструменты и начать работать. Чонгук подошёл к стене, где на крючках висели ключи и гаечные ключи, и провёл рукой по каждому из них. Инструменты были в идеальном состоянии — чистые, отполированные, с удобными рукоятками. В углу стоял подъёмник, который мог поднять любой мотоцикл до уровня глаз. Чонгук проверил его — всё работало. Он вернулся к Ducati и сел на пол, глядя на неё снизу вверх. Красный бензобак, спортивные формы, тонкие спицы колёс. Это была легенда. И Чонгук знал, что именно с ней он начнёт свою работу в этом доме. Он взял гаечный ключ и начал снимать сиденье. Болты легко поддались — кто-то явно уже работал с мотоциклом раньше. Чонгук снял сиденье и положил его на верстак, затем осмотрел раму. Она была в хорошем состоянии, но требовала лёгкой очистки и смазки. Затем он начал осматривать двигатель. Он снял кожух и внимательно изучил систему охлаждения. Всё выглядело исправным, но Чонгук заметил, что масло в системе было тёмным и густым — его давно не меняли. Он сделал пометку в голове: «Заменить масло, почистить фильтр, проверить систему охлаждения». Чон начал работать, и время пролетело незаметно. Его руки двигались автоматически, выполняя привычные движения, а мысли были заняты только мотоциклом. Он чувствовал, как его тело расслабляется, как исчезает напряжение, которое преследовало его с тех пор, как он переступил порог этого дома. Стук в дверь вывел его из транса. Чонгук поднял голову и увидел Луку, который стоял на пороге с подносом в руках. — Я уже начал думать, что ты умер от голода, — сказал Лука с улыбкой. — Ты пропустил обед. Дон сказал, что я должен принести тебе еду сюда. Чонгук уставился на него. Он не заметил, как прошло время, и не почувствовал голода, пока Лука не напомнил ему. — Я… спасибо, — сказал он, вставая и вытирая руки о грязную тряпку. Лука поставил поднос на верстак и начал раскладывать тарелки. На них была паста с морепродуктами, тёплый хлеб и овощной салат. Запах заставил желудок Чонгука громко заурчать. — Садись, — сказал Лука, указывая на низкий табурет рядом с верстаком. — Я тоже поем с тобой, если ты не против. Чонгук кивнул, садясь и чувствуя, как его тело наливается теплом от внимания Луки. Он взял вилку и начал есть, и еда была такой же вкусной, как и утром. — Почему ты это делаешь? — спросил он, жуя. — Что делаю? — переспросил Лука, садясь напротив и пододвигая к себе тарелку. — Почему ты так добр ко мне? — Чонгук поднял на него глаза. — Я не твой друг. Я даже сам не знаю кто я здесь. Лука улыбнулся, и в его улыбке была какая-то печальная ирония. — Я помню себя в твоём возрасте, — сказал он. — Я тоже был здесь новеньким, и никто не был ко мне добр. Люди здесь холодные, они не доверяют новым. И я знаю, что иногда достаточно одного доброго слова, чтобы человек не сломался. Чонгук нахмурился. Он не привык к такой откровенности, и это настораживало его. — Сколько тебе лет? — спросил он. — Двадцать семь, — ответил Лука. — А тебе? — Двадцать два. — Мы почти ровесники, — рассмеялся Лука. — Но теперь я чувствую себя стариком. Чонгук усмехнулся. Он не знал, почему, но ему стало легче от того, что Лука был близок ему по возрасту. Это делало его более понятным. — Как ты здесь оказался? — спросил он, и в его голосе прозвучало искреннее любопытство. Лука на мгновение замолчал, и Чонгук заметил, как его лицо омрачилось. — Это долгая история, — сказал он. — Но, короче, я попал сюда совсем молодым. Моя семья задолжала деньги Тео, и я пошёл работать на него, чтобы закрыть долг. Сначала я тоже чувствовал себя как в клетке. — Как ты выжил? — спросил Чонгук, чувствуя, что его глаза открываются всё шире от удивления. — Я просто делал свою работу, — сказал Лука. — И старался не думать о том, что здесь происходит. Это было трудно, но я понял, что дон уважает тех, кто работает честно. Он ценит лояльность. И когда я выучился, он оставил меня здесь. Чонгук задумался. Его ситуация казалась ему уникальной, но теперь он понимал, что такие же люди были повсюду в этом доме. — Он хорошо к тебе относится? — спросил он. — По-своему, — сказал Лука. — Он не говорит о своих чувствах, но я знаю, что он меня уважает. Чонгук кивнул. Его взгляд упал на Ducati, которая стояла на подъёмнике. — Он сказал мне, что у меня есть неделя, чтобы отреставрировать её, — сказал он. — Ты справишься, — Лука улыбнулся. — Не зря это поручили именно тебе. Они поели ещё несколько минут, болтая о пустяках. Чонгук узнал, что Лука любит итальянскую классическую музыку и часто слушает её на кухне. Он также узнал, что Лука не женат и не имеет детей, потому что его жизнь была полностью занята работой. — Когда-нибудь я уеду отсюда, — сказал Лука, задумчиво глядя в окно. — Но пока я здесь, я стараюсь находить в этом доме хорошее. Это помогает. Чонгук чувствовал, как его защита начинает давать трещины. Лука был человеком, который понимал его, и это было невероятно утешительно. — Спасибо тебе, — сказал он, когда Лука начал собирать посуду. — За еду… и за разговор. — Не за что, — ответил Лука с улыбкой. — Если тебе понадобится кто-то, с кем можно поговорить, ты всегда знаешь, где меня найти. Он вышел из гаража, и Чонгук остался один. Он смотрел на дверь, которая закрылась за ним, и чувствовал, как его сердце становится чуточку теплее. Он вернулся к Ducati и продолжил работу. Чонгук вытер двигатель, проверил свечи зажигания, снял карбюраторы и осмотрел их на наличие загрязнений. Его руки двигались уверенно, и он чувствовал, что полностью сосредоточен на задаче. Прошло ещё несколько часов. Чонгук уже начал собирать мотоцикл обратно, когда дверь гаража с грохотом открылась. Он поднял голову и увидел на пороге одного из охранников — того самого, с бычьей шеей, который хотел наказать его утром. — Ты, — сказал он, злобно глядя на Чонгука. — Что ты делаешь? — Работаю, — ответил Чонгук, не отрываясь от дела. — А ты что делаешь? — Я проверяю, чем ты занимаешься, — сказал охранник, подходя ближе. — Я слышал, что ты просто сидишь здесь и ничего не делаешь. Чонгук отложил инструмент и поднялся. — Я работаю, — повторил он. — Если хочешь, можешь посмотреть. Охранник усмехнулся. — Ты думаешь, что ты здесь главный? Как бы не так. Мы все следим за тобой. Не пытайся сбежать, идиот, и выполняй свою работу. — Я не пытался сбежать, — сказал Чонгук, и его голос стал твёрже. — Просто вышел подышать воздухом. И если ты не понял, Дон Тео сказал, что я могу это делать. Охранник сделал шаг вперёд, и в его глазах мелькнула злоба. — Ты думаешь, что ты умнее всех? — сказал он. — Запомни, новенький: ты никто. Ты — должник. И я могу тебя уничтожить в любой момент. Чонгук выпрямился и посмотрел ему прямо в глаза. Он не был высоким, но сейчас он чувствовал, как внутри него поднимается волна гнева, которая давала ему силу. — Ты прав, я должник, — сказал он, и его голос был холодным, как лёд. — Но я работаю на Дона Тео. Как и все в этом доме. Если ты хочешь спорить со мной, иди к нему и скажи ему, что я плохо работаю. Но когда ты будешь выглядеть дураком, потому что он знает, как я работаю, не приходи ко мне за сочувствием. Охранник замер, и Чонгук увидел, как его лицо побледнело. — Ты угрожаешь мне? — спросил он. — Нет, — ответил Чонгук. — Я просто говорю тебе правду. Если ты думаешь, что сможешь меня запугать, ты ошибаешься. Охранник постоял несколько секунд, затем развернулся и вышел из гаража, хлопнув дверью. Чонгук выдохнул и понял, что его руки дрожат. Он сел на табурет и спрятал лицо в ладонях. «Я только что устроил скандал с охраной, — думал он. — Отлично, Чонгук, теперь тебя убьют». Но он знал, что не мог просто стоять и молчать, когда его унижали. Он был не таким человеком. Через несколько минут дверь гаража снова открылась. Чонгук поднял голову и увидел Тэхёна. Он вошёл в гараж, его лицо было спокойным, как у человека, который знает всё, что происходит в его доме. — Я слышал, у тебя был разговор с охраной, — сказал он, останавливаясь в центре гаража. — Да, — ответил Чонгук, вставая. — Они хотели меня запугать. Я просто ответил им. Тэхён кивнул, и Чонгук заметил на его губах лёгкую улыбку. — Ты не боишься их, — сказал он. — Это хорошо. Но ты должен знать, что они будут пытаться тебя провоцировать. — Я справлюсь, — сказал Чонгук. — Я знаю, — ответил Тэхён. — Я уже поговорил с ними. Они больше не будут тебя беспокоить. Чонгук удивлённо поднял брови. — Ты встал на мою защиту? — Я защищаю свою инвестицию, — сказал Тэхён, и его голос был сухим. — Если ты будешь отвлекаться на конфликты, ты не сможешь работать так, как нужно. Чонгук кивнул, и внутри него разлилось странное тепло. Он не знал, почему, но тот факт, что Тэхён вмешался, был неожиданным и даже приятным. Тэхён осмотрел мотоцикл и указал на него рукой. — Хорошо выглядит, — сказал он. — Ты быстро работаешь. — Я не люблю затягивать, — ответил Чонгук. — Это хорошо, — сказал Тэхён. — Продолжай в том же духе. Он развернулся и вышел из гаража. Чонгук стоял, глядя на него, и чувствовал, как его дыхание становится спокойнее. «Может быть, этот дом не такой уж и страшный, — подумал он. — Может быть, здесь можно жить, если знать, как». Он вернулся к Ducati, но его мысли уже были далеко. Сегодня он понял, что у него может появиться друг в этом доме — Лука. И он понял, что даже Тэхён, несмотря на свою холодность, мог быть союзником. Время летело быстро. Когда Чонгук закончил основную работу, он посмотрел на часы на стене. Было уже почти семь вечера. Он устал, его руки болели, но внутри он чувствовал удовлетворение. Чон убрал инструменты и вышел из гаража. Вечерний воздух был прохладным, и он почувствовал, как ветер касается его лица. Чонгук направился к дому, но на полпути остановился и посмотрел на небо. Оно было тёмно-синим, почти чёрным, и звёзды начали появляться одна за другой. «Джэсон, — подумал он. — Я сделаю всё, чтобы ты был в безопасности. Обещаю». Он вошёл в дом и поднялся к себе в комнату, чувствуя, как его тело гудит от усталости. Каждый мускул ныл после долгого дня, проведённого за работой, но внутри было странное спокойствие — то самое, которое приходит, когда ты делаешь то, что умеешь лучше всего. Он закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, закрывая глаза. В комнате было тихо. Только лёгкий шум ветра за окном и где-то далеко — едва слышный звон посуды, доносившийся снизу. Чонгук медленно разделся, снимая с себя одежду, которая за день пропиталась маслом и потом. Он стянул рубашку через голову и бросил её на спинку стула, затем снял брюки. Всё тело было напряжено, но в этом напряжении чувствовалось удовлетворение — он сделал сегодня больше, чем планировал. Он вошёл в ванную и включил душ. Вода была тёплой, почти горячей, и она окутала его тело мягкими струями. Чонгук стоял под душем, глядя на мраморную стену, и чувствовал, как грязь и усталость смываются с него. Мысль о том, что он работает с мотоциклами, наполняла его чем-то, что он не мог объяснить. Это было не счастье, но что-то близкое к нему — чувство, что он занят делом, которое имеет смысл. Он закрыл глаза и позволил тёплой воде течь по его лицу, смывая масло и пот. В голове проносились образы: Ducati, которую он разбирал, инструменты, которые он изучал, запах гаража, который успокаивал его, как ничего другое. Он чувствовал себя почти как дома. Но когда он открыл глаза и увидел своё отражение в зеркале, он замер. Он увидел себя — бледного, с тёмными кругами под глазами, но при этом почему-то спокойного. Он не ожидал увидеть это спокойствие. Он должен был быть злым, раздражённым, напряжённым. Он был в этом доме всего день, и почему-то ему казалось, что он начинает привыкать. Эта мысль ударила его, как пощёчина. Он выключил воду и вышел из душа, дрожа от холода, хотя в ванной было тепло. Он натянул полотенце и подошёл к зеркалу, вглядываясь в своё лицо. — Ты с ума сошёл, — прошептал он сам себе. — Ты здесь не для того, чтобы привыкать. Ты здесь, чтобы закрыть долг и уйти. Ты должен ненавидеть этот дом. Ты должен хотеть убежать. Но внутри него не было ненависти. Было только усталое спокойствие, которое пугало его больше всего. Чонгук сжал кулаки, до боли впиваясь ногтями в ладони, и почувствовал, как злость начинает подниматься в нём. «Ты не можешь позволить себе расслабиться, — думал он, одеваясь в мягкую домашнюю футболку и удобные брюки, которые нашёл в шкафу. — Если ты привыкнешь, ты перестанешь бороться. А если ты перестанешь бороться, ты проиграешь». Он вышел из комнаты и спустился вниз. Его шаги были тяжёлыми, и он чувствовал, как его настроение ухудшается с каждым шагом. Он ненавидел это чувство — чувство, что он начинает принимать этот дом. Он должен был быть в ярости. Он должен был ненавидеть каждого, кто здесь жил. Но когда он вошёл на кухню и увидел Луку, стоявшего у плиты, его гнев дрогнул. — Привет, — сказал Лука, оборачиваясь. — Я думал, ты уже спишь. Ты выглядишь уставшим. Чонгук сел на табурет у стойки и скрестил руки. — Я не хочу спать, — сказал он, и его голос прозвучал резче, чем он хотел. — Я хочу понять, что я здесь делаю. Лука отложил ложку и повернулся к нему. — Я понимаю, что ты чувствуешь, — сказал он. — Это нормально. Первые дни здесь самые трудные. — Нет, ты не понимаешь, — сказал Чонгук, и его голос дрогнул. — Ты не понимаешь, что я чувствую, когда я сплю в удобной кровати и ем вкусную еду. Я не должен этого делать. Мой брат лежит в больнице, а я здесь... привыкаю к этому удобству. Лука подошёл ближе и сел напротив него. — Ты думаешь, что ты должен страдать? — спросил он. — Я должен быть там, с ним, — сказал Чонгук, чувствуя, как его глаза начинают гореть. — А я здесь, ем твою пасту и пытаюсь привыкнуть к этой проклятой роскоши. Как я могу быть таким эгоистом? Лука смотрел на него долгую секунду, и Чонгук увидел в его глазах сочувствие. — Ты не эгоист, — сказал он. — Ты спасаешь своего брата. И если ты не будешь заботиться о себе, ты не сможешь заботиться о нём. Чонгук хотел возразить, но слова застряли у него в горле. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. — Я не хочу привыкать к этому, — прошептал он. — Я хочу, чтобы всё было как раньше. Даже если это было тяжело. — Я понимаю, — сказал Лука. — Но ты должен знать, что иногда принять помощь — это не слабость. Это сила. Чонгук открыл глаза и посмотрел на Луку. В его глазах была искренняя забота, и Чонгук вдруг понял, что этот человек действительно хочет помочь ему. — Спасибо, — сказал он тихо. — Я просто... я не знаю, как быть здесь. — Ты научишься, — сказал Лука. — И если тебе нужен друг, я здесь. Чонгук хотел сказать что-то ещё, но в этот момент на кухню вошёл Тэхён. Он был одет в тёмно-синий костюм, и в руке держал бокал с вином. — Лука, — сказал он, не глядя на Чонгука. — Ужин готов? — Да, дон, — ответил Лука, вставая. — Я сейчас подам. — Хорошо, — сказал Тэхён, и его взгляд упал на Чонгука. — Ты пойдешь со мной. Чонгук нахмурился, но послушно поднялся и пошёл за Тэхёном. Они прошли через холл в столовую, где уже был накрыт стол на две персоны. Тэхён сел во главе стола, а Чонгук — напротив него. — Как прошёл твой день? — спросил Тэхён, когда Лука поставил перед ними тарелки с пастой. — Хорошо, — ответил Чонгук, не поднимая глаз. — Я почти закончил Ducati. Думаю день или два и все будет готово. — Отлично, — сказал Тэхён. — Ты хорошо поработал. Он сделал глоток вина и посмотрел на Чонгука. — Завтра я уезжаю в офис в Риме. Мне нужно решить несколько вопросов. Ты останешься здесь, в доме. Твоя работа — мотоциклы. Если тебе что-то понадобится, обратись к Луке или Пеппе. Чонгук кивнул, чувствуя, как внутри него поднимается любопытство. — Это всё? — спросил он. — Да, просто продолжай работать над мотоциклами, — сказал Тэхён. — Я хочу, чтобы ты сделал их как можно быстрее. — Я сделаю, — ответил Чонгук. Тэхён посмотрел на него долгим взглядом, и Чонгук заметил, как его лицо на мгновение смягчилось. — Ты сегодня хорошо справился с охраной, — сказал он. — Это правильно. Здесь ты должен показывать, что ты не слабак. Чонгук удивлённо поднял брови. — Ты думаешь, что я сделал правильно? — Да, — ответил Тэхён. — Ты защищал себя. И это то, чему я учу своих людей. Чонгук почувствовал, как внутри него растёт странное чувство гордости. Он не хотел признавать это, но он нуждался в этом признании. — Спасибо, — сказал он тихо. — Не за что, — ответил Тэхён. — Ты заслужил это. Они поужинали в тишине, и это была та тишина, которая не давила, а успокаивала. Чонгук ел и думал о том, что происходит. Он начинал привыкать к этому дому, и это пугало его. Когда ужин закончился, Тэхён встал и сказал: — Тебе нужно отдыхать. Чонгук тоже встал и направился к выходу из столовой. — Чонгук, — сказал Тэхён. Чонгук обернулся. — Ты сделал правильный выбор, когда согласился остаться, — сказал Тэхён. — Я тебе не враг. Это самое главное. Так твой брат будет в безопасности. Чонгук стоял, глядя на него, и чувствовал, как его сердце сжимается от эмоций. Он хотел сказать что-то, но слова не шли. — Спасибо, — только и смог вымолвить он. Он повернулся и вышел из столовой, поднимаясь по лестнице в свою комнату. Когда он вошёл в свою комнату, он закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной. Весь день, вся эта неделя — всё казалось ему сном, сном, из которого он не мог проснуться. Он устал, его тело гудело, но внутри было странное тепло — тепло от того, что он сделал правильный выбор. Чонгук подошёл к окну и посмотрел на озеро. Вечерняя тишина окутывала особняк, и он чувствовал, как спокойствие разливается по его телу. Он лёг на кровать и закрыл глаза. Сон пришёл быстро, унося его в мир, где не было долгов, не было страха, был только он и его брат.