Метка на двоих

Часть первая. Уэльс. Рон и Драко. Пожар, который не могли потушить. Дорога заняла три часа. Драко не помнил, как добрался. Всё, что он помнил — это стук собственного сердца, когда он подошёл к двери старого дома тёти Мюриэль, и запах мокрой земли, смешанный с дымом камина. Он постучал. Тишина. Потом шаги. Дверь открылась. Рон стоял на пороге — небритый, в старой футболке, с красными глазами человека, который не спал несколько ночей. Он выглядел так, будто его выжали, как лимон, и оставили сушиться на солнце. — Как ты меня нашёл? — спросил он. Голос был хриплым, сломанным. — Джинни сказала, — ответил Драко. — Она знала, что ты здесь. Она сказала, что ты всегда приезжаешь сюда, когда тебе плохо. Рон усмехнулся — горько, без радости. — Она всегда знала. Даже когда я не хотел, чтобы кто-то знал. — Рон, — Драко шагнул вперёд. — Нам нужно поговорить. — О чём? О том, как я ушёл, потому что не мог больше прятаться? Или о том, как ты сказал, что не можешь разрушить свою семью? — О том, что я был дураком, — сказал Драко. — Я был дураком, Рон. Я боялся. Я боялся потерять тебя, боялся потерять Скорпиуса, боялся, что Астория возненавидит меня. Я боялся, что мой отец отвернётся от меня. Но я был неправ. Во всём. Рон смотрел на него. Его глаза блестели. — Что изменилось? — Мой отец знает, — сказал Драко. — Джинни рассказала ему. И он... он не отвернулся. Ему трудно. Ему противна мысль, что его сын гей. Он сказал это прямо. Но он не отвернулся. Он сказал, что принимает меня. Что я всегда буду его сыном, даже если ему трудно это принять. Рон замер. Его рот приоткрылся. — Твой отец... знает? — Да. И он сказал, что я должен быть с тобой. Что я должен перестать прятаться. И я хочу, Рон. Я хочу быть с тобой. Я хочу поговорить с Асторией. Я скажу ей правду. Всю. Что я не любил её по-настоящему. Что я люблю тебя. Что я готов потерять всё, но не тебя. Рон стоял неподвижно. А потом он сделал шаг. Второй. Третий. И обнял Драко. Крепко, как будто боялся, что тот исчезнет. — Ты дурак, — прошептал он. — Ты самый большой дурак, которого я знаю. — Я знаю, — ответил Драко, уткнувшись лицом в его плечо. — Я знаю. Рон отстранился первым. Его дыхание было сбивчивым, глаза горели — тем же огнём, что и в тот вечер в Министерстве, когда они впервые поцеловались. Он схватил Драко за запястье — грубо, требовательно — и потянул за собой в дом. — Иди сюда, — сказал он. — Я покажу тебе, как я скучал. Драко позволил себя вести. Его сердце колотилось где-то в горле, когда Рон толкнул его на старую кровать — скрипучую, с продавленным матрасом, пахнущую пылью и лавандой. Он упал на спину, глядя на Рона снизу вверх. Тот навис над ним, тяжело дыша, и начал расстёгивать его мантию. — Знаешь, что я делал эти два дня без тебя? — спросил Рон, стягивая с него рубашку. — Я лежал на этой кровати и вспоминал, как ты пахнешь. Сандал и что-то ещё — я не мог понять чем, пока не открыл старый шкаф. Там стоял твой одеколон. Ты оставил его здесь, когда приезжал в прошлый раз. Я нюхал его, как наркоман, и дрочил, думая о том, как ты выглядишь, когда кончаешь. Драко почувствовал, как по его телу пробежал электрический ток. Рон никогда не говорил так откровенно. Это было новое, опасное, затягивающее. — Я всегда так выгляжу, — сказал Драко, и его голос сел. — Глаза закатываются, руки впиваются в простыни, и я кричу твоё имя. — Тогда покажи мне, — Рон рывком стянул с него брюки, открывая бледные ноги, дрожащие от холода и возбуждения. — Я хочу это видеть. Я хочу слышать. Он опустился на колени между ног Драко и взял его член в рот. Не плавно, не нежно — грубо, жадно, вбирая его до самого основания. Его язык работал быстро, жёстко, обводя головку, касаясь чувствительной уздечки. Драко выгнулся дугой, вцепившись в рыжие волосы, и застонал — низко, с хрипотцой. — Ты... ты сводишь меня с ума, — выдохнул он. Рон поднял голову, облизнул губы и усмехнулся — темно, опасно, как в тот вечер в Министерстве, когда всё началось. — Я хочу войти в тебя. Я хочу чувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня. — Тогда делай, — Драко обхватил его ногами за талию, притягивая ближе. — Я готов. Рон смазал пальцы маслом — тем самым, которое всегда лежало у Драко в кармане. Не спрашивая, не готовя — он знал его тело так же хорошо, как своё. Он коснулся ануса Драко, чувствуя, как мышцы напрягаются, как тот задерживает дыхание. — Скажи мне, — потребовал Рон. — Скажи, что ты хочешь. — Я хочу, — выдохнул Драко. — Я хочу тебя. Всю школьную жизнь я хотел тебя. Рон вошёл — медленно, но решительно. Драко вцепился в его плечи, чувствуя, как его анал растягивается, как это — правильно. Он ждал этого момента две бесконечные ночи, и теперь всё было на своих местах. Рон двигался ритмично, глубоко, меняя угол, касаясь той точки внутри, от которой у Драко темнело в глазах. Он не торопился — он хотел наслаждаться каждым движением, каждым звуком, который вырывался у Драко. — Ты так красиво выглядишь, — прошептал Рон, сжимая его бёдра сильнее. — Особенно когда я внутри тебя. — Не останавливайся... — Драко прикусил губу, когда мир начал расплываться. — Пожалуйста. Рон ускорился, и вскоре они кончили вместе. Драко — громко, с хриплым стоном, в котором было всё: облегчение, боль, надежда. Рон — тихо, уткнувшись лицом в шею Драко, вбирая его запах. Они лежали неподвижно, ощущая, как дыхание выравнивается, как тела остывают. Рон первым нарушил молчание. — Знаешь, я до сих пор не понимаю, — сказал он, не глядя на Драко. — Почему Джинни выбрала твоего отца. Он старше, он был врагом, он... Малфой. Но она выглядит по твоим словам в сегодняшнем письме такой счастливой. Я никогда не видел её счастливой, даже когда мы выиграли Кубок, даже когда они встречались с Гарри... Драко не знал, что ответить. Он сам не до конца понимал, что происходит между его отцом и этой рыжей девчонкой. Но он чувствовал, что это не просто «страсть» или «игра». Это было что-то большее, что-то, чему он не мог дать названия. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Но она сделала его человеком. Это я могу сказать точно. Рон притянул его ближе, прижал к себе, укрывая его своим телом. — Я всё равно не понимаю, — пробормотал он, пряча лицо в волосах Драко. — Но я больше не хочу думать о них. О том, кто с кем спит и почему. Я хочу думать о тебе. О нас. О том, что мы теперь вместе. Драко улыбнулся в темноте и поцеловал его в уста. Часть вторая. Лондон. Гарри и Гермиона. Жестокость без любви. В их квартире пахло воском и потом. Гермиона лежала на кровати — обнажённая, с приоткрытыми глазами, с напряжённым телом, готовым к тому, что последует. Кляп во рту не давал ей улыбнуться, но её глаза смеялись — тем особым, хищным смехом, который появлялся у неё только в такие моменты. Она ждала. Она всегда ждала. Гарри стоял над ней, сжимая в руке плеть. Чёрную, с кожаными полосами. Он смотрел на неё с той смесью желания и злости, которая появлялась у него каждый раз, когда он чувствовал, что теряет контроль. — Ты была плохой девочкой, — сказал он. — Ты не должна была смеяться над ним. Она не могла ответить, но её глаза сузились — насмешливо, вызовом. Она знала, что делает. Она всегда знала, как его завести. Он ударил её плетью. Не сильно — достаточно, чтобы оставить красный след на её бедре. Она вздрогнула и застонала сквозь кляп. Он ударил снова — по груди, по животу, по внутренней стороне бедра. Её тело извивалось под ударами, и её стоны становились всё громче — смесь боли и наслаждения. Гарри отбросил плеть и встал над ней, глядя на её набухший клитор, который уже начал пульсировать от возбуждения. Он знал, что ей нравится. Он знал всё о её теле. — Я хочу, чтобы ты молила меня, — сказал он. Она промычала что-то сквозь кляп — неразборчиво, но он знал этот звук. Она хотела этого. Она всегда хотела этого. Он взял помпу — резиновую колбу с прозрачным цилиндром. Натянул её на её клитор, плотно обхватывая его. Включил механизм. Она вскрикнула, когда вакуум начал работать — медленно, методично, втягивая её плоть в прозрачный цилиндр. Она не знала, как это работало — магия или магловская технология. Ей было всё равно. Она чувствовала только то, как кровь приливает к её половым губам, как они набухают, как клитор увеличивается в размерах, становясь чувствительным до боли. — Ты выглядишь красиво, — сказал Гарри, глядя на то, как её органы вздуваются в прозрачной колбе. — Ты видишь? Ты вся — моя. Она застонала, когда он сжал помпу в руке, заставляя её чувствовать каждое движение. Он ждал, пока она не начнёт умолять. Пока слёзы не выступят на её глазах. — Пожалуйста, — она попыталась сказать сквозь кляп, но вышло только мычание. Гарри снял помпу. Её клитор был огромным, набухшим, красным, пульсирующим от притока крови. Он наклонился и провёл языком по нему — один раз, два, три. Гермиона закричала — не от боли, от стимуляции, которая была в три раза сильнее обычного. Он продолжал лизать её, пока она не начала биться в конвульсиях, пока её крики не перешли в бессвязный вой. Гарри сорвал кляп с её рта, и она выдохнула: — Да... да, Гарри... ещё... Он улыбнулся — не нежно, а хищно — и вошёл в неё грубо и крайне резко. Она вскрикнула от смеси боли и наслаждения. Её тело было мокрым, дрожащим, готовым к этому. Он двигался быстро, сильно, достигая кульминации и снова начиная. — Гарри... — простонала она. — Ещё. Она кончила снова, и ещё раз, и ещё, пока её голос не охрип, а тело не перестало подчиняться. Он кончил в её влагалище, уткнувшись лицом в её плечо, и они замерли — мокрые, уставшие, опустошённые. Когда всё закончилось, они лежали в тишине. Никто не обнимал друг друга. Никто не говорил нежных слов. Гермиона смотрела в потолок, а Гарри лежал на спине, глядя в пустоту. Гарри первым нарушил молчание. — Надо было оставить тебя с кляпом. Ты меньше говоришь. — Ты не оставишь, — ответила она, и в голосе была ленивая уверенность. — Ты любишь, когда я говорю. Особенно когда прошу тебя кончить. Он усмехнулся, но в усмешке не было тепла. — Рон, наверное, уже счастлив с Малфоем, — сказала Гермиона в потолок. — И мне похуй. Я никогда не любила его. Ты знаешь это. — Знаю, — ответил Гарри. — Я тоже никогда не любил Джинни. Она была просто... удобной. — Мы заслуживаем друг друга, — сказала Гермиона. — Да, — согласился Гарри. — Мы заслуживаем друг друга. Он не поцеловал её на ночь. Она не протянула руку. Так было всегда — физически близко, но внутри — пустота. Они лежали на разных сторонах кровати, как два человека, которые знают друг друга слишком хорошо, чтобы притворяться. Гермиона повернулась на бок, закрыла глаза. Гарри смотрел на неё и чувствовал только усталость. Никакой любви. Никакой злости. Ничего. Как будто он уже десять лет лежит с ней в одной постели и не помнит, зачем это делает. Он просто отвернулся и закрыл глаза. Часть третья. Пентхаус Люциуса. Джинни и Люциус. Последний ритуал. Они сидели на полу. В центре круга, начерченного серебряной пыльцой. Свечи чёрные — те самые, которые дышали вместо того, чтобы гореть. Джинни смотрела на Люциуса, и её сердце билось ровно, без страха. Второй раз. Последний раз. — Ты готова? — спросил он. — Я всегда готова с тобой, — ответила она. Он взял её руки в свои. Сосредоточился. Его магия потекла в неё — не как раньше, резко и болезненно, а мягко, как тёплая вода. Она чувствовала, как он проникает в её сознание, как он касается каждого уголка её души, вытаскивая осколки Реддла. Она видела его — Тома, стоящего в тени, улыбающегося. Но этот Том был бледнее, слабее. Не настоящий. Осколок. Отголосок. — Убирайся, — прошептал Люциус. — Убирайся из её головы. Она больше не твоя. Он впустил свою магию — всю, до последней капли. Она была тёплой, как солнечный свет. И она выжигала темноту. Джинни чувствовала, как осколки Реддла отпадают один за другим, как они тают под этим теплом. Её тело дрожало, но она не боялась. Она знала: он не даст ей упасть. — Почти, — прошептал он. — Ещё немного. Она закрыла глаза. И увидела свет — чистый, белый, как рассвет. И поняла: это конец. Реддл больше не вернётся. Он ушёл. Навсегда. Она открыла глаза. Они были полны слёз — счастливых, чистых. — Это конец? — спросила она. — Да, — ответил он. — Это конец. Ты свободна. Она упала в его объятия, уткнувшись лицом в его плечо. Он обнял её, прижал к себе, укрыл от всего мира. И они сидели так, в тишине, чувствуя, как их сердца бьются в одном ритме. За окном вставало солнце. Лондон просыпался — шумный, магловский, равнодушный. Но им было всё равно. Они были друг у друга. И это было главное. Часть четвёртая. Джинни и Люциус. Новое утро. Они проснулись, когда солнце уже стояло высоко. Джинни лежала на его груди, чувствуя, как его пальцы перебирают её волосы. Она улыбнулась, не открывая глаз. — Ты не спишь? — спросила она. — Я никогда не сплю, когда ты рядом, — ответил он. — Я боюсь пропустить что-то важное. — Теперь мы можем жить, — сказала она. — Без ритуалов. Без Реддла. Просто жить. — Да, — ответил он. — Теперь мы можем жить. Она подняла голову и посмотрела на него. В его серых глазах было тепло — то тепло, которое она искала всю жизнь. И она поняла: всё было не зря. Каждая ночь, каждый ритуал, каждая минута страха и боли привели её сюда — в его объятия, в этот момент, в эту жизнь. — Я люблю тебя, — сказала она. — Я тоже, — ответил он. — Я тоже, Джинни Уизли. Конец четвёртой главы.