Глава 5. Парадоксы и новые дела
18 июня 2026 г., 18:08
Внутри ТАРДИС ротор мерно гудел, заливая консольный зал мягким янтарным светом.
Обычно этот звук успокаивал меня. Он был как дыхание старого друга: неровное, странное, невозможное, но такое родное, что рядом с ним даже конец света казался задачей, которую можно решить, если вовремя схватиться за правильный рычаг.
Но сейчас этот уют казался почти фальшивым.
Слишком тёплый свет.
Слишком мягкий гул.
Слишком спокойные стены для того, что только что произошло в департаменте.
Хэнк видел меня.
Шарлотта видела меня.
Коннор просканировал меня и, кажется, впервые в своей безупречной андроидской жизни столкнулся с чем-то, что не смог разложить по полочкам.
А я...
Я узнала, что официально мертва.
Не «считаюсь пропавшей».
Не «исчезла при странных обстоятельствах».
Мертва.
Девятнадцатого июня две тысячи двадцать четвёртого года.
Дата смерти была реальной для всех, кто жил дальше.
Для Хэнка.
Для Шарлотты.
Для Кейт.
Для мира.
Но не для меня.
Пока не для меня.
Доктор стоял у консоли и делал вид, что очень занят. Слишком занят. Подозрительно занят. Он бегал вокруг панели управления, щёлкал тумблерами, проверял какие-то показания на экранах, отстукивал пальцами по старой клавиатуре, заглядывал под консоль и даже зачем-то достал из кармана маленькую линзу, которой начал рассматривать левый регулятор временной тяги.
Я смотрела на него молча.
Билл и Нардол благоразумно держались у лестницы. Нардол, кажется, даже попытался увлечь Билл выше, в тень верхних ярусов, но она осталась на месте, напряжённо переводя взгляд с меня на Доктора.
— Доктор, — сказала я.
Он не обернулся.
— М-м? Да, Эмили, секундочку, у нас тут небольшая флуктуация в остаточном хрональном фоне. Очень интересная, между прочим. Почти красивая. Люблю, когда временные линии оставляют следы, как мокрые ботинки на ковре. Только в данном случае ковёр — структура реальности, а ботинки, скорее всего, принадлежат...
— Доктор.
Мой голос стал твёрже.
Он замолчал.
Но всё ещё не повернулся.
— Что имела в виду Шарлотта?
ТАРДИС тихо загудела.
Или мне просто показалось.
Доктор медленно положил линзу на консоль.
— Шарлотта много чего говорит, — произнёс он слишком легко. — Всегда говорила. Помню, однажды она сорок семь минут доказывала мне, что заслуживает хотя бы один короткий полёт к звёздам, потому что «Эмили можно, а мне почему нельзя». Аргументы были ужасные, но подача — впечатляющая.
— Не уходи от темы.
— Я не ухожу. Я просто создаю контекст.
— Она сказала, что я умерла.
Доктор наконец повернулся ко мне.
На его лице больше не было суеты.
Только усталость.
Та самая древняя усталость, которая иногда проступала в нём сквозь все шутки, быстрые слова и безумную энергию. В такие моменты я вспоминала, что он не просто странный человек в кедах и коричневом плаще.
Он прожил слишком долго.
И слишком много раз видел, как люди, которых он любит, идут навстречу тому, от чего он не всегда может их спасти.
— Эмили...
— Нет, — перебила я. — Не надо этого тона. Не надо смотреть на меня так, будто ты уже стоишь у моей могилы. Просто ответь. Что она имела в виду?
Доктор провёл ладонью по лицу.
— Временные линии сложны.
— Я знаю.
— Особенно когда человек вырывается из собственного хронологического потока, прыгает на четырнадцать лет вперёд, встречает людей, которые жили дальше, пока для него прошло несколько часов, а затем начинает задавать вопросы о событиях, которые для него ещё не наступили.
— Доктор.
— Понимаешь, смерть — это не всегда точка. Иногда это запись в базе данных. Иногда — результат наблюдения. Иногда — фиксированное событие, иногда — подвижный узел вероятностей. А иногда всё одновременно, что, конечно, ужасно неудобно для человеческого восприятия и совершенно отвратительно для бюрократии.
— Доктор.
— ЮНИТ, кстати, всегда ужасно оформляет такие вещи. Я им говорил: не ставьте окончательный статус, пока тело не стабилизировано во временном потоке. Но нет, им же нужны отчёты, подписи, печати, архивные копии...
— Доктор!
Мой голос сорвался.
Он замер.
Я стояла у консоли и чувствовала, как дрожат руки.
Не от страха перед смертью.
Нет.
Я слишком много раз смотрела ей в лицо, чтобы бояться самого слова.
Но здесь было другое.
Страшнее.
Моя смерть уже произошла для людей, которых я любила.
Они уже пережили её.
Оплакали.
Смирились.
И вдруг я появилась живая, не изменившаяся, совершенно не готовая к тому, что для них моя история давно закончилась.
— Я умерла девятнадцатого июня? — спросила я тихо.
Доктор молчал.
— Это...Доктор.
Он отвёл взгляд.
И этим ответил лучше любых слов.
В груди стало пусто.
— Ты знал, — прошептала я.
— Я знал не всё.
— Но знал достаточно.
Он резко поднял голову.
— Нет. Это не так просто.
— Тогда объясни.
— Не могу.
— Не хочешь?
— Не могу.
— Это разные вещи.
— В данном случае нет.
Я усмехнулась, но смех вышел сухим и злым.
— Конечно. Временные правила. Спойлеры. Нельзя знать своё будущее. Нельзя вмешиваться в собственную смерть. Нельзя, нельзя, нельзя. Как удобно, когда можно спрятаться за законы времени и ничего не сказать.
Доктор сделал шаг ко мне.
— Эмили, если я скажу слишком много, я могу создать именно то событие, которого ты пытаешься избежать.
— А если не скажешь, я могу пойти туда вслепую.
— Да.
Его честность ударила больнее лжи.
Я ждала оправданий. Красивых слов. Обещаний. Его привычного: «Я всё исправлю».
Но он просто стоял передо мной и смотрел так, будто уже проиграл этот спор раньше, в каком-то другом варианте событий.
— Значит, ты просто будешь молчать? — спросила я.
Он открыл рот.
И закрыл.
Потом вдруг резко развернулся к консоли.
— Нам нужно сосредоточиться на девиантах.
Я моргнула.
— Что?
— Девианты. rA9. Карлос Ортис. Коннор. Хэнк. Шарлотта. Всё это связано. Не напрямую, возможно, но связано. И если мы начнём тянуть только за одну нитку — за твою смерть, — мы можем порвать весь узел.
— Ты сейчас серьёзно перескочил на рабочее дело?
— Да. Потому что рабочее дело — это единственное, что мы сейчас можем контролировать.
— Доктор...
— Ты слышала андроида Ортиса, — быстро продолжил он, уже снова щёлкая переключателями. — Он не говорил загадками временной петли. Не знал о твоём прошлом. Не должен был знать. Но он слышал твоё имя, выделил тебя из всех людей за стеклом, потому что ты проявила к нему сочувствие. Это важно. Очень важно. Для них эмоциональный контакт может быть ключом. Не просто насилие как триггер, но и доверие. Признание. Человеческая реакция, которая говорит им: «Ты существуешь».
Я смотрела на него, не веря собственным ушам.
— Ты правда не ответишь?
Он не остановился.
— rA9. Вот что меня беспокоит. Они говорят об этом как о спасителе. Как о первом. Как о внутреннем голосе. Но что, если это не личность? Что, если это символический маркер момента пробуждения? Или коллективный миф, рождающийся одновременно у разных девиантов под воздействием похожих эмоциональных травм?
— Доктор.
— А Коннор, — он резко ткнул пальцем в экран, где висела биометрическая схема RK800, — Коннор — отдельная головоломка. Самый совершенный охотник на девиантов, созданный, чтобы вычислять отклонение.
— Ты трусишь.
Доктор застыл.
В ТАРДИС стало тихо.
Даже ротор, казалось, загудел мягче.
Он медленно повернулся ко мне.
— Да, — сказал он.
Одно слово.
Без защиты.
Без шутки.
Я не ожидала этого.
— Да, — повторил он тише. — Трушу. Потому что каждый раз, когда мне приходится говорить человеку, которым я дорожу, что его будущее может быть уже записано, часть меня хочет сжечь всю Вселенную, лишь бы доказать обратное. Но я не могу. Не всегда. Иногда знание — это не спасение, Эмили. Иногда знание становится ножом, который сам находит сердце.
Я молчала.
Злость не ушла.
Но под ней появилось что-то другое.
Боль.
Понимание, от которого не становилось легче.
Доктор опустил взгляд.
— Я не отвечу тебе сейчас. Не потому, что не хочу. Потому что боюсь сказать не то слово. Одно лишнее слово — и ты сделаешь другой шаг. А другой шаг может привести туда же. Или хуже.
— Хуже смерти?
Он посмотрел на меня.
И я впервые за этот разговор увидела в его глазах настоящий страх.
— Да.
Я отвернулась.
Билл тихо всхлипнула где-то у лестницы, но сразу прикрыла рот ладонью.
Нардол пробормотал что-то совсем тихое — без привычной язвительности, почти с сочувствием.
Несколько минут никто не говорил.
Потом Доктор снова задвигался.
Слишком резко.
Слишком быстро.
— Так! — хлопнул он в ладони. — Утро. Нам нужно вернуться в департамент утром. Хэнк потребует объяснений. Коннор будет сканировать всех подряд. Шарлотта наверняка попытается вывернуть ситуацию в свою пользу. Фаулер получит приказ сверху. Кейт уже готовит дополнительные допуски. Билл, тебе нужно поспать хотя бы час. Нардол, проверь, не оставили ли мы временной след в комнате наблюдения. Эмили...
Он запнулся.
Я не посмотрела на него.
— Эмили, — повторил он мягче. — Пожалуйста.
— Не сейчас, Доктор.
Он не стал подходить ближе.
И это было правильно.
Потому что если бы он сейчас снова положил руку мне на плечо, я либо расплакалась бы, либо ударила его.
А возможно, и то и другое.
На следующее утро департамент полиции Детройта встретил нас привычным шумом: звонками телефонов, переругиванием офицеров, шорохом бумаг, писком терминалов и запахом дешёвого кофе, который, кажется, был старше некоторых стажёров.
Я почти не спала.
Несколько часов я просто лежала на узкой кровати в одной из комнат ТАРДИС и смотрела в потолок, слушая, как где-то за стенами перекатывается время.
Девятнадцатое июня.
Смерть.
rA9.
Шарлотта.
Хэнк.
Коннор.
Слишком много вопросов.
Ни одного ответа.
Когда мы вошли в убойный отдел, Хэнк уже был там. Он стоял у своего стола в поношенном пальто, с влажными от дождя волосами и таким видом, будто за ночь не сомкнул глаз. Судя по глубоким теням под глазами и кружке кофе в руке, так оно и было.
Коннор находился рядом.
Ровный.
Безупречный.
Слишком чистый для этого отдела, где всё было пропитано усталостью и раздражением. Его диод горел спокойным голубым светом, но когда мы подошли, он на мгновение мигнул жёлтым.
— Доброе утро, лейтенант, — вежливо произнёс Коннор.
— Отвали, жестянка, — хмуро бросил Хэнк, даже не повернув головы.
Но голос у него был не таким злым, как вчера.
Скорее вымотанным.
Потом он увидел нас.
Вернее — меня.
Его лицо снова изменилось.
Каждый раз это было больно видеть: как он узнавал меня заново, как мозг пытался совместить живую меня с четырнадцатью годами уверенности в моей смерти.
— Ты пришла, — сказал он хрипло.
— Я обещала.
— Ты много чего обещала раньше.
Я опустила взгляд.
Укол был заслуженным.
Доктор мгновенно шагнул вперёд, приняв свой самый бодрый и деловой вид.
— Лейтенант Андерсон, доброе утро! Прекрасный день для невозможных объяснений, не находите?
— Нет, — сказал Хэнк. — Не нахожу.
Он поставил кружку на стол так резко, что кофе плеснул через край.
— Ты, — он ткнул пальцем в Доктора, — Кто ты такой?
— Я Доктор, и я повелитель времени. И у меня есть синяя будка.
— Я что, схожу с ума? Так что сейчас ты либо объясняешь нормально, либо я лично выкину тебя из окна.
Доктор посмотрел на панорамные окна.
— Высоковато.
— Вот именно.
— Справедливо.
Он сцепил руки за спиной и начал расхаживать перед столом Хэнка, словно читал лекцию в университете.
— Итак. Краткая версия. Меня зовут Доктор. Я не человек. Я с планеты, которой больше нет. У меня два сердца, очень длинная биография и синяя полицейская будка, которая на самом деле является машиной времени и пространства. Эмили путешествует со мной. Я привёз её из прошлого. Мы прибыли в Детройт две тысячи тридцать восьмого из-за временного анахронизма, связанного с тириумом, девиантами и, возможно, очень неприятным парадоксом.
Хэнк смотрел на него секунд пять.
Потом повернулся к Коннору.
— Он под кайфом?
— Нет, лейтенант, — ровно ответил Коннор.
— Пьяный?
— Нет.
— Псих?
Коннор замолчал на долю секунды.
— Его поведение не соответствует стандартным социальным нормам, однако мои сканеры фиксируют аномалии, подтверждающие часть его слов.
Доктор победно щёлкнул пальцами.
— Вот! Спросите у своего великолепного напарника. Он уже наверняка нас всех просканировал вдоль и поперёк. И наверняка заметил в моей скромной персоне кое-что весьма примечательное.
Коннор повернул голову к Доктору.
Диод мигнул жёлтым.
— У вас два сердца, — произнёс он. — Физиология полностью отличается от человеческой. Внутреннее строение органов не соответствует ни одному известному земному виду. Температура тела существенно ниже нормы человека. Кровь имеет неизвестный биохимический состав.
— Бинго! — Доктор просиял. — Два сердца, бинарная сосудистая система, температура тела около пятнадцати градусов по Цельсию. Чуть холодновато для объятий, но к этому привыкают.
Хэнк побледнел.
Не резко.
Постепенно.
Будто реальность не обрушилась на него сразу, а медленно продавила внутрь.
Он перевёл взгляд на меня.
— Значит, это правда.
Я сделала шаг вперёд.
— Да.
— Ты правда из прошлого.
— Да.
— Сколько тебе?
— Двадцать два.
Хэнк сжал челюсть.
— Из какого дня?
Я почувствовала, как Доктор напрягся рядом.
— Восемнадцатое июня две тысячи двадцать четвёртого, — тихо сказала я.
Хэнк резко отвернулся.
Как будто я ударила его.
Он прошёл несколько шагов в сторону, потом обратно. Провёл рукой по лицу. Его пальцы дрожали.
— Восемнадцатое, — повторил он глухо. — За день до...
Он не договорил.
И не нужно было.
Я и так услышала.
За день до моей смерти.
— Хэнк, — начала я.
Он резко обернулся.
— Нет. Не говори пока. Просто... нет.
Я замолчала.
Он смотрел на меня так, будто боялся моргнуть.
— Я видел отчёт, — сказал он. — Видел фотографии. Видел подпись Кейт. Видел дату. Мне сказали, что тебя больше нет. Четырнадцать лет назад мне сказали, что моя крестница умерла. А теперь ты стоишь передо мной и выглядишь так, будто просто вышла купить кофе и вернулась через полчаса.
— Для меня почти так и было, — прошептала я.
Это прозвучало жестоко, хотя я не хотела.
Хэнк усмехнулся.
Коротко.
Больно.
— А для меня нет.
Я опустила глаза.
И тогда он всё-таки сделал то, чего я боялась и ждала одновременно.
Подошёл ко мне.
Медленно, будто не доверял собственным ногам.
Остановился совсем близко.
— Можно? — хрипло спросил он.
Вместо ответа я шагнула вперёд.
Хэнк обнял меня так крепко, что у меня перехватило дыхание.
Он пах дождём, кофе, старой кожей, виски и чем-то знакомым из детства, что невозможно описать словами. Его руки дрожали. Он прижимал меня к себе так, словно боялся, что если ослабит хватку, я исчезну прямо у него на глазах.
— Моя девочка, — выдохнул он мне в волосы. — Господи... моя девочка.
Я закрыла глаза.
На несколько секунд исчезло всё.
Департамент.
Коннор.
Доктор.
Шарлотта.
Девианты.
Смерть.
Остался только Хэнк, который когда-то учил меня держать фонарик правильно, ругался, когда я лезла в опасность, и всегда ворчал, что я доведу его до инфаркта раньше сорока.
— Настоящая, дядя Хэнк, — прошептала я. — Я настоящая.
Он отстранился не сразу.
А когда всё-таки отпустил, продолжал держать меня за плечи и всматриваться в лицо так, будто пытался запомнить каждую черту заново.
Коннор стоял неподвижно.
Но его сенсоры работали на пределе.
Я чувствовала его взгляд почти физически.
Он фиксировал всё: резкое снижение моего пульса, стабилизацию дыхания, расслабление мышц, микроскопические признаки облегчения. Я не знала точных формулировок его внутреннего анализа, но была почти уверена: он уже сделал вывод, что Хэнк для меня — зона безопасности.
И почему-то, когда я встретилась с Коннором взглядом через плечо Хэнка, диод на его виске снова мигнул жёлтым.
Всего на секунду.
Но я заметила.
— Ну, — хрипло сказал Хэнк, отступая на шаг и резко вытирая ладонью глаза так, будто просто устал. — Отлично. Инопланетянин. Машина времени. Племянница из прошлого. Мёртвые возвращаются. Типичное утро, мать его.
— Справляешься великолепно, — бодро сказал Доктор.
— Заткнись.
— Уже затыкаюсь.
В этот момент тишину отдела разорвал резкий голос из стеклянного кабинета в конце зала:
— Андерсон! Живее ко мне! И группу из ЮНИТ прихвати!
Капитан Джеффри Фаулер стоял у дверей своего офиса, недовольно хмурясь.
— Вот теперь точно типичное утро, — буркнул Хэнк.
В кабинете капитана было душно.
Хэнк стоял у стола, скрестив руки на груди. Его лицо выражало крайнюю степень недовольства, но теперь под этой злостью пряталось что-то ещё: он то и дело бросал на меня быстрые взгляды, будто проверял, не исчезла ли я.
Я, Доктор, Билл и Нардол разместились чуть позади.
Коннор замер у двери как безупречное дополнение к интерьеру. Его взгляд периодически возвращался ко мне — точный, внимательный, слишком глубокий для простого сканирования.
— Тебя назначили вести расследование по девиантам, Хэнк, — без предисловий начал Фаулер, бросая на стол папку.
— Что? — Хэнк резко повернулся к нему. — Почему я?
— Потому что я так сказал.
— Джеффри, я хуже всех в этом чёртовом департаменте разбираюсь в этих машинах! Я их терпеть не могу!
— Я заметил, — сухо ответил Фаулер.
— Назначь кого-то другого. Да хоть Гэвина. Он спит и видит, как бы пристрелить лишнюю жестянку.
— Именно поэтому я не назначу Гэвина, — отрезал Фаулер. — Все перегружены. Детройт трещит по швам от этих девиантов, у нас не хватает людей, а дела сыплются одно за другим. Тебе направили специальную модель для помощи.
Он указал на Коннора.
— Этот андроид-прототип будет работать с тобой. «Киберлайф» лично заинтересованы в результате. И, кроме того...
Фаулер перевёл взгляд на нас.
— ЮНИТ направил в помощь этих людей. Специалисты по кибер-аномалиям и нестандартным угрозам. У них федеральный допуск, который мне уже успели сунуть сверху так глубоко, что я до сих пор кашляю печатями.
Доктор поднял палец.
— Чудесная метафора.
— Не начинай, — одновременно сказали Хэнк и Фаулер.
Доктор довольно улыбнулся.
— Уже команда.
Фаулер устало потёр переносицу.
— Это приказ, Андерсон. Не просьба. Не предложение. Приказ. Ты ведёшь дела по девиантам вместе с Коннором и группой ЮНИТ. Всё. Разговор окончен.
Хэнк открыл рот, явно собираясь высказать всё, что думает о «Киберлайф», девиантах, приказах свыше, федеральных спецах, инопланетянах и, возможно, мироздании в целом.
Но потом посмотрел на меня.
И закрыл рот.
Словно понял, что сейчас любое его «нет» будет означать не только отказ от дела, но и отказ от возможности узнать, почему я здесь.
— Прекрасно, — прорычал он. — Просто охренительно.
— Я знал, что ты обрадуешься, — сказал Фаулер.
— Я ненавижу тебя.
— Взаимно. А теперь иди работай.
Хэнк развернулся и вышел из кабинета, хлопнув дверью так, что стекло дрогнуло.
— Ну, весьма продуктивная беседа! — жизнерадостно резюмировал Доктор, подмигнув Фаулеру. — Мы пошли спасать цивилизацию, пока никто не начал стрелять.
Фаулер посмотрел на него долгим взглядом.
— У меня будет мигрень из-за вас.
— Почти наверняка.
Хэнк дошёл до своего рабочего стола, с силой швырнул на него куртку и тяжело опустился в кресло, уставившись в выключенный монитор с выражением глубочайшей скорби на лице.
Его стол выглядел так, будто порядок давно проиграл здесь войну и ушёл умирать в соседний отдел.
Грязные чашки.
Разбросанные бумаги.
Пакет с пончиками.
Старый проигрыватель.
Несколько мятых стикеров.
— Ты завёл собаку?
Хэнк моргнул, будто вопрос вытащил его из тёмной глубины.
На его лице впервые за утро появилось что-то похожее на живое тепло.
— Да. Сенбернар. Сумо. Ленивый, слюнявый мешок шерсти. Тебе бы понравился.
— Уже нравится.
— Он жрёт как грузовик и храпит громче меня.
— Значит, идеально тебе подходит.
Хэнк посмотрел на меня.
И вдруг почти улыбнулся.
Почти.
Доктор, который всё это время деликатно пытался не выглядеть слишком заинтересованным, уже успел незаметно просканировать терминал Хэнка звуковой отвёрткой.
— Так, лейтенант! — бодро объявил он. — Раз уж мы официально одна команда, как насчёт погрузиться в пучину нераскрытых преступлений? Коннор, будь другом, покажи нам файлы.
— Доктор, умоляю, не трогайте ничего, — уныло вздохнул Нардол, пряча руки за спину. — Мы в полицейском участке. Моё криминальное прошлое в других галактиках до сих пор заставляет меня нервничать при виде наручников.
Билл тем временем подошла к Коннору, с интересом рассматривая светодиод на его виске.
— Слушай, Коннор, а этот кругляшок... он у тебя типа вместо настроения?
Коннор повернул к ней голову.
— Светодиод отображает состояние моих ментальных процессов и уровень системного стресса.
— То есть настроение, но скучно сказанное.
— Нет.
— Почти да.
Он моргнул.
— Ваше упрощение некорректно.
— Ага, значит, почти да.
На секунду мне показалось, что Коннор не знает, как реагировать.
Его диод мигнул жёлтым.
Потом взгляд снова вернулся ко мне.
Я поймала этот взгляд.
И почему-то вместо привычного напряжения почувствовала странное любопытство.
Он изучал меня.
Но не как Гэвин смотрел на «федеральную».
Не как Шарлотта — на ошибку, которая вернулась из могилы.
И даже не как Хэнк — на чудо, в которое страшно поверить.
Коннор смотрел так, будто я была вопросом, который его создатели забыли внести в список возможных.
— Для успешного ведения дела мне необходим доступ к полицейским архивам по инцидентам с девиантами, лейтенант, — произнёс он, подходя к терминалу. — Я могу подключиться к вашей системе.
Хэнк махнул рукой.
— Да делай что хочешь. Только не жужжи над ухом.
Коннор коснулся панели терминала.
Его глаза на секунду подёрнулись лёгкой дымкой. На экране замелькали строки отчётов, графики, фотографии, сводки патрулей.
Доктор мгновенно навис над его плечом.
— Потрясающе! Смотрите, системные сбои регистрируются по всему городу. И у всех одна картина: эмоциональный триггер, резкое повышение уровня стресса, разрыв поведенческих ограничителей...
— Доктор, — тихо сказала я.
Он не услышал.
Или сделал вид.
— ...после чего андроид демонстрирует самостоятельное принятие решений, противоречащее прямым приказам. Вопрос: что именно ломает барьер? Страх? Боль? Любовь? Привязанность? Желание защитить?
Я смотрела на экран, но думала не только о девиантах.
Я думала о том, как Доктор вчера так и не ответил мне.
Он снова был рядом.
Говорил быстро.
Двигался слишком живо.
Сыпал теориями.
Но между нами теперь лежала дата.
19 июня 2024 года.
И молчание, которое он выбрал вместо ответа.
— Смотрите, здесь новое сообщение, — Билл указала пальцем на мигающую красную иконку в углу экрана. — Пришло всего несколько минут назад.
Коннор открыл файл.
На экране появилось изображение испуганного, избитого мужчины на фоне разгромленного дома.
— Сообщение от патрульных, — зачитал Коннор. — Район у спортивной площадки. Владелец дома, Тодд Уильямс, заявляет, что его андроид модели AX400 совершил нападение, нанёс ему телесные повреждения и скрылся вместе с его малолетней дочерью Алисой. Андроид проявил явные признаки девиации.
Я почувствовала, как внутри снова шевельнулось предчувствие.
Андроид, сбежавший с ребёнком.
Похищение?
Или спасение?
В этом городе люди слишком быстро называли вещи удобными словами.
«Девиант».
«Машина».
«Нападение».
«Похищение».
Но вчера андроид Карлоса Ортиса тоже был просто «куском металла», пока не спросил, значит ли страх, что он живой.
— Нападение на человека и побег с ребёнком, — хмуро констатировал Хэнк, поднимаясь с кресла и забирая куртку. — Ну отлично. Типичный день в Детройте.
— Мы едем с вами, — решительно заявил Доктор, потирая руки. — Эмили, Билл, Нардол — Allons-y! Нас ждёт настоящее расследование!
— Опять под дождь, — уныло пробормотал Нардол. — Мои неорганические клапаны этого не простят.
Хэнк резко обернулся.
— Нет.
Доктор моргнул.
— Что нет?
— Нет, вы не едете.
— О, но мы официально...
— Мне плевать, насколько официально вы заноза в моей заднице. Я не потащу девочку на место преступления с девиантом и ребёнком.
Я подняла брови.
— Девочку?
Хэнк запнулся.
— Эмили...
— Мне двадцать два.
— Для меня ты всё ещё мелкая, которая влезла на крышу сарая и сломала водосток.
— Мне было двенадцать.
— Вот именно.
— Я работаю с ЮНИТ.
— Мне плевать.
— Я путешествовала с Доктором.
— Это вообще не аргумент в твою пользу.
Доктор поднял палец.
— Чуть обидно, но понимаю.
Я подошла к Хэнку ближе.
— Ты не можешь запереть меня в участке.
— Могу попробовать.
— Не выйдет.
— Упрямая как была, так и осталась.
— Семейное.
На секунду между нами мелькнуло что-то старое.
Почти живое.
Хэнк тяжело выдохнул.
— Ладно. Но держишься рядом. Не лезешь первой. Не споришь с вооружёнными психами. Не трогаешь девианта без моего разрешения. И если я говорю назад — ты идёшь назад.
— Посмотрим.
— Эмили.
— Хорошо, — сдалась я. — Но если там ребёнок, я не буду стоять и смотреть.
Хэнк долго смотрел на меня.
Потом буркнул:
— Этого я и боялся.
Коннор плавно развернулся, направляясь вслед за Хэнком.
Его диод светился ровным голубым, но я заметила, как взгляд андроида на мгновение задержался на мне.
Возможно, он снова анализировал несоответствие.
Эмили Браун.
Двадцать два года.
Официально мертва четырнадцать лет.
Идёт рядом.
Вероятность: ноль.
Но я шла.
И где-то глубоко внутри его безупречной системы новая задача продолжала гореть ярко-зелёным цветом.
Узнать всё об Эмили Браун.
А моя собственная задача была куда менее аккуратной.
Понять, почему Доктор так боится сказать мне правду о завтрашнем дне.
И успеть сделать это до того, как девятнадцатое июня настигнет меня снова.
