Детройт за пределами времени

Дождь барабанил по крыше старого автомобиля Хэнка с упорством заезженной пластинки. Этот звук проникал под кожу, оседая внутри тупой, монотонной тревогой. Неоновые вывески Детройта тонули в плотной водяной взвеси, превращаясь в размытые акварельные пятна — ядовито-синие, грязно-розовые, бледно-зелёные. Небо окончательно почернело — солнце скрылось за горизонтом, оставив город во власти искусственного света, холода и сырости. В салоне пахло мокрой тканью, дешёвым освежителем воздуха с запахом хвои и тем едва уловимым, стерильным запахом пластика и тепла, который исходил от Коннора. После погони за Карой и Алисой в машине почти никто не говорил. Тишина была тяжёлой, осязаемой, словно грозовое облако, запертое в тесном пространстве. Хэнк вёл молча, с такой силой сжимая руль, что костяшки его крупных пальцев побелели. Доктор, сидевший рядом с ним на переднем сиденье, впервые за долгое время не пытался разобрать приборную панель или трогать магнитолу своей звуковой отвёрткой. Он только смотрел в боковое окно, подперев подбородок рукой и непрерывно постукивая пальцами по колену. По этому слишком размеренному, дробному движению я понимала: его мысли несутся куда быстрее, чем колёса машины по скользкой, залитой водой дороге. Ему тоже было тяжело. Я видела это по резкой складке у его губ. Билл сидела рядом со мной на заднем сиденье, укрывшись глубоким капюшоном куртки. Она время от времени бросала на меня осторожные, полные сочувствия взгляды, но не решалась нарушить молчание. Нардол тихо сопел у другого окна, недовольно кутаясь в длинный шарф и изредка бормоча что-то невнятное про «ужасный климат этих отсталых планет». Коннор сидел с другой стороны от меня. Ровно. Неподвижно. С руками, аккуратно сложенными на коленях. Но теперь его неподвижность уже не казалась мне пустой или бездушной. После того, как мы едва не потеряли беглых андроидов у забора. После безумного бега через автостраду, где машины неслись на полной скорости. После того, как я в отчаянии схватила его за руку, заставляя остановиться, — всё в нём стало восприниматься иначе. Раньше эта мёртвая статичность напоминала мне выключенный механизм, послушно ожидающий следующей команды от своего создателя. Теперь же я видела в ней человека, который изо всех сил, на пределе внутренних ресурсов старается не выдавать, что внутри него прямо сейчас что-то ломается, перестраивается и происходит. Я украдкой посмотрела на его правую руку. На его запястье. Ту самую руку, за которую я держалась у трассы, пытаясь удержать от прыжка в бездну. На синтетической коже давно не осталось никаких видимых следов моих пальцев, но я всё равно физически помнила, как сильно сжимала его холодную кисть. Как легко он мог вырваться в любой момент — его сила превосходила человеческую в разы. И то, как он не вырвался. Как подчинился моему отчаянному жесту. Коннор не повернул головы. Его взгляд оставался направленным строго вперёд, на лобовое стекло, по которому струилась вода. Но его голос прозвучал неожиданно чётко: — Повреждений нет. Я вздрогнула от неожиданности, вырванная из собственных мыслей. — Что? — На моём запястье, — спокойно и детально уточнил он. — Вы смотрели на него в течение четырёх целых и двух десятых секунды. Вероятная причина вашего внимания — подсознательное чувство вины из-за избыточной силы захвата во время инцидента у трассы. Мои сенсоры не зафиксировали структурных деформаций. Повреждений нет. Я устало прикрыла глаза рукам, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Коннор. Он мгновенно замолчал. Светодиод на его виске несколько раз тревожно мигнул жёлтым, отражаясь на стекле автомобиля. — Я снова озвучил наблюдение, которое могло оказаться для вас неприятным или несвоевременным. — Немного, — тихо вздохнула я. — Принято. В дальнейшем я постараюсь предварительно запрашивать, требуется ли вам мой аналитический комментарий. Я повернулась и посмотрела на него. На его идеально симметричное лицо, на мокрые пряди волос, прилипшие ко лбу. Он говорил это абсолютно серьёзно. Не шутил. Не пытался казаться вежливым или милым. Он просто вносил программную правку в свою текущую модель общения со мной. Перестраивал алгоритмы под мои чувства. И почему-то именно эта его неуклюжая, чисто машинная попытка позаботиться о моих границах задела сильнее, чем если бы он сказал что-то тёплое, привычно человеческое. — Спасибо, — тихо сказала я, чувствуя, как внутри что-то дрогнуло. Коннор медленно повернул голову. Его карие глаза встретились с моими. — За что? — За то, что ты стараешься. Пауза. Очень короткая. Но уже какая-то знакомая, интимная. В этой паузе его процессор явно обрабатывал данные, для которых у него не было готовых шаблонов. Его диод снова мигнул жёлтым — один раз, второй — и снова вернулся к ровному, успокаивающему голубому цвету. — Это повышает общую эффективность нашего взаимодействия. Я едва заметно улыбнулась кончиками губ. — Конечно. Эффективность. Как же иначе. Билл рядом со мной тихо кашлянула в кулак, явно пытаясь скрыть тёплую улыбку. Хэнк в зеркале заднего вида бросил на нас быстрый, колючий взгляд и тут же раздражённо отвернулся к дороге. — Только мне в этой колымаге романтических разговоров с холодильником не хватало, — проворчал он, крепче перехватывая руль. — Ещё и под таким дождём. — Это был не романтический разговор, лейтенант, — ровно и аргументированно ответил Коннор. — Вот и отлично. Рад слышать. — Кроме того, я не являюсь бытовым прибором для охлаждения продуктов. Моя модель разработана для выполнения... Доктор всё-таки не выдержал, прервал Коннора и громко фыркнул, качая головой. Хэнк картинно закатил глаза к потолку машины. — Господи, дай мне сил дожить до пенсии и не пристрелить вас всех. Я снова отвернулась к окну, но слабая улыбка сама собой осталась на моих губах. Правда, ненадолго. Потому что серый город за стеклом быстро напомнил, где и в каком времени мы находимся. Скользкие, разбитые дороги Детройта. Ржавые, покосившиеся ограждения. Редкие прохожие, ссутулившись, укрывались под дырявыми навесами закрытых магазинов. И андроиды. Они стояли на автобусных остановках прямо под проливным дождём, без зонтов, без тёплой одежды, с пустыми руками и одинаково ровными, тускло-голубыми диодами на висках. Они не ёжились от пронизывающего ветра. Не пытались спрятаться. Не ругали погоду. Они просто ждали. Но теперь, после всего, что я увидела за эти дни, мне казалось: может быть, кто-то из них тоже мёрзнет внутри своего пластикового тела? Может быть, они просто не знают, что имеют право сделать шаг в сторону и уйти под крышу? Мы остановились у придорожного ларька быстрого питания Гэри. Место выглядело уныло и грязно даже по меркам этого неблагополучного района: облезлый фургончик, заляпанный старым жиром, тусклая, подрагивающая лампочка над прилавком и одинокий пластиковый зонт над мокрым, покосившимся столиком. Над железным грилем клубился густой белый пар, смешиваясь с падающими каплями дождя и резким запахом жареного дешёвого лука. — Перерыв, — глухо заявил Хэнк, с трудом выбираясь из машины и поправляя тяжёлое кожаное пальто. — У нас новое сообщение из департамента может поступить в любую секунду, — заметил Коннор, приоткрыв свою дверь. — Мы теряем драгоценное время. — Вот когда поступит, тогда и поедем. А сейчас я хочу жрать. И мне плевать на твоё драгоценное время. Хэнк с силой захлопнул дверь и, даже не посмотрев по сторонам, пошёл напролом через оживлённую дорогу. — Хэнк! — крикнула я, распахивая заднюю дверь. Но было слишком поздно. Он шёл напролом, сунув руки в карманы, прямо под пеленой дождя, лавируя между несущимися машинами. Раздался пронзительный, режущий уши визг тормозов. Один из внедорожников едва не зацепил подол его пальто, обдав лейтенанта целой тучей грязных брызг из лужи. Водитель яростно, затяжно нажал на клаксон, выкрикивая ругательства из приоткрытого окна. Хэнк лишь вяло махнул рукой в ответ, даже не повернув головы в его сторону. Я застыла у открытой двери автомобиля, чувствуя, как сердце уходит в пятки. — Он что, совсем с ума сошёл?.. — Склонность к деструктивному и самоповреждающему поведению, — тихо, почти интимно произнёс Коннор, оказавшись совсем рядом со мной. Я резко повернулась к нему. Он стоял так близко, что я чувствовала движение воздуха, когда он говорил. Его взгляд всё ещё был прикован к удаляющейся фигуре Хэнка. — Низкая оценка собственной ценности. Систематическое игнорирование смертельной опасности. Вероятная патологическая связь с затяжной депрессией и глубоким посттравматическим расстройством. Его показатели... — Не надо, — оборвала я его, чувствуя, как к горлу подкатывает горечь. Коннор повернул голову, глядя на меня сверху вниз своими непроницаемыми глазами. — Вы не хотите слышать детальный анализ? — Я не хочу слышать, как ты бесстрастно раскладываешь его боль по пунктам и процентам, пока он стоит всего в десяти метрах от нас. Это... это жестоко, Коннор. Диод на его виске испуганно мигнул жёлтым. Он словно замер на мгновение, переваривая мои слова. — Понял. Я тяжело выдохнула, чувствуя, как минутная злость тут же сменяется удушающей усталостью. Я потёрла виски. — Прости. Я не должна была срываться на тебя. Я знаю, что ты просто выполняешь свою задачу. — Ваша реакция абсолютно естественна. Она напрямую связана с сильной эмоциональной привязанностью к лейтенанту Андерсону и страхом за его жизнь. Я удивлённо подняла бровь, глядя на него. Коннор тут же осёкся и замолчал. Наступила неловкая пауза. — Это... снова было лишним с моей стороны? — Немного, — признала я, но уже без прежней раздражительности. — Принято. Ошибка учтена. Он полностью открыл заднюю дверь машины и плавным, почти галантным жестом пропустил меня вперёд, закрывая своим телом от косых струй дождя. Я замерла на пороге салона. — Что ты делаешь? — Поток машин движется с опасно высокой скоростью в условиях ограниченной видимости. Вероятность того, что вы повторите опасную траекторию лейтенанта Андерсона при переходе, составляет тридцать четыре процента. — Коннор... — Я хочу убедиться, что вы перейдёте дорогу в абсолютной безопасности. Слово «хочу» прозвучало из его уст так тихо, ровно и буднично, что, возможно, он сам в силу своей программы не понял, как именно его употребил. Для него это было лишь заменой слова «необходимо». А я поняла. И на секунду у меня просто перехватило дыхание, я не нашлась, что ответить на эту его неосознанную заботу. — Ладно, — сказала я гораздо мягче, делая шаг наружу. — Идём вместе. Мы перешли дорогу. Коннор шёл чуть впереди и строго с правой стороны — ближе к бешеному потоку машин. Он не касался меня, не пытался глупо взять за руку или придержать за локоть, но он просто занимал всё пространство между мной и пролетающими мимо автомобилями. Занимал так естественно и уверенно, словно это был обычный расчёт оптимальной траектории движения. И всё же, как бы он это ни называл, это было похоже на защиту. Настоящую человеческую защиту. У грязного прилавка Хэнк уже разговаривал с Гэри. — Привет, Хэнк. Как делища? Опять на дежурстве? — хрипло спросил хозяин ларька, ловко переворачивая на гриле скворчащие, сочащиеся жиром котлеты. — Да как всегда, по-старому, Гэри. Всё та же рутина, — буркнул Хэнк, доставая кошелёк. — А это ещё что за хмырь с тобой? — Гэри неприязненно кивнул в сторону Коннора, который остановился в паре шагов позади нас. — Это временно, — отрезал Хэнк, даже не повернувшись. — «Это» зовут Коннор, — сказала я громко и чётко раньше, чем успела подумать о последствиях. Хэнк медленно повернул ко мне голову. На его лице отразилось тяжёлое удивление. Гэри тоже перестал переворачивать мясо и уставился на меня. Коннор — медленнее всех. Его диод вспыхнул тревожным жёлтым цветом, а брови едва заметно приподнялись. — Что? — переспросил Гэри, решив, что ослышался. Я сунула замёрзшие, мокрые руки глубоко в карманы куртки, стараясь унять дрожь. — Его зовут Коннор. Не «это». У него есть имя. Гэри пренебрежительно хмыкнул, возвращаясь к своим котлетам. — Да мне без разницы, Эми, как у них там в «Киберлайф» модели называются. Жестянка и в Африке жестянка. — Это не модель. Это имя. И он работает здесь наравне со всеми. Хэнк тяжело, со свистом выдохнул сквозь зубы. — Эмили, ради всего святого, замолчи... — Что? — я упрямо посмотрела на него, чувствуя, как внутри закипает обида. — Ты сам терпеть не можешь, когда к тебе относятся как к пустому месту или называют не по имени. Почему для него должны быть другие правила? — Потому что я человек! — резко рявкнул Хэнк. Я замолчала. Эти слова повисли между нами в холодном воздухе, став тяжелее и плотнее самого проливного дождя. Хэнк понял, что перегнул палку, почти сразу. Его лицо судорожно дёрнулось, челюсти сжались, но гордость не позволила ему извиниться. Он лишь демонстративно отвернулся обратно к прилавку, словно жарящийся бургер внезапно стал для него самым важным и интересным предметом во всей Вселенной. Коннор смотрел на меня. Долго. Слишком долго для обычной, заложенной в него системной реакции. В его глазах отражался свет неоновых вывесок, делая их глубокими и какими-то пугающе живыми. — Исправление вербального обозначения не являлось необходимым условием для выполнения нашего текущего расследования, — тихо произнёс он наконец. — Я знаю, Коннор. — Но вы всё равно сделали это. Настояли на этом. — Да. Сделала. — Почему? Я повернулась и посмотрела ему прямо в глаза, стирая с лица дождевые капли. — Потому что мне чертовски не нравится, когда прямо рядом со мной живое существо превращают в предмет мебели. Кем бы это существо ни было. Диод на его виске снова мигнул жёлтым. На этот раз он ничего не ответил, но его взгляд стал ещё более пристальным. В этот момент из-за тёмного угла фургончика внезапно вынырнул темнокожий парень в дутой куртке с глубоким капюшоном, скрывающим лицо. На его худом лице блуждала хитрая, заискивающая и слишком хорошо знакомая мне улыбка профессионального пройдохи. — Хе-е-ей, Хэнк! Здорово, старый друг! Как делища? — зашептал он, озираясь по сторонам. Хэнк даже не удивился его появлению. — Привет, Педро. Что тебе надо? Парень приблизился к лейтенанту почти вплотную, понизив голос до заговорщицкого шепота: — Слушай сюда, у меня для тебя есть просто железная, стопроцентная находка. Пятый номер в третьем заезде на ипподроме. Быстрее молнии, клянусь! Зуб даю, всех в пыли оставит. Ты же будешь ставить? Такой шанс упускать нельзя! Хэнк тяжело вздохнул, его плечи опустились, но в глубине его усталых глаз на мгновение загорелся тот самый тусклый, нездоровый и лихорадочный азарт, который всегда выдаёт зависимого человека. Я слишком часто видела этот взгляд у людей, потерявших всё. И мне он чертовски не понравился. Совсем. — Твоя прошлая «железная находка» стоила мне недельной зарплаты, Педро, — хмуро проворчал Хэнк, однако его рука уже потянулась к карману. — Да ладно тебе, Хэнк, это совсем другой случай! Тут верняк, стопроцентная гарантия от моих людей! Ты же знаешь, я тебя никогда не подставлял умышленно! — Ну-ну... верняк у него... Хэнк сунул руку в карман брюк и вытащил оттуда скомканную, влажную пачку долларовых купюр. Он отсчитал несколько бумажек, даже не глядя на номинал. — Ладно. Чёрт с тобой. Давай. Я почувствовала, как внутри меня медленно, но верно поднимается горячая, удушливая и невероятно обидная злость. Злость от бессилия. Педро ловко, словно фокусник, выхватил деньги из его рук и мгновенно спрятал их во внутренний карман куртки. — Вот так-то! Не пожалеешь, Хэнк! Чистый выигрыш будет наш! Вечером спишемся! Он исчез в дождевой пелене так же стремительно и бесшумно, как и появился. Я стояла неподвижно, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Пальцы сами собой сжались в кулаки в карманах куртки. Коннор тихо, почти беззвучно произнёс прямо над моим ухом: — У мужчины по имени Педро отсутствуют два пальца на левой руке. Мизинец и безымянный. Характер повреждений указывает на вероятную ампутацию не медицинского происхождения. Возможная связь с криминальными структурами Детройта и подпольным игорным бизнесом крайне высока. Лейтенант потерял свои средства с вероятностью в девяносто семь процентов. — Я заметила, — выцедила я сквозь зубы. Мой голос получился слишком холодным, почти звенящим от напряжения. Доктор рядом со мной очень тихо, тяжело вздохнул. Он сделал шаг ко мне, мягко коснувшись моего локтя. — Эмили... — Нет, Доктор. — Может быть, не стоит делать этого сейчас. Пожалуйста. — А когда?! — я резко повернулась к нему, сбрасывая его руку. — Когда станет слишком поздно? Когда он проиграет последнюю копейку и останется на улице? Когда перебежит дорогу ещё более «неудачно» и попадёт под грузовик? Или когда напьётся в своей берлоге так, что просто не проснётся наутро?! Хэнк услышал. Конечно, он услышал каждое слово. Он медленно, с каким-то пугающим скрипом повернулся к нам всем телом. Его лицо казалось каменным в неверном свете неоновых огней. — Что ты сейчас сказала? В этот момент Гэри протянул ему завернутый в серую пергаментную бумагу горячий бургер. От него шёл густой, жирный пар, пахнущий дешёвым жареным луком и пережаренным мясом. — Спасибо, умираю с голоду, — глухо буркнул Хэнк, забрал еду, но не свёл с меня своего тяжёлого, давящего взгляда. — Только робота своего убери от моей стойки, Хэнк, — недовольно проворчал Гэри вслед, косясь на синий диод Коннора. — Клиентов распугивает своим видом. — Без шансов, друг, — зло хмыкнул Хэнк, продолжая сверлить меня глазами. — Он везде за мной таскается. Хвост пластиковый. — Он стоит здесь, потому что работает с тобой на одном грёбаном расследовании! — воскликнула я, окончательно теряя контроль над эмоциями. — А не потому что он твой ручной пёс, Хэнк! Тишина вокруг нас стала резкой, почти физически осязаемой. Даже непрекращающийся дождь будто начал звучать громче, разбиваясь об асфальт с утроенной силой. Хэнк опасно сощурился. В его глазах вспыхнуло глухое бешенство. — У тебя сегодня что, прям праздничный день защиты жестянок? Решила стать матерью Терезой для микросхем? — У меня день, когда я пытаюсь понять, во что превратился человек, которого я когда-то знала! Что с тобой случилось, Хэнк?! Хэнк резко, издевательски усмехнулся, хотя эта усмешка больше походила на оскал раненого зверя. — О, вот оно что. Пошла тяжёлая артиллерия. Он круто развернулся и направился к мокрому пластиковому столику под дырявым, сочащимся водой зонтом. Доктор молча встал напротив него, его лицо выражало глубокую скорбь. Билл и Нардол испуганно пристроились с самого края, стараясь казаться невидимыми. Я осталась стоять прямо перед Хэнком. Коннор замер у самого края навеса. Под проливным дождём. Не делая ни единой попытки зайти под укрытие. Вода ручьями стекала по его дорогому пиджаку, но он стоял прямо, словно каменное изваяние. Я заметила это краем глаза, и это добило меня окончательно. — Коннор, — позвала я, стараясь, чтобы голос не дрожал, но не отрывая яростного взгляда от Хэнка. — Встань под навес. Немедленно. Он слегка повернул голову в мою сторону. — Дождь не влияет на мою текущую функциональность и не снижает производительность процессора. — Я не спрашивала тебя, влияет он или нет! — В таком случае рациональная причина вашего указания мне неясна. Я наконец повернулась и посмотрела на него в упор. В его глазах было столько искреннего, неподдельного непонимания происходящего, что у меня сжалось сердце. — Просто встань здесь. Рядом со мной. Пожалуйста. Слово «пожалуйста» снова произвело странный эффект. Что-то едва уловимо изменилось в его лице — словно на долю секунды спала железная маска. Коннор послушно сделал шаг вперёд и встал под навес, плечом к плечу со мной. Хэнк наблюдал за этой сценой с тяжёлым, удушливым раздражением. Он с силой швырнул бургер на стол. — Господи, Эмили... Ты носишься с ним как с живым человеком. Тебе лечиться надо. — А ты относишься к себе как к последнему мусору! — сорвалось у меня с губ прежде, чем я успела себя остановить. Билл в стороне тихо, испуганно ахнула, прижав ладони к губам. Доктор просто закрыл глаза, словно предчувствуя неизбежную катастрофу. Хэнк медленно, очень медленно опустил руки на стол. Его плечи напряглись так, что куртка затрещала по швам. — Повтори. Что ты сейчас сказала? Я чувствовала, как внутри меня всё крупно, неудержимо дрожит от страха и гнева, но остановиться уже физически не могла. Плотина была прорвана. Передо мной стоял не просто постаревший, обрюзгший лейтенант Андерсон. Не просто человек, потерявший связь с реальностью. Передо мной был живой, изувеченный обломок того сильного, честного мужчины, которым я когда-то искренне восхищалась в юности. Мужчины, который когда-то был для меня примером. И от вида этой его добровольной деградации мне хотелось кричать во весь голос. — Ты делаешь ставки у очевидного мошенника, зная, что проиграешь! Ты переходишь оживлённую дорогу так, словно тебе абсолютно плевать, собьёт тебя машина или нет! Ты питаешься в грязном ларьке с просроченной лицензией, пьёшь эту дрянь и ведёшь себя так, будто тебе искренне плевать, проснёшься ли ты завтра утром! — Каждый вертится и выживает как может, Эмили, — глухо, свистящим шепотом произнёс он, глядя в стол. — Нет! Не так! Только не ты! Ты не имеешь права так опускаться! Он резко поднял на меня глаза. В них уже не было привычной усталой иронии или сарказма. Там было лишь холодное, страшное предупреждение. — Ты. Меня. Не знаешь. — Я знала тебя, Хэнк! Отлично знала! — Четырнадцать лет назад! — рявкнул Хэнк, со всей силы ударив кулаком по пластиковому столу. Удар был такой силы, что пластик жалобно хрустнул. Бургер подпрыгнул на пергаменте и отлетел в сторону. Билл испуганно вздрогнула и вжалась в плечо Нардола, который тоже испуганно втянул голову в плечи. Коннор мгновенно сделал резкое, защитное движение вперёд. Всего полшага. Но он закрыл меня собой наполовину. Это было движение телохранителя, готового принять удар. Я увидела это. И Хэнк тоже увидел. — Не вмешивайся, грёбаная жестянка, пока я тебе башку не открутил, — прошипел Хэнк, глядя на андроида снизу вверх налитыми кровью глазами. Коннор замер на месте, но его поза осталась напряжённой. Его диод светился ровным, предупреждающим жёлтым светом. — Его поведение становится физически агрессивным и представляет потенциальную угрозу вашей безопасности, — тихо, но твёрдо произнёс он, обращаясь ко мне. — Коннор, пожалуйста, не надо. Назад, — умоляюще попросила я, коснувшись его предплечья. Он повернул голову ко мне, встретился со мной взглядом. И остался стоять на месте, по-прежнему частично закрывая меня от лейтенанта. Хэнк тяжело, прерывисто дышал, его широкая грудь вздымалась под мокрым пальто. — Тебя четырнадцать лет не было в моей жизни, Эмили. Ты понятия не имеешь, через что я прошёл. Ты ни черта не знаешь о том, каково мне было засыпать и просыпаться каждый божий день! — Тогда расскажи мне! — мой голос окончательно сорвался на крик, по щекам текли горячие слёзы, смешиваясь с холодным дождём. — Что с тобой стало, Хэнк?! Капитан Фаулер сказал, что за последние годы у тебя одна дисциплинарка за другой! Твои дела разваливаются в суде! Ты беспробудно пьёшь, играешь на тотализаторе, торчишь в самых злачных барах Детройта! С каких пор, Хэнк?! Когда ты успел превратиться в это ничтожество?! Его лицо мгновенно изменилось. Гнев и ярость испарились за долю секунды. Но то, что обнажилось под ними, было в сто крат хуже любого гнева. Там открылась такая бездонная, чёрная боль, от которой хотелось закричать и бежать без оглядки на другой конец Вселенной. Но я уже наговорила слишком много ужасных вещей. Обратного пути не было. Хэнк резко, рывком поднялся на ноги. Пластиковый стул со страшным, режущим скрежетом отлетел назад по мокрому асфальту. Он навис надо мной, его лицо дышало невыносимым, накопленным годами горем. — С тех самых пор, как ты погибла! — выкрикнул он мне прямо в лицо. Этот крик ударил по мне сильнее, чем если бы он ударил меня наотмашь по лицу. Физическая волна боли заставила меня задохнуться. Всё вокруг мгновенно замерло, превратившись в немую статичную сцену. Шум дождя. Свет фар проезжающих машин. Далекий гул автострады. Моё собственное дыхание. Всё остановилось. — С тех самых пор, Эмили, — повторил он, но уже гораздо тише. И этот тихий, надтреснутый шепот звучал намного страшнее любого крика. — Ты пропала четырнадцать лет назад. Тебе было всего двадцать два года. Чертовски мало. Двадцать два года, Эмили! Девятнадцатое июня две тысячи двадцать четвертого года. Твоё тело... ЮНИТ сразу всё засекретил, нагнал своих ищеек, но я тогда ещё работал в полную силу. Мне показали отчёт. Мне показали достаточно подробностей, фотографий и бумаг, чтобы я своими глазами увидел: тебя больше нет. Тебя не стало.И некому было помочь. Я покачнулась, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Воздух вокруг стал ледяным. Билл мгновенно подалась ко мне, пытаясь поддержать за локоть, но я не упала. Я просто перестала чувствовать своё тело. Слова Хэнка ударили под дых, вышибая остатки кислорода. Девятнадцатое июня две тысячи двадцать четвёртого. Дата, которая для меня была лишь абстрактным завтра. — Шарлотта тогда сказала, что я мертва... — произнесла я тихо и повернула голову к Доктору. Внутри всё заледенело от страшной догадки. — Ты знал? Доктор замер. Его плечи напряглись, а в глазах, обычно таких яростных и живых, отразилась глухая, бесконечная усталость прожитых веков. Он смотрел на меня так, словно уже видел призрак. — Эмили... — только произнёс Доктор. — Не смей, — отрезала я. Мой голос прозвучал на удивление ровно, но в этой ровности крылась подступающая бездна. Я перевела взгляд обратно на Хэнка. Он стоял, тяжело дыша, и в его глазах стояли крупные, злые слёзы, которые он даже не пытался скрывать. — Ты слышишь меня? — Хэнк говорил уже не только мне. Он обращался куда-то в пустоту, в серое дождливое небо, в проклятое прошлое, которое он был не в силах изменить. — Я сидел здесь, в Детройте, жрал эти чёртовы бургеры, пока тебя там убивали! Я должен был быть рядом! Должен был позвонить в тот день, приехать, вытащить тебя оттуда! Хоть что-то сделать! Но я не сделал ни хрена! Просто просидел на заднице ровно! — Хэнк... пожалуйста... — прошептала я, чувствуя, как слёзы застилают глаза. — А потом эта жизнь, мать её так, решила, что одного раза мне мало, — он резко отвернулся от нас, вцепившись руками в край хлипкого пластикового стола с такой силой, что несчастный пластик с жалобным хрустом окончательно лопнул пополам. — У меня родился сын. Коул. Мой маленький, золотой мальчик. Я когда впервые взял его на руки... я подумал... — его голос окончательно сломался, превратившись в хрип. — Я подумал, может, это мой шанс. Может, этот грёбаный мир не окончательно прогнил. Может, если я уже не смог уберечь и спасти тебя... я хотя бы его смогу защитить от всего этого дерьма. Смогу вырастить. Он замолчал. И эта повисшая пауза была намного хуже любого самого истошного крика. — А потом его тоже не стало. Из-за какого-то грёбаного андроида на операции. Его тоже не стало. Билл судорожно прикрыла рот обеими ладонями, слёзы ручьём покатились по её щекам. Доктор медленно опустил голову, глядя на свои начищенные ботинки, его лицо выражало глубочайшее страдание. Нардол застыл рядом, полностью растеряв всю свою привычную язвительность и напускную важность. Он выглядел искренне напуганным и раздавленным чужим горем. Я не могла дышать. В груди словно взорвался снаряд. Коул. Его маленький сын. Он успел родиться, вырасти и умереть в том крошечном промежутке времени, который для меня был всего лишь одним коротким прыжком сквозь синюю дверь ТАРДИС. Целая человеческая жизнь. Трагедия вселенского масштаба. Она пронеслась между одним моим вдохом и другим. — Коул... — еле слышно прошептала я, чувствуя, как земля окончательно уплывает из-под ног. — У тебя родился и погиб сын... А я даже не знала об этом. Хэнк резко, грубо вытер лицо мокрым рукавом пальто, размазывая слёзы по щекам. — Конечно, ты не знала, Эмили. Откуда тебе было знать? Ты была мертва. Лежала в закрытом гробу на кладбище. Он сказал это без злобы. Даже без обвинения. Просто констатировал факт с бесконечной, выжигающей душу усталостью. И именно от этой его спокойной интонации мне стало больнее всего. Я сделала судорожный шаг назад. Воздух в моих лёгких внезапно превратился в мелкое, острое битое стекло, которое резало грудную клетку при каждом вдохе. — Нет... — прошептала я, хватаясь за воротник куртки. — Нет, нет, нет... этого не может быть... Пульс забился в ушах с бешеной, оглушающей частотой, отдаваясь сильной физической болью в висках. Перед глазами всё поплыло, неоновые огни растянулись в длинные, уродливые полосы. Дождь смешался со слезами, застилая обзор. Звуки города снова начали искажаться и затихать, словно меня с головой погружали под ледяную воду. Девятнадцатое июня. Завтра. Для меня, в моей личной временной шкале, это всё ещё было обычное завтра. Я не умирала. Но для них я уже четырнадцать лет лежала в сырой земле. — Эмили! — Доктор мгновенно шагнул ко мне, протягивая руки. Я в панике отступила назад, едва не упав. — Нет! Не подходи ко мне! — Посмотри на меня. Пожалуйста, Эмили. — Ты знал всё это время... — Эмили, выслушай... — Ты знал и молчал! Скрывал от меня мою собственную смерть! Он замер на месте, его протянутые руки медленно опустились. Я слышала, как тяжело, со свистом дышит позади меня Хэнк. Как Билл сквозь слёзы шепчет моё имя. Как где-то совсем рядом Коннор делает осторожный шаг в мою сторону. — Тогда... было восемнадцатое июня, — произнесла я, и мой собственный голос казался мне чужим, далёким, словно транслируемым через неисправный приемник. — Мы улетели в ТАРДИС почти сразу после того нападения. Это значит... это значит, что если бы я тогда осталась... если бы ты не забрал меня... меня бы убили на следующий день? Я не смогла договорить. Горло сдавил спазм. Паника захлестнула меня с головой — холодная, слепая, беспощадная. Я начала задыхаться, судорожно, со свистом хватая ртом холодный воздух, но лёгкие отказывались его принимать. Пальцы рук мгновенно онемели, колени подогнулись и стали абсолютно ватными. Доктор мгновенно оказался рядом, не давая мне упасть на мокрый асфальт. — Эмили! Смотри на меня! Слышишь?! Он крепко, но очень бережно взял меня за плечи, заставляя стоять. — Смотри мне прямо в глаза. Дыши, Эмили. Вдох. Ну же. Давай вместе. Вдох... Я честно пыталась сделать то, что он просил. Но у меня ничего не получалось. Грудная клетка словно была стянута железным обручем. Воздух резал горло, не проходя дальше. Паника полностью парализовала меня. — Эмили, — раздался совсем рядом другой голос. Удивительно ровный. Низкий. Чёткий, как удары метронома. Коннор. Он стоял чуть сбоку от нас. Он не прикасался ко мне, уважая моё пространство, но находился гораздо ближе, чем раньше. Его диод лихорадочно мигал жёлтым цветом. Весь его взгляд был предельно сконцентрирован на моем лице, сканируя каждую деталь. — Ваше дыхание слишком частое и поверхностное. Происходит гипервентиляция лёгких. Сконцентрируйтесь на моём счёте. Это поможет. Вдох на четыре удара. Задержка дыхания на два удара. Медленный выдох на шесть ударов. — Коннор, чёрт тебя дери, не сейчас! — резко, в гневе выкрикнул Доктор, пытаясь оттолкнуть его плечом. — Данный метод на девяносто два процента снижает вероятность потери сознания при острой панической атаке, — ответил Коннор всё так же ровно, без вызова, но не отступив ни на сантиметр. И всё же в его обычно механическом голосе проскользнула едва заметная, скрытая напряженность. Настоящее беспокойство. Я с трудом повернула голову в его сторону. Не потому, что приняла осознанное решение. Просто его голос прямо сейчас был единственной конкретной, осязаемой вещью во всём этом безумном мире. Он не говорил про неминуемую смерть. Не говорил про временные парадоксы. Не рассуждал о фиксированных точках в истории. Только счёт. Только физиология. Только здесь и сейчас. — Один, — произнёс Коннор, глядя мне прямо в глаза. — Два. Три. Четыре. Задержка. Один. Два. Медленный выдох. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Доктор неожиданно замолчал, прекратив спорить. Его тёплые руки всё ещё бережно держали мои плечи, не давая упасть. Но считал Коннор. Я попыталась повторить за ним его ритм. Сразу же сбилась, закашлявшись. Он спокойно, без капли раздражения начал заново: — Вдох. Один. Два. Три. Четыре. На третьем совместном цикле холодный воздух наконец-то прошёл чуть глубже в мои лёгкие, принося облегчение. На четвертом цикле перед глазами перестало так страшно темнеть, а очертания предметов обрели чёткость. На пятом цикле я уже могла уверенно стоять на ногах сама, без поддержки Доктора. Доктор медленно, с явным облегчением отпустил мои плечи, сделав шаг назад. Но его взгляд оставался тревожным. Коннор всё ещё внимательно смотрел на меня. — Ваша частота сердечных сокращений снижается. Показатели стабилизируются, — произнёс он гораздо тише, почти шепотом. Я хрипло, тяжело выдохнула, вытирая лицо. — Спасибо тебе, Коннор. Пауза. Коннор медленно моргнул, словно переваривая услышанное. — Это было логически обоснованное, рациональное медицинское вмешательство. — Нет, — тихо сказала я, всё ещё мелко дрожа всем телом от пережитого шока. — Это была настоящая помощь. Спасибо. Его диод на секунду вспыхнул жёлтым и снова стал голубым. Он не стал спорить со мной или приводить новые аргументы. И это его молчание само по себе было самым красноречивым ответом. Хэнк стоял всего в двух шагах от нас под дождём. За эти несколько минут он словно постарел ещё на десять лет. Его плечи были опущены, взгляд потух. — Я не хотел всего этого... — хрипло выдавил он, глядя на меня. — Чёрт. — Я знаю, Хэнк, — прошептала я. — Я знаю. — Нет. Ни черта ты не знаешь. Я не имел права швырять это тебе в лицо. Не имел права обвинять тебя в собственной смерти. — Зато теперь я знаю правду. Какая бы она ни была. Он закрыл лицо руками, тяжело вздохнув. — Чёрт бы всё это побрал... Я повернулась к Доктору, глядя на него с затаённой надеждой и страхом. — Это действительно фиксированная точка во времени, Доктор? Моя смерть девятнадцатого июня? Он посмотрел на меня своим фирменным, долгим взглядом. И снова в глубине его глаз я увидела этот древний, непреодолимый страх. Тот самый страх перед законами Вселенной, который он так тщательно прятал во время наших путешествий в ТАРДИС за сложными терминами, весёлыми шутками и бесконечным бегством от прямых ответов. — Эмили... — Ответь мне честно. Пожалуйста. Он долго молчал, сжимая кулаки. — Я не могу дать тебе тот ответ, который не причинит тебе вреда, дитя моё. Я горько, вымученно усмехнулась. — Значит, ответ — да. — Я этого не утверждал! — Но ты и не опроверг это, Доктор. Как обычно. Доктор в сердцах провёл рукой по своим мокрым, взъерошенным седым волосам. — Время уже хранит информацию о твоей физической кончине. Хэнк знает об этом. Кейт Летбридж-Стюарт знает. Шарлотта видела отчёты. Все архивы ЮНИТ хранят эту запись. Но вопреки всему этому ты прямо сейчас стоишь здесь, передо мной, живая и здоровая! Это означает лишь одно: временная линия крайне нестабильна. Она не закрыта окончательно. Но любое наше неосторожное действие здесь может либо спасти тебя, либо привести прямиком к тому исходу, от которого мы так отчаянно пытаемся убежать. — Красиво звучит. Очень по-научному. И снова абсолютно ничего не объясняет мне, — тихо сказала я. Он виновато опустил свой взгляд. — Я знаю, Эмили. Поверь, я знаю. В моей душе на секунду снова вспыхнула злость на его вечные тайны, но сил на неё физически уже не осталось. Я чувствовала себя абсолютно опустошённой. — Мне просто нужно знать, чего конкретно мне стоит бояться в этом будущем. — Нет, — мягко и очень грустно произнёс Доктор. — Тебе нужно знать совсем другое. Тебе нужно понять, ради чего стоит продолжать жить дальше. Это совершенно разные вещи, поверь мне. Я отвернулась, не в силах больше выносить этот разговор. Слишком больно. Слишком много потрясений для одного дождливого вечера. Билл осторожно, очень тепло обняла меня сбоку, утыкаясь носом в моё плечо. Нардол молча, сочувственно положил свою тяжелую руку ей на плечо, выражая молчаливую поддержку. Хэнк стоял напротив нас — сломанный, раздавленный тяжестью собственных откровений. А Коннор... Коннор просто стоял рядом и смотрел. Но теперь он смотрел совсем не так, как бездушная машина, собирающая сухие данные для отчёта в штаб-квартиру. Не совсем так. Его взгляд был слишком неподвижным, слишком внимательным, почти растерянным в своей детальной точности. Внутри его сложнейшей системы, я была абсолютно уверена, прямо сейчас с бешеной скоростью вспыхивали и сменяли друг друга строки программного анализа: Эмили Браун. Частота пульса: повышенная. Дыхание: нестабильное. Слёзы: присутствуют. Временной парадокс: неопределено. Статус: мертва / жива. Но где-то за этими сухими строчками программного кода зарождалось что-то совершенно иное. Что-то, для чего у создателей из «Киберлайф» просто не существовало подходящей категории или системной папки. Он видел, как Доктор бережно держал меня за плечи. Видел, как Хэнк смотрел на меня с невыносимым чувством вины и раскаяния. Видел, как я отчаянно пытаюсь собрать себя обратно по кусочкам из этих осколков правды. И впервые в своей искусственной жизни он, кажется, не просто послушно зафиксировал чужую боль. Он попытался сделать так, чтобы этой боли стало хоть немного меньше. Молчание длилось долго. Очень долго. Пока проливной дождь снова не превратился в обычный шум воды, а не в оглушительный стук крови в моих ушах. Пока Хэнк окончательно не вытер лицо грубым, резким движением, словно пытаясь силой стереть с себя минутную слабость. Пока Доктор не вздохнул глубже, возвращая на своё лицо ту самую привычную, опасную и холодную собранность, за которой он всегда прятал своё личное отчаяние. Тяжёлую тишину наконец нарушил ровный голос Коннора: — Из департамента полиции Детройта только что пришло экстренное сообщение о возможном девианте. Все присутствующие медленно повернулись в его сторону. Он говорил спокойно и чётко, но в его интонациях уже не было той утренней, леденящей душу механической пустоты. — Патрульные офицеры зафиксировали подозрительную активность в жилом комплексе в восточной части города. Есть высокая вероятность причастности андроида к вооруженному нападению на владельца квартиры. Требуется наша немедленная проверка на месте. Хэнк хрипло, безрадостно усмехнулся, поправляя воротник пальто. — Ну конечно. Кто бы сомневался. Ведь у нас сегодня был слишком хороший и спокойный день для отдыха. Коннор внимательно посмотрел на него. — Лейтенант, мы поедем на вызов? Хэнк ответил не сразу. Он перевёл взгляд на меня, оценивая моё состояние. Обратно к припаркованной машине мы шли медленно, не торопясь. Хэнк шёл впереди всех — его фигура казалась тяжёлой, согбенной и невероятно одинокой. Доктор шёл рядом с ним, тоже погружённый в глубокое молчание, что само по себе для него было крайне тревожным и редким признаком. Билл и Нардол шли чуть позади них, тихо перешептываясь. Я плелась самой последней, глядя под ноги на мокрый асфальт. Вернее, я думала, что иду одна. Пока прямо рядом со мной бесшумно не поравнялся Коннор. Он не произнёс ни слова. Просто пристроился сбоку и пошёл в ногу со мной, снова надёжно прикрывая меня от проезжей части точно так же, как и по пути к ларьку. Я заметила это движение. — Ты снова делаешь это, — тихо сказала я, не поворачивая головы. — Что именно я делаю? — Идёшь строго со стороны проезжающих машин. Коннор на долю секунды перевёл взгляд на пролетающий мимо поток транспорта, вздымающий тучи брызг. — Данное позиционирование на восемьдесят девять процентов снижает вероятность того, что проезжающий автомобиль заденет вас или обольёт водой при непредсказуемом маневре водителя. Это рационально. — Да. Рационально. — Разумеется. — И всё равно — спасибо тебе. Коннор плавно повернул голову в мою сторону. — Вы слишком часто благодарите меня за действия, которые являются функционально оправданными и прописанными в моих протоколах безопасности. — Потому что для меня, Коннор, важна не только сухая функция. — А что ещё может иметь значение? Я остановилась на секунду и посмотрела на него. Дождевая вода тонкими струйками стекала по его лицу, собиралась каплями на пушистых ресницах, на чёткой линии подбородка, на воротнике его строгого серого пиджака. Он не моргал от попадающей в глаза воды, не ёжился от пронизывающего осеннего ветра, но теперь мне больше всего на свете не хотелось думать, что ему действительно всё равно на этот холод. — Намерение, — мягко сказала я. — Даже если ты сам пока по привычке называешь его просто функцией или протоколом. Он на мгновение замер, обрабатывая эту информацию. — Намерение предполагает наличие у субъекта осознанного внутреннего выбора. — Именно так. — Вы... вы действительно считаете, что я способен сделать такой выбор? Я невольно вспомнила ту безумную сцену у автострады. Его пальцы, намертво вцепившиеся в железную сетку забора. Красный, панический диод на его виске. Мой собственный, сорванный голос: «Я не хочу, чтобы тебя деактивировали и заменяли, Коннор!». И то, как он тогда замер. Как послушно опустил руки. — Я считаю, что ты уже начинаешь его делать. Коннор ничего не ответил на это. Но диод на его виске снова на несколько секунд окрасился в ровный, тёплый жёлтый цвет. У автомобиля он аккуратно открыл для меня заднюю дверь. Я послушно забралась внутрь салона — мокрая до нитки, физически и морально вымотанная, со звенящей, пугающей пустотой в груди. Коннор бесшумно сел на сиденье рядом со мной. Некоторое время мы ехали в абсолютном молчании. Потом он, по-прежнему не глядя на меня, тихо произнёс: — Я могу дистанционно включить обогрев задней зоны салона на максимум. Я медленно повернула к нему голову. — Ты сейчас спрашиваешь меня об этом или просто сообщаешь о действии? Пауза длилась чуть дольше обычного. — Спрашиваю. — В таком случае — да, пожалуйста. Спасибо. Он слегка коснулся пальцами приборной панели. Через секунду из скрытых вентиляционных решёток в ноги пошёл приятный, струящийся тёплый воздух. Я с облегчением закрыла глаза, откидывая голову на подголовник. Это тепло, конечно, не решало ровным счётом ничего. Оно не отменяло мою страшную смерть, уже записанную в чьём-то чужом прошлом. Не возвращало Хэнку его погибшего маленького Коула. Не заставляло Доктора наконец сказать мне всю правду и перестать юлить. Но это тепло было здесь. Маленькое. Реальное. Конкретное. Прямо сейчас. — Эмили, — негромко позвал Коннор. Я медленно открыла глаза. — Да, Коннор? Он смотрел строго перед собой, на лобовое стекло, на работу дворников. — Когда лейтенант Андерсон сообщил вам подробности вашей... гибели, мои датчики зафиксировали у вас критическую паническую реакцию организма. Острую фазу. — Я заметила. Это трудно было не заметить. — Я также проанализировал свои данные и зафиксировал, что мои стандартные протоколы взаимодействия с гражданскими лицами в кризисных ситуациях не включают в себя достаточных инструкций и рекомендаций для подобных... нетипичных случаев. — И что из этого следует? Диод на его виске снова коротко мигнул жёлтым. — Я... я действительно не знал, что мне нужно делать в эту секунду. Это было произнесено очень тихо. Почти растерянно. По-человечески. Для Коннора — идеального, ультрасовременного прототипа «Киберлайф» — это признание в собственной беспомощности, наверное, было сродни системному сбою. Признанием невозможного. Я посмотрела на него гораздо мягче, чувствуя, как в груди разливается странное тепло. — Но ты ведь сориентировался. Сделал. — Я лишь применил стандартную дыхательную технику для стабилизации физиологических показателей. — Ты помог мне, Коннор. Он медленно повернул голову и посмотрел мне прямо в глаза. — Помощь и выполнение алгоритма — это одно и то же? — Не всегда, далеко не всегда. Но конкретно в этот раз — да. Это было одно и то же. Коннор молча смотрел на меня в течение нескольких секунд, словно записывая это определение в свою память. Потом едва заметно, серьёзно кивнул сам себе. — Я сохраню это в своей памяти. — Эту дыхательную технику? — Нет. Пауза. — Результат. Я не сразу поняла, что именно он имеет в виду под этим словом. А когда до меня наконец дошло, в груди стало одновременно тепло, уютно и невыносимо больно. Он сохранит в своей системе не просто метод. Не сухой счёт до четырёх и шести. Не алгоритм действий при панике. Он сохранит то глубокое, личное ощущение того, что его действие смогло помочь мне. Спасло меня от боли. Хэнк тяжело сел за руль, с силой хлопнув дверью и стряхивая с себя капли воды. Доктор молча устроился на пассажирском сиденье рядом с ним. Билл и Нардол быстро забрались в салон с другой стороны, и машина мгновенно наполнилась привычными звуками: шорохом мокрой одежды, усталыми вздохами и огромным количеством невысказанных, тяжёлых слов. — Все живы? — хмуро буркнул Хэнк, заводя мотор. — Относительно, — тихо ответил Доктор, глядя в окно. — Ненавижу, когда ты так отвечаешь. Честное слово. — Я тоже, Хэнк. Поверь мне, я тоже ненавижу. Хэнк переключил передачу. Старый автомобиль плавно тронулся с места, снова вливаясь в бесконечный, залитый дождём неоновый поток вечернего Детройта. А Коннор сидел рядом со мной на заднем сиденье абсолютно неподвижно, сложив руки на коленях, с ровным, светящимся голубым диодом на виске. Только теперь я точно знала: где-то глубоко внутри этой его идеальной, пластиковой неподвижности уже появилась первая крошечная, необратимая трещина. И в эту трещину — осторожно, медленно и почти неслышно — начинало проникать что-то по-настоящему живое.