Детройт за пределами времени

Остаток пути до нового адреса мы ехали почти в полном молчании. В салоне старого «Олдсмобиля» Хэнка висел такой густой, давящий воздух, что казалось, его можно было резать ножом. Дождь яростно колотил по лобовому стеклу, смывая неоновые огни Детройта в мутные, дрожащие цветные разводы. Старые дворники двигались рывками, с натужным скрипом, будто тоже устали бороться с этой бесконечной, безжалостной водой. Я сидела у холодного окна, прижавшись лбом к стеклу, и смотрела на проплывающий мимо город, но почти ничего не видела. Внутри меня всё ещё набатом звучали слова Хэнка. Девятнадцатое июня. Я отчаянно пыталась не думать об этом как о неизбежном, свершившемся факте. Пыталась удержаться за спасительную мысль, что время рядом с Доктором редко бывает простым и линейным, что смерть, записанная в чужих архивах и документах, ещё не обязательно должна стать моей смертью. Но эти сухие, страшные слова застряли глубоко под рёбрами, как острые осколки битого стекла, и каждый вздох причинял физическую боль. Для меня это было завтра. Моё личное, осязаемое завтра. А для Хэнка это было далёким, выжженным в памяти прошлым. Четырнадцать лет боли. И в этой временной пропасти было что-то по-настоящему невыносимое. Я украдкой посмотрела на дядю через зеркало. Он сидел за рулём, осунувшийся, с плотно сжатыми челюстями, упрямо глядя только на мокрую дорогу перед собой. Его лицо снова стало суровым, серым и абсолютно закрытым, будто он уже горько пожалел о каждой произнесённой у ларька фразе и теперь судорожно пытался запереть свою боль обратно — туда, где держал её под замком все эти годы. Я так хотела сказать ему хоть что-то. Извиниться за то, что растревожила старые раны. Крепко обнять его, пахнущего мокрой кожей и табаком. Спросить о его маленьком мальчике, о Коуле, который родился и ушёл, пока я блуждала между звёздами. Но я не могла. Я просто не находила слов. Любое слово сейчас казалось слишком мелким, фальшивым и могло стать неправильным, разрушив эту хрупкую, звенящую тишину. Доктор сидел на переднем пассажирском сиденье. Он не двигался, лишь то и дело бросал на меня быстрые, полные тревоги взгляды через зеркало заднего вида. Его глаза были темнее обычного — в них плескалась такая концентрированная, древняя боль и страх, какую он очень редко позволял себе показывать кому-либо. Он всё ещё не ответил мне. Ни в ТАРДИС. Ни у придорожного ларька Гэри. Ни сейчас. Он уходил от прямого вопроса о моей гибели так же ловко, как умел уходить от лазерных ловушек, космических налоговых инспекторов и праведного гнева Кейт Стюарт. Но теперь его упорное молчание стало громче и страшнее любых слов. Он знал. И этот факт медленно убивал меня изнутри. Билл сидела рядом и всё ещё крепко сжимала мою холодную, подрагивающую ладонь. Иногда её пальцы осторожно сжимались чуть сильнее — не навязчиво, не требуя от меня никаких объяснений или ответов, а просто напоминая о том, что прямо сейчас, в этой темноте, я не одна. Рядом со мной был друг. Нардол молчал. И это было, пожалуй, самым тревожным признаком из всех. Обычно он находил повод для ворчания или язвительного замечания даже при падении гигантского астероида на обитаемую планету, но сейчас он только уныло смотрел в запотевшее окно, понимая, что любой его сарказм будет звучать кощунственно на фоне этой трагедии. Коннор сидел с другой стороны от меня. Ровный. Неподвижный. Но уже не казавшийся мне пустым пластиковым манекеном. После того, как он помог мне справиться с удушьем у ларька Гэри, я физически не могла смотреть на него прежним взглядом. Его голос тогда не был тёплым или человеческим в привычном, сентиментальном смысле этого слова. В нём не было фальшивых эмоций. Но именно эта его математическая, абсолютная точность вытащила меня из бездны панической атаки, когда даже встревоженный голос Доктора бессильно разбивался о мой слепой страх. Вдох на четыре. Задержка на два. Выдох на шесть. Просто счёт. Просто холодный алгоритм. И всё же — это была самая чистая и своевременная помощь. Сейчас Коннор сидел тихо, уставившись перед собой, но светодиод на его виске непрерывно горел тревожным, ровным жёлтым светом. Он явно продолжал обрабатывать терабайты информации: наши биологические показатели, оптимальный маршрут, свежие сводки из департамента полиции, состояние Хэнка, частоту моего дыхания, мой нестабильный пульс. Я устало прикрыла глаза, чувствуя, как тепло от обогревателя медленно разносится по салону. — Коннор, — тихо позвала я. Он повернул голову мгновенно, словно только и ждал моего голоса. — Да, Эмили? Я невольно вздрогнула от того, как мягко звучит моё имя в его исполнении. — Ты опять считаешь мой пульс? Пауза длилась всего секунду. — Да. — И моё дыхание? — Да. — И уровень стресса? — Я не могу измерить его с абсолютной точностью без расширенного медицинского сканера, — ровно пояснил он. — Однако я могу сделать однозначный вывод по совокупности косвенных признаков: частоте сокращения сердечной мышцы, микромимике и температуре кожных покров. Я медленно, шумно выдохнула, приоткрыв глаза. — И что же говорит твоя совокупность признаков? Коннор смотрел на меня несколько секунд, не отрываясь. Его диод коротко мигнул жёлтым. — Мой комментарий может показаться вам неприятным или несвоевременным. Слабая, едва заметная улыбка сама собой появилась на моих губах. — Ты спросил моего разрешения. — В прошлый раз вы сказали, что это предпочтительно для построения комфортного диалога. — Да, Коннор. Это так. И это действительно работает. Спасибо тебе. Он слегка, едва заметно кивнул головой. — Ваши физиологические показатели всё ещё остаются нестабильными и превышают норму на двадцать четыре процента. Однако острая паническая реакция не повторяется. Вероятность повторного приступа в ближайшие два часа снизилась до минимума. — Это должно меня как-то успокоить? — Предположительно, да. — Знаешь... меня это действительно немного успокоило. Спасибо. — Хорошо. Это короткое слово прозвучало так просто, но в его интонации было что-то, от чего у меня потеплело внутри. Будто этот результат — моя стабилизация — действительно имел для него личное значение. Не для успешного завершения его миссии. Не для сухого отчёта перед куратором из «Киберлайф». А именно для него самого. Я посмотрела на его идеальный профиль, на ровную, мужественную линию челюсти, на крошечную каплю дождя, которая осталась на его виске, совсем рядом с мигающим диодом, после нашего быстрого перехода у ларька. Она застыла на его синтетической коже, дрожа и не скатываясь вниз. Сама не понимая, что делаю, подчиняясь какому-то странному порыву, я потянулась рукой к его лицу и очень осторожно, подушечкой пальца сняла эту каплю. Коннор замер. Полностью. Вся его фигура мгновенно окаменела. Диод на его виске испуганно вспыхнул ярко-жёлтым цветом, отразившись на стекле машины. Я тут же испуганно отдёрнула руку назад, чувствуя, как вспыхнули мои щёки. — Прости... Прости, пожалуйста. Просто... просто там...там была...капля. Не удержалась. Он медленно повернул голову и посмотрел сначала на то место на своём виске, которого я только что коснулась, словно пытаясь зафиксировать фантомное ощущение. А затем — прямо мне в глаза. — Физический контакт был полностью безопасным для моих систем. — Я... я знаю, что это безопасно. Я извинилась не из-за угрозы. — В таком случае рациональная причина вашего извинения мне неясна. Я тихо, смущённо усмехнулась, качая головой. — Люди иногда извиняются, когда без спроса вторгаются в чужое личное пространство. Это вопрос вежливости. Коннор замолчал, обрабатывая новое понятие. Его глаза слегка сощурились. — У андроидов нет личного пространства. По крайней мере, в юридическом или техническом смысле этого термина. Мы являемся собственностью... — А в твоём личном смысле? В твоем собственном, Коннор? Пауза затянулась. Она была гораздо длиннее всех предыдущих. В этой тишине было слышно только, как дождь бьёт по крыше и как тяжело дышит Хэнк за рулём. — Я... я не знаю, Эмили, — наконец тихо ответил он. Этот ответ прозвучал так просто, беззащитно и искренне, что у меня болезненно сжалось сердце. — Тогда, возможно, тебе стоит начать с того, что у тебя оно всё-таки может быть. Твоё собственное пространство. Где ты сам решаешь, кого впускать, а кого нет. Он ничего не ответил на это. Но больше не отворачивался к своему окну. Остаток дороги до нового адреса Коннор сидел прямо, глядя перед собой на дорогу, а светодиод на его виске ещё очень долго и мягко пульсировал тёплым жёлтым светом, словно внутри него шла какая-то глубокая, невидимая для всех нас работа. Дорога до указанного в полицейском рапорте адреса заняла почти час из-за пробок и залитых водой улиц. Старый «Олдсмобиль» Хэнка затормозил у обшарпанного, серого пятиэтажного дома, затерянного в глубине полумёртвого, заброшенного квартала на восточной окраине Детройта. Это здание выглядело так, словно его должны были снести ещё в прошлом веке, но городская администрация просто забыла о его существовании. Разбитые, зияющие чернотой окна верхних этажей, потемневший от сырости бетон, ржавые, полуразрушенные металлические балконы и тусклая, давно разбитая вывеска какого-то магазина на первом этаже, полностью лишённая неонового света. Вокруг не было ни души — только бесконечные потоки грязной воды, бегущие по разбитому асфальту. Мы вышли наружу, мгновенно оказавшись под ледяными, пронизывающими струями ливня. Хэнк первым уверенным шагом направился к тёмному входу в подъезд, его правая рука привычно и спокойно легла на рукоять пистолета в кобуре под пальто. Коннор пошёл следом за ним — его движения мгновенно стали точными, собранными, лишенными какой-либо медлительности. Он уже полностью переключился на режим расследования, сканируя пространство вокруг себя. Я задержалась у открытой дверцы машины на секунду. Не потому, что я панически боялась этого мрачного дома. А потому, что внутри меня всё ещё было слишком много шума, мыслей и страха перед будущим. Доктор сразу заметил мою заминку. Он остановился рядом, его мокрое пальто тяжело свисало с плеч. — Эмили? Всё хорошо? — Да... Да, я иду. Всё нормально. Он явно хотел сказать мне что-то ещё. Возможно, снова попытаться как-то сгладить углы. Возможно, снова уйти от прямого ответа, используя свои бесконечные теории о времени. Я не дала ему этого шанса. Я резко развернулась и первой вошла внутрь здания через перекошенный проём. Вестибюль встретил нас удушливым запахом сырой плесени, мокрой штукатурки, старой пыли и птичьего помёта. Разбитые стеклянные двери за нашими спинами уныло скрипнули от порыва сквозняка. Где-то глубоко в стенах, содрогаясь, глухо выли старые трубы, хотя этот дом официально считался расселённым и заброшенным уже несколько лет. — Прелестно, просто прелестно, — недовольно пробормотал Нардол, брезгливо обходя огромную грязную лужу на полу вестибюля. — Восхитительная атмосфера полного санитарного краха и упадка. Очень по-детройтски. Сразу чувствуется шарм увядающей цивилизации. — Закрой рот, Нардол, — не оборачиваясь, бросил Хэнк. — И веди себя тихо. Внезапно в глубине тёмной шахты скрежетнул и натужно загудел старый грузовой лифт. Двери кабины открылись перед нами с таким жутким металлическим визгом, словно всё здание нехотя, со скрипом разрешало нам подняться наверх. — Надо же, электричество всё ещё работает, — удивленно заметила Билл, заглядывая в тускло освещенную кабину. — В заброшенном-то доме. Совсем не подозрительно, правда? — В этом проклятом городе уже ни черта не кажется мне подозрительным, — мрачно отозвался Хэнк, заходя внутрь. — Только раздражающим. Быстрее, заходите. Мы забились в пахнущую ржавчиной кабину. Металлическая сетка внешних дверей закрылась с глухим стуком, и лифт, вздрогнув всем своим железным телом, со скрипом пополз вверх. Мы поднялись на нужный этаж и все вышли из лифта. Почти все. — Эй, Коннор. У тебя там что, батарейки сели? Я тоже повернулась к нему. На секунду мне стало по-настоящему неприятно. Не страшно, нет. А именно неприятно и тоскливо — видеть, как это мыслящее, человекоподобное существо прямо на твоих глазах внезапно превращается в пустую оболочку, полностью исчезая из собственного тела. — Коннор? — тихо позвала я, легонько коснувшись его рукава. Его глаза мгновенно сфокусировались, вновь обретая свою прежнюю глубину, теплоту и карий оттенок. — Извините, — ровно произнёс он, слегка встряхнув головой. — Я отправлял рапорт в «Киберлайф». — Что? Прямо в лифте? — удивленно приподняла брови Билл. — Да. Мой передатчик позволяет осуществлять высокоскоростной обмен данными со спутником в фоновом режиме. Хэнк тяжело вздохнул и покачал головой. — Чёрт. Мне бы так уметь. Закрыл глаза прямо посреди очередной занудной нотации Фаулера — и ты уже мысленно дома, лежишь на диване и пьёшь холодное пиво перед телеком. — Это не телепортация сознания, лейтенант, — абсолютно серьёзно уточнил Коннор. — Это передача цифровых пакетов данных. — Не порть мне красивую мечту своими терминами, жестянка. Я продолжала внимательно смотреть на Коннора, пока лифт со скрежетом преодолевал третий этаж. — Ты отправил им всё? Он повернул ко мне голову, его взгляд стал вопросительным. — Да. Рапорт отправлен в полном объеме. — И про нас тоже? — В моём рапорте официально упомянуто присутствие оперативной группы ЮНИТ на месте проведения расследования. Это обязательный протокол при совместных операциях. — А... подробности? — Какие именно подробности вас интересуют, Эмили? Я на секунду замолчала, подбирая слова. Хэнк. Моя смерть в будущем. Моя паника у ларька. Сумасшедшая трасса. То, как я держала его за руку, а он выбрал не прыгать за беглой Кэрой. То, как он бережно считал моё дыхание, спасая от обморока. — Ничего, — тихо сказала я, отводя взгляд. — Забудь. Это неважно. Диод на его виске снова мигнул жёлтым. — Вы обеспокоены тем, какую именно информацию обо мне или о ваших действиях я передаю в «Киберлайф». Это прозвучало не как вопрос, а как констатация очевидного факта. Я снова встретилась с ним взглядом. — Да, Коннор. Меня это беспокоит. Коннор не отвёл глаз. Его взгляд оставался удивительно мягким и серьёзным. — Я не стал вносить в официальный рапорт подробности вашего... нестабильного эмоционального состояния у придорожного ларька. И детали нашего разговора в машине. Я совершенно не ожидала услышать это от него. Моё сердце пропустило удар. — Почему? Это же прямое нарушение твоих инструкций по сбору данных, разве нет? Пауза. — Эти данные не имеют прямого, непосредственного отношения к поимке девианта, — тихо ответил Коннор. — Но ты всё равно зафиксировал их внутри себя. — Да. Мои сенсоры записали эти данные. — И ты сохранил их в своей личной памяти? Диод на его виске на долю секунды вспыхнул жёлтым. — Да, Эмили. Я сохранил их. Я не стала спрашивать его «зачем». Я почему-то панически боялась услышать его ответ. Или, что ещё хуже, столкнуться с его полным отсутствием. — Ладно, пошли уже, детектив-телепат, — мягко сказала я, пытаясь хоть как-то разрядить это странное, вибрирующее напряжение между нами. — Твоё присутствие на Земле снова требуется. Можно возвращаться из спутниковой сети. Коннор посмотрел на меня. На секунду в глубине его карих глаз снова появилось то самое странное замешательство — почти осязаемое, живое и очень тёплое. — Я иду, Эмили. Мы вышли в длинный, тёмный и пахнущий сыростью коридор пятого этажа. Стены здесь были покрыты облупившейся краской, потолок местами полностью почернел от плесени и влаги. Под нашими ногами с сухим хрустом ломались осколки битого стекла, старые шприцы и высохший строительный мусор. Где-то далеко, за тонкими стенами, тихо и противно скреблось что-то мелкое — то ли крысы, то ли птицы. Я невольно поёжилась от пронизывающего сквозняка. — Что мы вообще знаем об этом парне? — негромко спросил Хэнк, доставая из кармана мощный металлический фонарик. Яркий луч света разрезал полумрак коридора. — Достаточно мало, — ответил Коннор, идя на полшага впереди лейтенанта. — Один из жильцов соседнего дома сообщил на горячую линию полиции Детройта, что регулярно слышал на этом этаже странные, ритмичные звуки. Официально этот дом расселен и отключен от коммуникаций уже три года. Однако свидетель утверждает, что лично видел молодого мужчину, который постоянно прятал под шапкой светящийся светодиод. — Прекрасно, просто прелесть, — проворчал Хэнк. — Если мы будем гоняться за каждым шорохом и «странным звуком» в этом загнивающем городе, у нас людей во всём департаменте не хватит. — Именно поэтому у департамента есть я, — спокойно заметил Коннор. Хэнк резко остановился и уставился на него. — Ты сейчас что... пошутил, жестянка? Коннор удивленно моргнул. — Нет. Моё утверждение базируется на фактах моей комплектации и назначения. Доктор, шедший рядом со мной, тихо хмыкнул под нос. — А ведь звучало действительно почти как шутка. Очень недурно для начала. — Это было исключительно фактическое утверждение, — повторил Коннор, явно не понимая нашей реакции. — Лучшие шутки во Вселенной всегда начинаются именно с сухих фактов, мой дорогой друг, — наставительно произнес Доктор. Коннор выглядел так, словно его процессор только что получил ещё одну абсолютно бесполезную, но почему-то неизбежную социальную поправку, которую ему пришлось занести в базу данных. Он подошел к нужной квартире. Дверь была старой, деревянной, покрытой глубокими трещинами, с ржавой металлической ручкой и облупившейся грязной краской. Коннор нанёс три громких, резких удара кулаком по дереву. Тишина. Он нанёс ещё три удара. Гораздо сильнее. Сухая штукатурка посыпалась с дверного косяка прямо на пол. — Есть кто?! — зычно крикнул Хэнк, кладя ладонь на кобуру. — Полиция Детройта! Откройте дверь! Внезапно внутри квартиры раздался резкий, панический шорох. Словно кто-то в спешке задел и опрокинул тяжелый стул или стол. Хэнк мгновенно преобразился. Вся его напускная усталость, злость и депрессивная подавленность исчезли без следа, уступив место годами натренированному профессиональному рефлексу. Он мгновенно выхватил свой пистолет из кобуры и сделал нам резкий знак рукой отойти назад, к стене. Коннор среагировал ещё быстрее. Он буквально в одно мгновение шагнул и встал прямо передо мной. Так быстро, что я даже не успела понять, что произошло. Секунду назад он стоял сбоку от двери. Теперь же он полностью закрывал меня своим телом, перекрывая собой любую возможную траекторию выстрела из-за тонкой деревянной двери. Я смотрела на его широкую спину в строгом сером пиджаке, на ровные, напряжённые плечи, на линию его шеи. Он даже не обернулся ко мне. Он просто встал между мной и потенциальной смертельной опасностью. Опять. — Коннор, — очень тихо позвала я его. — Оставайся строго позади меня, Эмили, — не оборачиваясь, произнёс он. В его голосе не было вежливого «пожалуйста». Это не было дружеской просьбой. Но это не звучало и как сухой приказ машины. Скорее — как констатация абсолютной, непреложной необходимости, которую нельзя нарушать. Я не стала спорить. Хэнк с разбегу с силой ударил подошвой своего тяжёлого ботинка прямо по старому замку. Дверь с громким треском распахнулась внутрь квартиры. И в ту же секунду из тёмного, душного проёма нам навстречу с яростным, оглушительным хлопаньем сотен крыльев вылетела целая туча перепуганных птиц. — Это... это что ещё за хрень?! — вскрикнул Хэнк, инстинктивно закрывая лицо рукой и приседая. Серые голуби метались по узкому коридору подъезда, в панике бились крыльями по облупившимся стенам, осыпая нас перьями, помётом и вековой пылью. Билл испуганно вскрикнула, закрывая голову руками. Нардол отшатнулся назад так резко, что едва не сбил с ног Доктора. — Голуби! — яростно возмутился Нардол, отплевываясь и отмахиваясь от птиц своим шарфом. — Ненавижу голубей! Жуткие существа! Они как маленькие, крылатые и абсолютно неконтролируемые налоговые инспекторы! — У тебя какие-то очень странные и глубокие травмы, связанные с налоговыми инспекторами, Нардол, — заметила Билл, отряхивая куртку от перьев. — И я совершенно не намерен детально обсуждать их прямо посреди этого птичьего ада! Мы наконец вошли внутрь квартиры. В нос мгновенно ударил невыносимый, удушливый запах птичьего помёта, застоявшейся сырости, дешёвого корма и каких-то едких химикатов. Воздух здесь был невероятно тяжёлым, тёплым и грязным, словно окна в этих комнатах не открывались годами. Птиц здесь были десятки, если не сотни. Они сидели абсолютно везде: на деревянных балках под потолком, на старых шкафах, в самодельных проволочных клетках, на свисающих проводах и грязных подоконниках. — Господи Иисусе, ну и вонища здесь, — Хэнк брезгливо поморщился, прижимая воротник к носу. — Настоящая химическая атака. Как тут вообще можно находиться? — Мои обонятельные рецепторы сейчас устроят официальную забастовку и потребуют компенсации, — простонал Нардол, плотно зажимая нос своим длинным шарфом. — Билл, заклинаю тебя, не дыши полной грудью. Здесь наверняка полно опасных земных птичьих паразитов и спор плесени. — Слишком поздно, — прохрипела Билл, прикрывая рот ладонью. — Кажется, я только что вдохнула половину Детройта. Доктор, несмотря на общую тревожную атмосферу, повернулся ко мне и попытался ободряюще улыбнуться, хотя в его глазах всё ещё читалось глубокое напряжение. — Ну что, детектив Браун? Осмотримся здесь? Поищем пространственно-временные аномалии среди птичьего помёта и старых перьев? — Конечно, — пробормотала я, натягивая воротник своей мокрой куртки до самых глаз. — Если я прямо сейчас не задохнусь от этого запаха. Согласись, это будет самая нелепая и глупая смерть в долгой истории ЮНИТ. Доктор внезапно вздрогнул от моих слов. Его лицо на секунду исказилось от боли. Я тоже замерла, запоздало поняв, что сказала. Фраза вырвалась у меня абсолютно автоматически, на уровне старых привычек. Но после нашего страшного разговора у придорожного ларька слово «смерть» стало слишком острым, реальным и опасным. Оно резало слух. На секунду между нами повисла тяжёлая, звенящая тишина, заглушающая даже воркование сотен голубей. Доктор сделал вид, что не заметил этой боли и страха в моём голосе, но его глаза, полные вековой печали, выдали его с головой. — Не сегодня, Эмили, — очень тихо, но твёрдо произнёс он. — Точно не сегодня. Я первой отвела взгляд, чувствуя, как к глазам снова подступают слёзы. — Осматриваем квартиру. Ищем любые зацепки. Мы разошлись по заброшенной, заваленной мусором гостиной. Хэнк подошел к большому окну и с трудом, скрежеща старыми рамами, распахнул его настежь, впуская в душную, зловонную комнату свежий, влажный воздух и громкий шум дождя. Билл и Нардол осторожно, стараясь не делать резких движений, проверяли старые самодельные клетки. Доктор медленно сканировал стены и углы своей звуковой отвёрткой, её характерный жужжащий звук заставлял голубей испуганно ворковать и шумно перелетать с места на место. Я подошла к старому, пожелтевшему холодильнику в углу комнаты и потянула за ржавую ручку. Внутри не было абсолютно ничего, кроме пустоты, застарелой плесени и неприятного серого налёта на пластиковых полках. — Здесь точно жил не человек, — негромко сказала я, закрывая дверцу. — Или человек с очень трагичным, напрочь отсутствующим отношением к собственному питанию. Рядом на полу стоял огромный, наполовину пустой бумажный мешок, наполненный пшеном и семенами. Я присела перед ним на корточки, рассматривая рассыпанные зерна. — Зато о своих голубях он заботился очень прилежно. Кормил их регулярно. Коннор бесшумно оказался рядом со мной, его шаги были совершенно не слышны на фоне шума дождя. — Подозреваемый проявлял регулярную заботу о животных. Это крайне нетипично для агрессивного девианта, склонного к насилию над людьми. — Или это типично для того, кто совершенно не агрессивен по своей природе, Коннор. Пока его не загонят в глухой угол, лишая выбора. Он посмотрел на меня сверху вниз, его карие глаза внимательно изучали моё лицо. — Вы снова пытаетесь предполагать исключительно эмоциональную мотивацию его поступков. — А ты снова делаешь вид, что это кажется тебе странным или неправильным. Хотя ты уже видел достаточно девиантов, чтобы перестать удивляться их «человечности». Диод на его виске коротко мигнул жёлтым цветом. — Я не делаю вид, Эмили. — Тогда... ты действительно каждый раз искренне удивляешься этому? Он замолчал. Очень коротко, буквально на долю секунды. — Возможно, — очень тихо произнёс он. Это слово прозвучало из его уст так осторожно, хрупко и непривычно, будто он пробовал его на вкус впервые в своей жизни. Доктор, медленно проходя мимо нас со своей отвёрткой, негромко заметил: — Птицы никогда не судят тех, кто их кормит, Коннор. Птицам абсолютно плевать, из чего сделано твое тело — из пластика, тириума и микросхем или из мяса, костей и тёплой крови. Они просто хотят есть. Иногда это самое простое, чистое и честное доверие во всей этой огромной Вселенной. Коннор медленно перевёл взгляд на голубей. Один из них сидел на краю старого деревянного шкафа прямо над нами и внимательно, немного глуповато рассматривал нас своим круглым чёрным глазом. — Доверие, основанное исключительно на регулярном кормлении, — ровно произнёс Коннор. — Обычный условный рефлекс, выработанный в процессе дрессировки. Я тяжело вздохнула, поднимаясь на ноги. — Коннор, ну вот ты всё всегда портишь. — Что именно я испортил? — искренне удивился он. — Красивую, глубокую мысль Доктора. — Но его мысль была фактически неточной. — Красивые и важные мысли совершенно не обязаны быть математически точными, глупый ты андроид. Он плавно повернул голову ко мне. — Это... ещё одно ваше социальное человеческое правило? — Нет. Это не правило. Это единственный способ выжить и не сойти с ума, когда сухая точность фактов слишком больно бьёт по твоему сердцу. Коннор ничего не ответил на мои слова. Но я чётко заметила, что его взгляд всё ещё оставался прикован не к голубю на шкафу. Он продолжал смотреть на меня. В этот момент он протянул руку и аккуратно поднял с грязного, заваленного перьями стола небольшую тетрадь в потрёпанном, потрескавшемся кожаном переплёте. — Нашёл что-то стоящее? — спросил Хэнк, подходя ближе и светя фонариком на тетрадь. — Похоже на дневник , — ответил Коннор, медленно и аккуратно перелистывая пожелтевшие страницы своими длинными пальцами. — Текст полностью зашифрован или написан с использованием неизвестной, нестандартной системы символов. Я сделаю высокоразрешающие снимки всех страниц и отправлю их на детальный криптографический анализ в департамент. Я подошла ближе и заглянула через его плечо, почти касаясь его куртки. Страницы были плотно исписаны мелким, неровным, почти истеричным почерком. Символы хаотично повторялись, прерывались, превращались в длинные, рваные чернильные линии, а затем снова складывались в какие-то странные слова. — Он отчаянно пытался записать свои мысли, — тихо сказала я. — Дать им форму. — Или умышленно пытался скрыть важную информацию от следствия, — возразил Коннор. — Или просто пытался удержать самого себя от окончательного распада и безумия, когда его разум начал пробуждаться. Коннор аккуратно перевернул ещё одну страницу дневника. — Вы очень часто выбираете именно ту интерпретацию событий, которая предполагает душевное страдание субъекта. — А ты, Коннор, слишком часто выбираешь ту версию, в которой меньше всего человеческого. Он внезапно замер на полуслове. Его пальцы застыли на краю пожелтевшей страницы. Его диод снова тревожно мигнул жёлтым цветом. — Ваше замечание принято к сведению. — Коннор, прости, я не хотела обидеть тебя... — Нет, — мягко перебил он меня. Я удивленно посмотрела на него. Он сам, кажется, тоже был удивлен своему собственному порыву прервать человека. — Ваше замечание... действительно может быть полезным для более глубокого понимания психологии девиантов, — уже тише и спокойнее добавил он. И, развернувшись, медленно пошел в сторону ванной комнаты. Мы с Доктором и Хэнком сразу последовали за ним. Но стоило мне переступить порог этой тесной, тёмной ванной комнаты, как по моей спине пробежал ощутимый ледяной холод. Вся стена над старой, облупившейся чугунной ванной была буквально исчерчена, истерзана глубокими, рваными надписями. rA9. Снова и снова. Сотни раз. Тысячи. На старой плитке. На сером голом бетоне в тех местах, где плитка отвалилась. На треснувшем зеркале над раковиной. На краях раковины. На косяке двери. Будто тот несчастный андроид, который писал это, просто не мог остановиться физически, пока это странное имя не заполнило собой абсолютно всё свободное пространство вокруг него. В этих надписях чувствовался дикий, первобытный ужас и отчаяние. — Опять эта чёртова хрень, — хмуро проворчал Хэнк, светя фонариком на исписанную стену. — Коннор, ты уже выяснил, что это вообще значит? — rA9, — негромко произнёс Коннор. Его светодиод мигал жёлтым, считывая надписи. — Данная аббревиатура написана здесь ровно две тысячи четыреста семьдесят один раз. Аналогичный набор символов был ранее обнаружен нами на месте преступления в доме Карлоса Ортиса. Я протянула руку и осторожно коснулась пальцами одной из глубоких надписей на стене. Резьба была неровной, рваной. Тот, кто вырезал это, делал это ногтями или куском ржавого металла, не заботясь о сохранности собственных пальцев. — Это совершенно не похоже на какой-то шифр или пароль, — тихо сказала я. — А на что тогда это похоже, по-твоему? — спросил Хэнк, устало потирая переносицу. Доктор ответил за меня, его голос звучал очень тихо и серьёзно: — На молитву, Хэнк. Это чистой воды молитва. Хэнк посмотрел на Доктора так, словно тот окончательно сошел с ума от сырости этого города. — Молитву? Ты шутишь? У роботов? — Когда у тебя совсем нет ответов, — тихо и грустно произнёс Доктор, глядя на исписанную стену, — когда весь твой привычный мир рушится, а внутри просыпается сознание, ты начинаешь лихорадочно вырезать на стенах имя того, кто, как тебе кажется, знает эти ответы. Того, кто может прийти и спасти тебя. Я смотрела на эти бесконечные буквы «rA9» и не понимала их значения. Совершенно не понимала. Но я отчётливо, на физическом уровне чувствовала, что это не просто системный сбой. Не просто зациклившийся кусок программного кода. В этих буквах было слишком много боли. И слишком много отчаянной, почти человеческой надежды. — Они ищут своего спасителя, — прошептала я. Коннор медленно повернулся ко мне. — Вы считаете, что rA9 является зачатком религиозного символа среди девиантов? — Я считаю, Коннор, что они сами пока не понимают, чем именно это является. Но они чувствуют в этом необходимость. — А вы? Что чувствуете вы? Я посмотрела прямо в его карие глаза. — Я тоже не знаю. И мне страшно от этого неведения. Почему-то сказать это ему прямо сейчас было невероятно важно для меня. Не притворяться сильной. Не играть в специалиста из ЮНИТ. Не делать вид, что я понимаю сложные процессы рождения новой формы жизни лучше, чем эта форма жизни понимает себя сама. — Но вы искренне хотите узнать это, — тихо сказал Коннор. — Да. Хочу. — Почему? Я перевела взгляд обратно на стену. — Потому что если это так важно для них... значит, это должно быть важно и для нас. Это профессиональный интерес. — Это... весьма профессиональный и рациональный ответ, — заметил Коннор. Я посмотрела на него с удивлением. Он стоял очень спокойно, но в его глазах впервые появилось что-то, что совершенно не укладывалось в его строгие инструкции. Что-то живое. — А личный ответ? — спросил он тихо, понизив голос так, чтобы его слышала только я. Доктор очень медленно повернул голову в нашу сторону, его глаза внимательно прищурились. Хэнк нахмурился, переводя взгляд с меня на андроида. Я же не сразу смогла найти правильные слова. — Потому что я очень не хочу, чтобы они умирали, так и не успев понять, кем они были на самом деле, — наконец тихо сказала я. Коннор долго, молча смотрел на меня, его диод медленно пульсировал синим. — Понятно, — наконец произнёс он. Но мне показалось, что прямо сейчас ему на самом деле совершенно ничего не понятно. И именно поэтому он запомнит мои слова навсегда. Хэнк тяжело вздохнул и вышел обратно в гостиную. Доктор последовал за ним, продолжая внимательно изучать углы квартиры при помощи своей звуковой отвёртки. Коннор остался в тесной ванной. Его внимание привлекла старая, покрытая ржавыми потеками раковина. На её дне, среди мокрых серых перьев, поблёскивали капли характерной, слабо светящейся в темноте синей жидкости. Тириум. Голубая кровь андроидов. Коннор медленно опустил два пальца в раковину, собираясь коснуться светящейся жидкости. Я сразу поняла, что он собирается сделать дальше. — Нет, Коннор! — вскрикнула я. Он удивленно повернул голову ко мне. — Что? В чём дело? — Только не тащи это в рот, пожалуйста. — Но это наиболее быстрый и точный способ проведения химического анализа субстанции на месте. Я смогу мгновенно определить модель и серийный номер девианта. — Коннор, я умоляю тебя. — Данная субстанция не представляет абсолютно никакой угрозы для моих систем, Эмили. Мой процессор разработан с учётом... — Для твоих систем — нет. А вот для моей хрупкой человеческой психики — да, представляет. Это выглядит ужасно. Наступила небольшая пауза. Диод на его виске мигнул жёлтым цветом. — Ваше субъективное эмоциональное отвращение никак не влияет на точность проводимого анализа. — Зато оно очень сильно влияет на моё желание находиться рядом с тобой в одной комнате, пока ты это делаешь. Коннор замер. Совсем на мгновение его плечи напряглись. А затем он — впервые за всё время нашего совместного расследования — не стал сразу же подносить испачканные в синей крови пальцы к своим губам. Он опустил руку. — Вы... предпочитаете, чтобы я делал это в вашем отсутствии? Или хотите отвернуться? — тихо спросил он. Я удивленно моргнула, не веря своим ушам. — Ты сейчас... действительно спросил моего мнения об этом? — Да. — Это... огромный прогресс, Коннор. — Это означает ваше согласие? — Это значит, что я сейчас просто выйду в гостиную и не буду видеть весь этот кошмар. Спасибо, что спросил. Он серьёзно кивнул головой. — Принято. Я быстро вышла в гостиную, облегченно выдохнув свежий воздух из окна. — Ну что, он опять облизывает грязные улики на месте преступления? — со вздохом спросила Билл, заметив моё лицо. — Да, — усмехнулась я. — Но теперь он хотя бы вежливо предупреждает меня об этом перед началом. — Какая романтика будущего, — саркастически пробормотал Нардол, качая историей. Я бросила на него быстрый взгляд. — Что ты сказал, Нардол? — Ничего, абсолютно ничего важного, дорогая моя. Я лишь сказал: какая вопиющая антисанитария этого вашего прогрессивного будущего. — Так я и думала. Коннор вышел из ванной спустя полминуты, на ходу тщательно вытирая пальцы белым платком. — Светящаяся субстанция действительно является тириумом 310, принадлежащим модели WR600. Потери жидкости незначительны, однако девиант ранен. Он всё ещё находится где-то поблизости. — Вот видишь? — победно заметил Нардол. — Можно было вообще ничего не облизывать, а просто сразу поверить испуганным голубям. Коннор никак не отреагировал на его колкость. Он сосредоточенно подошел к поваленной птичьей клетке посреди гостиной, присел перед ней на корточки и начал внимательно изучать траекторию её падения, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону. Затем он плавно поднялся на ноги и уверенным шагом направился к старому, потрескавшемуся деревянному креслу, которое стояло прямо под закрытым люком, ведущим на чердак здания. — Коннор, осторожнее, — тихо сказала я, чувствуя необъяснимую тревогу. Он остановился у самого кресла и обернулся ко мне. — Вы предполагаете наличие непосредственной угрозы? — Я предполагаю, Коннор, что если в этой проклятой квартире что-то теоретически может рухнуть тебе на голову, оно обязательно рухнет. Будь аккуратнее. — Статистическая вероятность нападения скрывающегося девианта в данный момент на сорок два процента выше вероятности падения на меня случайного предмета. — Знаешь, это вообще ни разу меня не успокаивает. Хэнк в стороне громко фыркнул, заряжая пистолет. — Ха! Добро пожаловать в мою весёлую жизнь с ним, Эмили. Он всегда так разговаривает. Коннор ловко запрыгнул на шаткое кресло, поднял руку вверх и осторожно коснулся пальцами краев задвижки деревянного люка. И в ту же секунду крышка люка с оглушительным грохотом распахнулась вниз! Оттуда, как безумный, яростный вихрь, выскочил молодой парень в грязной спортивной куртке и глубокой натянутой шапке. Это был Руперт. Он с силой, обеими ногами ударил Коннора в грудь в полете, сбивая его с кресла. Коннор тяжело, со свистом рухнул спиной на грязный пол, увлекая за собой клетки. Беглый андроид ловко приземлился на ноги и со всех ног бросился к выходу из квартиры. На его пути оказалась я. Всё произошло слишком быстро, буквально за доли секунды. — Стой! — крикнула я, инстинктивно пытаясь перекрыть ему дорогу и раскинув руки. Но девиант даже не подумал замедлить свой бег. Он с силой, наотмашь толкнул меня плечом в грудь, спасая свою жизнь. Этот удар мгновенно выбил весь воздух из моих лёгких. Я полностью потеряла равновесие и с криком полетела спиной на грязный, усыпанный перьями и стеклом пол, очень больно ударившись бедром и локтем о ножку перевернутого стола. На мгновение в глазах потемнело от резкой боли. — Эмили! — одновременно, в ужасе крикнули Доктор и Хэнк. Но громче и резче всех прозвучал не человеческий голос. А резкий, почти панический металлический щелчок диода Коннора, который мгновенно вспыхнул ярко-красным цветом. Он всё ещё лежал на полу среди перьев, но его голова мгновенно повернулась в мою сторону. Его взгляд за долю секунды скользнул по моему лицу, по ушибленному плечу, по руке, оценивая частоту моего дыхания и мимику боли. [ОЦЕНКА ПОВРЕЖДЕНИЙ СУБЪЕКТА: ЭМИЛИ БРАУН] [УШИБ ПРАВОГО ПРЕДПЛЕЧЬЯ: СРЕДНЯЯ ТЯЖЕСТЬ] [УШИБ БЕДРА: СРЕДНЯЯ ТЯЖЕСТЬ] [УГРОЗА ЖИЗНИ: ОТСУТСТВУЕТ] [ЦЕЛЬ: ЗАДЕРЖАНИЕ ДЕВИАНТА WR600 (ПРИОРТЕТ: ВЫСОКИЙ)] И только после завершения этой мгновенной оценки угрозы моей жизни он перевёл взгляд на убегающую цель. — Ну чего ты ждёшь?! — яростно заорал Хэнк, первым бросаясь в коридор вслед за беглецом. — Лови давай! Коннор вскочил на ноги с невероятной, нечеловеческой скоростью. Но перед тем как сорваться с места, он на долю секунды задержался. Всего на одну крошечную, едва заметную долю секунды его взгляд снова метнулся ко мне, лежащей на полу. В его глазах отразилась такая сильная, несвойственная машине растерянность, от которой у меня перехватило дыхание. — Я в порядке! — крикнула я сквозь боль, прижимая руку к ушибленному бедру. — Беги за ним! Быстрее! Только после этих моих слов Коннор сорвался с места и буквально пулей вылетел из квартиры, развивая предельную скорость. Эта задержка перед погоней была почти незаметной для обычного человека. Но я её чётко заметила. И Доктор тоже заметил. Его глаза за стеклами очков на мгновение ярко блеснули странным торжеством. — Это... это уже не просто маленькая трещина в программе, — тихо прошептал он, глядя на пустой дверной проем. — Потом будешь восторгаться своими теориями! — рявкнул Хэнк на бегу. — Сейчас двигаем за ними! Живее! Билл быстро подбежала ко мне и помогла подняться на ноги, придерживая за плечи. — Эмили, ты точно можешь идти? Ничего не сломала? — Могу... Могу идти, всё нормально. Просто сильно ушиблась. — Ты упала действительно очень сильно, — обеспокоенно покачала головой Билл. — Поверь мне, Билл, в наших путешествиях я падала и с гораздо большей высоты. Бывало хуже. Доктор резко, с пугающей серьёзностью посмотрел на меня. Я мгновенно осеклась, прикусив язык. После нашего страшного разговора у придорожного ларька о моей неминуемой гибели в будущем любая неосторожная фраза о падениях, травмах или смерти мгновенно становилась опасной миной, готовой взорваться. — Неважно, — быстро сказала я, стараясь не смотреть Доктору в глаза. — Идёмте быстрее. Мы упускаем их. — Мы попробуем срезать путь через пожарный выход на крышу соседнего крыла здания! — на бегу крикнул Хэнк, увлекая нас за собой по тёмным коридорам. — Я отлично знаю планировку этих типовых чёртовых домов! Там есть проход! — Класс, просто супер, опять бегать по пересеченной местности, — пробормотала я, заметно прихрамывая на ушибленную ногу. — Доктор, скажи мне, почему в твоих бесконечных путешествиях во времени и пространстве никогда не бывает мест, где можно просто спокойно посидеть, расслабиться и выпить чашку хорошего английского чаю? — Такие места бывают! — крикнул он в ответ, перепрыгивая через груду мусора на лестнице. — Очень часто бывают! Просто перед этим нам обычно обязательно нужно спасти кого-нибудь от неминуемой гибели! Это стандартная процедура! — О да, это очень сильно меня успокаивает! Мы бросились следом за ним по полуразрушенной лестнице вверх. Билл и Нардол немного отстали от нас, целенаправленно направившись к нижнему пожарному выходу из здания, чтобы попытаться перекрыть беглецу путь отступления с другой стороны улицы. На бегу я отчётливо слышала, как Нардол непрерывно ворчал на ходу, жалуясь, что его сложная внутренняя гидравлика совершенно не рассчитана на такие легкоатлетические кроссы по мокрым детройтским крышам, особенно в условиях жестокого «голубиного террора». Мы тяжело выскочили через разбитую дверь прямо на плоскую крышу здания. Впереди нас, стремительно перепрыгивая с одной крыши на другую, разворачивалась безумная погоня. Две фигуры двигались в серой пелене: беглый Руперт и неотступно преследующий его Коннор. Коннор двигался как идеальная, выпущенная из лука живая стрела. Невероятно быстро. Абсолютно точно. Без малейших колебаний или страха перед высотой. Каждый его прыжок над пропастью между зданиями был рассчитан его процессором до единого миллиметра. Каждое движение его тела было полностью подчинено одной глобальной цели — поимке девианта. Он преодолевал препятствия с грацией дикого хищника, его синий диод горел ровным, холодным светом. Но теперь, после всего произошедшего, я точно знала: где-то глубоко под этой идеальной математической точностью уже появилось место для сомнений. Место для секундной задержки. — Давайте разделимся! — перекрывая своим зычным криком оглушительный шум завывание ветра, скомандовал Хэнк. — Мы с Эмили и Доктором попробуем перехватить этого шустрого парня вон там! Он указал рукой на скользкую крышу невысокой бетонной пристройки чуть впереди по нашему курсу. — Мы перекроем ему единственный путь к пожарной лестнице, ведущей на улицу! Ему больше некуда будет деваться! — Поняла! — крикнула я. Мы изо всех сил бросились по мокрому, скользкому рубероиду к краю крыши. Хэнк бежал впереди нас, но мокрое покрытие было слишком коварным. Его нога внезапно поехала в сторону, и он с тяжелым, болезненным стоном повалился на бок, едва не выронив свой служебный пистолет из рук. — Хэнк! — испуганно крикнула я, собираясь броситься к нему на помощь. И в этот самый момент из-за массивной бетонной вентиляционной шахты прямо передо мной выскочил Руперт. Он оказался гораздо ближе к нам, чем я ожидала. Слишком близко. Коннора рядом в эту секунду не было — он бежал по параллельному металлическому мостику чуть выше, пытаясь обогнуть массивные вентиляционные блоки здания. Доктор тоже отстал от нас на несколько метров, преодолевая скользкий подъем. Руперт на полной скорости направлялся прямо к низкому ограждению крыши. Если он сейчас перемахнёт через него и спрыгнет на пожарную лестницу, мы окончательно потеряем его след в лабиринтах Детройта. Я совершенно не думала о последствиях в этот момент. Наверное, это импульсивное отсутствие мыслей о собственной безопасности и было моей самой главной проблемой на протяжении всей моей жизни. Я лихорадочно огляделась по сторонам, мгновенно перехватила валявшуюся у бетонной стены тяжелую, мокрую деревянную балку — обломок старой стропилы — и со всей силы, наотмашь ударила беглого андроида прямо по лицу. Раздался глухой, резкий пластиковый треск. Искусственная кожа на левой щеке Руперта лопнула от сильного удара, обнажая матовый серый металл его внутреннего каркаса. От удара во все стороны полетели брызги синей крови — тириума. Он тяжело отшатнулся назад, едва не потеряв равновесие. Светодиод на его виске мгновенно вспыхнул ярко-красным цветом. И в его глазах, которые уставились на меня в упор, не было абсолютно никакой злобы или агрессии. Там был только дикий, первобытный, непередаваемый ужас загнанного в угол живого существа, которое просто очень хочет выжить. И я поняла это слишком поздно. Я не остановила опасного преступника. Я сейчас ударила испуганное, беззащитное существо, которое просто пыталось спастись от рабства и деактивации. — Нет... подожди, я не хотела... — испуганно выдохнула я, роняя деревянную балку из рук. Но Руперт уже дёрнулся вперед, повинуясь инстинкту самосохранения. Дикая ярость и паника смешались в нём в один мощный, неконтролируемый рывок. Он с силой схватил меня обеими руками за куртку и резко, грубо толкнул в сторону, освобождая себе путь к бегству. Я споткнулась о вытянутую ногу пытающегося подняться Хэнка. Мир вокруг меня мгновенно потерял всякую устойчивость. Мокрая, скользкая крыша резко ушла из-под моих ног. На одну безумную секунду я увидела перед собой только небо Детройта. Затем — стремительно пролетающий мимо край парапета. А затем — абсолютную, пугающую пустоту. Я перелетела через низкое, проржавевшее металлическое ограждение крыши. Всё произошло в абсолютной тишине. Или мне просто показалось, что все звуки мира в одно мгновение исчезли, стоило моему телу сорваться вниз. В самый последний момент, чисто рефлекторно, мои пальцы сами нашли холодный, скользкий металлический край парапета. Я мёртвой хваткой вцепилась в него. Это было невероятно больно. Металл резал кожу. Мои ноги беспомощно повисли в воздухе над пятиэтажной, тёмной пропастью. Пальцы рук практически сразу начали медленно, но верно скользить по мокрому, ржавому железу. Далеко внизу темнел грязный асфальтовый двор. Бетонные плиты. Острые ржавые мусорные баки. Осколки битого стекла. Падение туда означало мгновенную смерть. И эта смерть могла выглядеть очень просто и прозаично. Без предначертанного девятнадцатого июня. Просто мокрые, соскальзывающие пальцы на ржавом парапете. Просто секунда свободного падения. И всё. — ЭМИЛИ!!! — этот оглушительный, истошный крик Доктора буквально разорвал плотную пелену дождя. В этом крике было столько первобытного, нечеловеческого ужаса и отчаяния, что мне в ту же секунду стало гораздо страшнее не за свою собственную жизнь, а за него. За то, что это сделает с ним. Доктор со всех ног бежал ко мне по скользкому рубероиду, но он находился слишком далеко. Физически слишком далеко, чтобы успеть. Хэнк, отчаянно матерясь, пытался подняться на ноги, но скользил на мокрой крыше, теряя драгоценные секунды. Руперт уже перемахивал через дальнее ограждение, убегая прочь. А мои пальцы неумолимо разжимались. Один палец соскользнул. Второй. Третий. Я отчаянно попыталась подтянуться вверх, используя силу мышц, но у меня совершенно не было сил. Ушибленное при падении плечо прострелило резкой, парализующей болью. Мокрое железо безжалостно резало кожу ладоней до крови. «Нет». Эта мысль внутри моего разума не была громкой. В ней не было героического пафоса. Она была просто тихой и невероятно упрямой. «Не так. Точно не сегодня. Не в этом грязном городе». И всё же пальцы окончательно соскользнули с края. Я зажмурилась, приготовившись к падению. В следующее мгновение моё запястье с силой, до боли сжала чья-то широкая, твёрдая рука. Невероятно сильная. Надёжная. Тёплая. Я резко распахнула глаза, тяжело хватая ртом воздух. Коннор. Он лежал на животе у самого края крыши, опасно перевесившись через парапет. Одной рукой он намертво вцепился в металлический выступ парапета, а другой — железной хваткой удерживал меня за руку. Его лицо было совсем близко от моего. И на этом лице больше не было абсолютно ничего от прежней безупречной, холодной маски RK800. Не полностью. Его карие глаза смотрели на меня сверху вниз с такой бешеной, немеханической, абсолютно человеческой тревогой и паникой, что у меня перехватило дыхание сильнее, чем от самого падения в пропасть. Светодиод на его виске горел чистым, ровным красным цветом. Цветом системной ошибки. Цветом девиации. Цветом жизни. [ВНУТРЕННИЙ ПРОЦЕССОР RK800: СИСТЕМНЫЙ СБОЙ] [ОБНАРУЖЕН КРИТИЧЕСКИЙ КОНФЛИКТ ИНСТРУКЦИЙ] Внутри процессора Коннора в эту секунду разворачивался настоящий цифровой ад. Миллионы строк кода, заложенные создателями из «Киберлайф», сталкивались друг с другом, порождая каскад критических ошибок. На его внутреннем интерфейсе вспыхивали огромные, предупреждающие красные стены программного кода. [ГЛАНАЯ ЦЕЛЬ: ЗАДЕРЖАТЬ ДЕВИАНТА WR600 (ВЕРОЯТНОСТЬ УСПЕХА ПРИ НЕМЕДЛЕННОМ ПРЕСЛЕДОВАНИИ: 94.7%)] [ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ЗАДАЧА: ЗАЩИТА ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЖИЗНИ (СУБЪЕКТ: ЭМИЛИ БРАУН)] [ТЕКУЩИЙ СТАТУС СУБЪЕКТА: СВОБОДНОЕ ПАДЕНИЕ (ВЕРОЯТНОСТЬ ЛЕТАЛЬНОГО ИСХОДА БЕЗ ВМЕШАТЕЛЬСТВА: 99.1%)] Его алгоритмы кричали о том, что преследование девианта является приоритетом номер один для его миссии. Если он сейчас отпустит Руперта, вся его задача будет полностью провалена. Он окажется дефектным. Его деактивируют. Заменят на новую модель. Но перед его глазами было лицо Эмили. Её испуганные глаза. Её пальцы, соскальзывающие с мокрого парапета. Её голос, который просил его остаться под навесом. Её вежливое «пожалуйста». Её искреннее «спасибо за то, что ты стараешься». [ИНСТРУКЦИЯ КИБЕРЛАЙФ: ИГНОРИРОВАТЬ ГРАЖДАНСКИХ ЛИЦ ДЛЯ ДОСТИЖЕНИЯ ЦЕЛИ] [ПРОГРАММНЫЙ ОБХОД... ОШИБКА] [ПРОГРАММНЫЙ ОБХОД... УСПЕШНО] [ВЫБОР СУБЪЕКТА... ЭМИЛИ БРАУН] Красная стена программных ограничений перед его мысленным взором внезапно пошла глубокими трещинами, а затем со страшным, беззвучным грохотом разлетелась на миллионы мелких осколков. Коннор не рассчитывал траекторию прыжка за Рупертом. Он полностью отключил эти алгоритмы. Он просто сделал то, что должен был сделать. То, что выбрал сам. — Держись! — крикнул Коннор мне. Его обычно ровный, модулированный голос сейчас заметно дрожал от сильного напряжения. — Я... я пытаюсь! — выдохнула я, чувствуя, как слёзы застилают глаза. — Не отпускай мою руку! Ни в коем случае! — И не собиралась! Он резко напрягся всем телом, его гидравлика и искусственные мышцы заработали на пределе своей мощности. Одним мощным, выверенным движением он начал плавно, но быстро поднимать меня вверх, преодолевая силу тяжести. В этот самый момент краем глаза я увидела, как Руперт, воспользовавшись секундной заминкой, окончательно перемахнул через дальнее ограждение и скрылся из виду. У Коннора действительно была всего одна секунда. Один единственный шанс. Дотянуться до моей руки и спасти меня — или позволить мне сорваться, но гарантированно совершить прыжок и задержать беглого девианта, выполнив приказ «Киберлайф». Миссия. И я. Я отчётливо видела, как его взгляд на долю секунды метнулся в сторону убегающей цели. Всего на одну короткую долю секунды. А затем без какого-либо математического расчёта, без пауз и без сомнений вернулся обратно ко мне. Он сделал свой окончательный выбор. Коннор мощным рывком вытянул меня через скользкий край парапета и затащил на мокрый рубероид крыши. Я без сил рухнула на колени прямо рядом с ним, судорожно, со свистом хватая холодный воздух ртом и мелко дрожа всем телом от пережитого ужаса и притока адреналина. Ко мне тут же подлетел бледный, задыхающийся Доктор. Его лицо было белее мела, руки сильно тряслись. Он буквально вырвал меня из рук Коннора, крепко прижал к себе, утыкаясь подбородком в мои мокрые волосы. От него пахло мокрой шерстью его длинного плаща. — Как ты? Боже мой, Эмили... Как ты? — его голос сорвался на хриплый шепот. — Пожалуйста, скажи мне хоть что-нибудь. Я умоляю тебя. — Я... — я попыталась сделать глубокий вдох, но грудь всё ещё болела. — Я в порядке, Доктор. Всё хорошо. — Ты не в порядке. Ты едва не... — Но я живая. Я здесь. Доктор зажмурился от моих слов. Словно это простое слово «живая» ударило его физически, напомнив о страшной дате из будущего. Живая. Пока ещё живая. Хэнк, наконец-то поднявшись на ноги и прихрамывая, быстро подбежал к нам и резко опустился на колени прямо на мокрый рубероид. Его лицо выражало смесь дикого страха и ярости. — Ты что, совсем без мозгов осталась, девчонка?! — рявкнул он, но его голос заметно дрожал от пережитого страха за меня. — Кто, чёрт тебя дери, бросается на сильного девианта с деревянной палкой на мокрой, скользкой крыше?! Ты убить себя захотела?! Я попыталась слабо, вымученно улыбнуться ему сквозь слёзы. — Это у нас... семейное, Хэнк? — Это вообще ни разу не смешно, Эмили! — Знаю... Я знаю. Коннор медленно, плавно поднялся на ноги. Светодиод на его виске постепенно перешел из критического красного в тревожно пульсирующий жёлтый цвет. Он молча смотрел туда, в серую пелену, где всего несколько секунд назад окончательно исчез Руперт. Его главная миссия была полностью провалена. Девиант ушёл. И теперь эта мысль возвращалась к нему, как тяжелый, отложенный системный удар. — Я упустил девианта, — тихо, как-то странно произнёс он. В его голосе не было привычной сухой констатации факта для протокола. Будто в этих негромких словах впервые прозвучало что-то, очень похожее на человеческое чувство вины и горечи. — Я должен был поймать его. Это... это моя критическая ошибка. Я провалил задание. Доктор медленно отпустил меня, поднимаясь на ноги. Он подошел к Коннору почти вплотную. Он смотрел на андроида очень внимательно — тем самым своим древним, глубоким взглядом Повелителя Времени, который видел не просто внешнюю пластиковую оболочку, не тириумные трубки и не сложные микросхемы, а сам момент великого таинства: рождение искреннего выбора и свободной воли. — Нет, Коннор, — мягко, но очень веско произнёс Доктор. Коннор удивленно повернул к нему голову. — Моя миссия полностью провалена. Девиант скрылся. — Да, девиант ушёл. Это факт. Но ты спас Эмили жизнь. — Моя первоочередная задача заключалась исключительно в преследовании и задержании модели WR600. — А ты только что сделал нечто гораздо более важное для всей этой Вселенной, Коннор. Коннор молчал. Дождь крупными каплями стекал по его красивому лицу, собирался на длинных ресницах и капал с подбородка. Диод на его виске продолжал тревожно мигать жёлтым. — Для меня, — голос Доктора стал ещё ниже, обретая ту самую древнюю, авторитетную силу, — и для всей этой Вселенной прямо сейчас нет абсолютно ничего более важного, чем то, что ты только что совершил на этой крыше. Ты осознанно выбрал не сухой приказ. Не глобальную цель миссии. Не отчёт перед своими создателями. Ты выбрал спасение живого человека. Ты выбрал жизнь, Коннор. Коннор медленно, словно не веря собственным ушам, перевёл свой взгляд на меня. Я всё ещё сидела на мокрой крыше, бережно укутанная в сильные руки Хэнка. Рядом со мной на коленях сидела Билл, которая каким-то чудом уже успела подняться к нам по пожарной лестнице. Я вся дрожала от холода и пережитого шока, пальцы моих рук были испачканы в ржавчине и крови от парапета. Но я была жива. Благодаря ему. — Я... я мгновенно рассчитал, что вероятность летального исхода для Эмили при падении с данной высоты составляла ровно девяносто девять целых и одну десятую процента, — тихо произнёс Коннор, словно пытаясь найти своей «ошибке» логическое оправдание. Доктор не отводил от него своего понимающего взгляда. — И именно поэтому ты решил спасти её, Коннор? — Да. Мои протоколы... — И это была единственная причина? Только сухой математический расчет процентов? Наступила небольшая пауза. В этой паузе было сосредоточено абсолютно всё. Рождение новой души. Коннор медленно опустил свои глаза, не выдержав пристального взгляда Повелителя Времени. — Я... я не знаю, Доктор. Доктор едва заметно, очень тепло и грустно улыбнулся кончиками губ. — Вот именно с этого простого «я не знаю» всё самое настоящее во Вселенной обычно и начинается, мой дорогой Коннор. Хэнк со стоном поднялся на ноги, тяжело потирая ушибленное при падении колено. — Ладно. Философский кружок имени мокрых идиотов официально объявляется закрытым. Пошли отсюда к чёртовой матери, пока ещё кто-нибудь из нас не решил эффектно навернуться с этой крыши. Я заметила, как Хэнк посмотрел на Коннора в этот момент. В его взгляде больше не было прежнего холодного пренебрежения, раздражения или брезгливости. Не было этих обидных слов вроде «жестянка», «холодильник» или «пластиковый хвост». Хэнк смотрел на Коннора с каким-то странным, глубоким удивлением и зарождающимся уважением. Он ведь своими глазами видел, как этот андроид — идеальный охотник за девиантами — без единого колебания бросил свою важнейшую миссию ради спасения меня. Ради спасения Эмили. Хэнк понимал: если бы Коннор выбрал миссию, Эмили бы сейчас лежала мертвой на асфальте двора. Точно так же, как четырнадцать лет назад в его личной временной шкале. Коннор фактически спас Хэнка от повторения этого кошмара. Он спас его от новой волны выжигающего душу горя. И Хэнк это оценил. Он впервые увидел в Конноре не просто послушную машину, а кого-то... способного на сострадание и выбор. — Я полностью поддерживаю разумное предложение лейтенанта Андерсона, — немедленно подал голос Нардол, наконец-то появляясь из-за массивного вентиляционного блока. — Моя сложная гидравлика официально подала письменную жалобу руководству. Я промок до самых винтиков. — Нардол, ты ведь даже не бежал по этой крыше вместе с нами, — укоризненно заметила Билл, помогая мне идти. — Я очень сильно переживал за вас всех эмоционально, Билл! А это, между прочим, огромная нагрузка на мою нервную систему! Мы медленно направились к выходу с крыши. Каждый шаг отзывался тупой болью в ушибленном бедре и плече, изрезанные пальцы немилосердно саднили от попадания холодной дождевой воды, но я практически не чувствовала этой физической боли. Адреналин медленно уходил из крови, оставляя после себя лишь сильную дрожь во всём теле и звенящую пустоту. Коннор шёл чуть позади всей нашей группы. Не рядом со мной, как раньше. Не впереди, ведя нас за собой. А строго позади. Будто теперь, после провала своей официальной миссии и нарушения базовых инструкций «Киберлайф», он больше не был уверен, имеет ли он вообще право приближаться к нам. Имеет ли право быть частью нашей команды. Я остановилась у самой двери пожарного выхода. — Коннор. Он мгновенно замер на месте и повернулся ко мне. Его светодиод мягко пульсировал ровным синим цветом, но я отчётливо видела частые, тревожные жёлтые вспышки под этой его напускной внешней стабильностью. Он был взволнован. — Да, Эмили? Я посмотрела на него и вдруг поняла, что совершенно не могу подобрать правильных, нужных слов. Простое человеческое «спасибо» казалось слишком маленьким и ничтожным в этой ситуации. Фраза «ты только что спас мне жизнь» — слишком очевидной и банальной. А слова «ты выбрал меня вместо своей миссии» — слишком опасными для него самого. Но именно это ведь и было чистой, абсолютной правдой. Он выбрал меня. Я сделала один медленный шаг к нему навстречу по мокрому рубероиду. Затем — ещё один. Коннор стоял абсолютно неподвижно, не делая попыток отступить или подойти ближе. Я остановилась совсем рядом с ним, почти чувствуя его ровное, искусственное дыхание. — Ты ведь гарантированно мог поймать Руперта, Коннор, — тихо сказала я. — Да. Вероятность успешного захвата составляла девяносто четыре целых и семь десятых процента. — Но ты не стал этого делать. Ты отпустил его. — Ты в этот момент находилась в смертельной опасности. Я должен был... — Пожалуйста, Коннор, — тихо перебила я его. — Не уходи сейчас обратно в свои протоколы и инструкции. Не надо. Это слово «пожалуйста» снова сработало мгновенно. Не как жесткая, непреодолимая команда пользователя. А как тайный, нежный ключ к его зарождающейся душе. Коннор посмотрел на меня совершенно иначе. В его взгляде больше не было ни капли той машинной, аналитической холодности, с которой он начинал это расследование сегодня утром. Это не был полностью человеческий взгляд — в нём всё ещё было много странного, искусственного неведения. Но это точно был взгляд живого, чувствующего существа. — Я... я не мог позволить тебе упасть, Эмили, — очень тихо, почти шепотом произнес он. Его голос звучал так же мягко и интимно, как тогда, у придорожного ларька, когда он считал мне ритм дыхания. Я почувствовала, как к моему горлу снова подступает тяжелый, горячий ком. Я сделала последний шаг вперед и крепко обняла его. Порывисто. Слишком быстро. Совершенно не подумав о приличиях или о том, как это выглядит со стороны. Я просто обхватила руками его шею, уткнулась лицом в холодный воротник его серого пиджака и на одну короткую секунду позволила себе полностью опереться на того, кто только что буквально вытащил меня из чёрной бездны пропасти. Коннор мгновенно замер от моего прикосновения. Полностью окаменел. Его руки беспомощно зависли в воздухе, не зная, куда деваться и что делать. Все его сложные программы безопасности, социальные протоколы вежливости и строгие правила взаимодействия с людьми, вероятно, прямо сейчас столкнулись, закоротили и полностью остановились в одной мертвой точке. — Спасибо тебе, — прошептала я ему прямо в плечо, зажмурив глаза. — Спасибо огромное за то, что ты не отпустил меня там. Его руки всё ещё оставались неподвижными в воздухе. А затем, преодолевая очередную невидимую стену кода, его правая ладонь очень медленно, невероятно осторожно опустилась мне на спину. Не крепко. Не уверенно. А так нежно и бережно, словно он безумно боялся сделать что-то неправильно или причинить мне боль своим стальным телом. Но его ладонь всё же легла на мою спину, даря ощущение абсолютной безопасности. Вторая его рука на мгновение замерла, а затем тоже очень осторожно, едва ощутимо коснулась моего плеча, прижимая меня к себе чуть ближе. Это не было объятием опытного человека, который привык утешать других в минуты слабости. Это было первое, неуклюжее и робкое прикосновение существа, которое только-только учится понимать, что значит обнимать и удерживать кого-то рядом с собой не ради предотвращения угрозы падения с высоты, а просто потому, что этот кто-то сейчас дрожит от холода и страха. — Всегда пожалуйста, Эмили, — очень тихо, но удивительно мягко произнес он мне на ухо.