Детройт за пределами времени

Ночь в Детройте никогда не бывает по-настоящему тихой. Даже в самые глухие, предрассветные часы этот огромный город продолжал жить своим тяжёлым, металлическим и бездушным дыханием. Где-то вдалеке, за пеленой облаков, глухо гудели монорельсы, перевозящие ночные смены рабочих. За толстыми синими стенами ТАРДИС бушевал ледяной ветер, гоняя по пустым улицам колючий, злой снег. Неоновые вывески, далёкие патрульные сирены, монотонный гул машин на автостраде, редкие, случайные голоса ночных прохожих — всё это сливалось в привычный, фоновый шум далёкого будущего, к которому я всё ещё никак не могла привыкнуть. Но этот резкий, пронзительный звонок прорезал тишину консольного зала особенно безжалостно. Я подскочила на своей кровати так быстро, что едва не ударилась плечом о холодную стену комнаты. Сердце мгновенно забилось где-то в самом горле, заглушая все остальные звуки. На небольших круглых часах у двери тускло горели неоновые цифры: 03:00. Несколько долгих секунд я просто растерянно сидела в полной темноте, судорожно пытаясь сообразить, где именно я нахожусь. Это была не моя уютная квартира. Не привычный Нью-Йорк. Не тёплый, безопасный июнь две тысячи двадцать четвёртого года. Это была ТАРДИС. Детройт будущего. И громкий голос тревожного сигнала, волнами разливающийся по круглым коридорам синей полицейской будки. Я выскочила из комнаты босиком, даже не тратя времени на поиски обуви, на ходу натягивая тёплый шерстяной свитер поверх тонкой футболки. Холодный металлический пол ТАРДИС неприятно, до дрожи обжигал ступни. Где-то позади меня, в глубине коридора, сонно и крайне недовольно ругнулся Нардол. Из своей двери высунулась Билл, встревоженно спрашивая сквозь сон, что случилось, но я уже не слышала её — я бежала прямиком к главному консольному залу. Доктор был там. Конечно же, он уже был там. Он стоял у центральной панели управления в расстёгнутой на верхние пуговицы рубашке, с растрёпанными седыми волосами и таким бледным, сосредоточенным лицом, будто не ложился спать вообще. Хотя, если говорить абсолютно честно, я уже давно начинала подозревать, что этот инопланетянин спит исключительно из вежливости к своим человеческим спутникам. На главном подвесном экране ТАРДИС светилось лицо Коннора. Его фигура была подсвечена холодным, ядовито-голубоватым светом терминала связи «Киберлайф». На заднем плане за его спиной виднелись размытые огни ночного мегаполиса и тёмное стекло патрульного автомобиля. Лицо Коннора оставалось безупречно спокойным, но светодиод на его правом виске пульсировал частым, тревожным жёлтым светом. — Доктор. Эмили, — ровно произнёс он, едва я вбежала в зал. Я мгновенно заметила эту деталь, даже сквозь остатки сонной растерянности. Он снова не назвал меня «мисс Браун». Он назвал меня по имени. Эмили. — Коннор? — я быстро подошла ближе к светящемуся экрану, чувствуя, как сон окончательно испаряется. — Что произошло? Почему так поздно? — В три часа две минуты по местному времени на пульт дежурного поступило сообщение об убийстве в ночном клубе «Рай», — спокойно ответил он. — Все показания свидетелей и характер ранений жертвы однозначно указывают на возможную причастность девианта. Доктор резко выпрямился у консоли, его брови грозно сошлись на переносице. — Клуб «Рай»? Ночной клуб? — Да, мистер Смит. — В три часа ночи? — я устало потёрла лицо ладонями, пытаясь унять дрожь. — Ну разумеется. Потому что преступления, временные парадоксы и восставшие машины в этом городе, видимо, строго соблюдают график бессонницы Доктора. Доктор многозначительно поднял указательный палец вверх. — Я бы с радостью возразил тебе, Эмили, но прямо сейчас ты пугающе и абсолютно права. Я проигнорировала его и снова повернулась к экрану терминала. — Коннор, а где Хэнк? Он уже выехал на место преступления? Наступила пауза. Совсем короткая. Но мне она сразу очень сильно не понравилась. Светодиод на виске Коннора замигал жёлтым цветом ещё быстрее, выдавая его внутреннее беспокойство. — Я пытался связаться с лейтенантом Андерсоном пять раз за последние десять минут при помощи прямой телефонной линии и экстренных протоколов полиции. Он не отвечает ни на один из моих запросов. Внутри меня всё неприятно, болезненно сжалось от нехорошего предчувствия. — Может... может, он просто крепко спит? Время-то позднее. — Учитывая текущее время суток, его деструктивное поведение за последние двадцать четыре часа, крайне тяжёлое эмоциональное состояние после нашего разговора у придорожного ларька Гэри и непосредственное наличие зарегистрированного огнестрельного оружия в его доме... статистика неумолима. Вероятность того, что лейтенант Андерсон прямо сейчас находится в недееспособном состоянии или в смертельной опасности, составляет восемьдесят четыре целых и две десятых процента. Сон окончательно и бесповоротно вылетел из моей головы, уступив место ледяной панике. — Коннор, ты сам сейчас где находишься? — Я уже направляюсь к его дому. Я переслал точные координаты в навигационную систему вашего синего транспортного средства. Доктор уже действовал. Одной рукой он на лету хватал свой длинный бархатный плащ со стойки, а другой — с бешеной скоростью дёргал рычаги и переключатели на консоли управления. ТАРДИС загудела — низко, вибрирующе и тревожно, словно живой организм, который тоже прекрасно понял, что глупые шутки закончились. — Билл! Нардол! — громко крикнул Доктор в глубину коридора, не отрывая взгляда от мигающих приборов. — Вы оба остаётесь внутри корабля! Категорически запрещаю выходить наружу и трогать любые блестящие детали на консоли! Если вдруг из вентиляции повалит зелёный дым — немедленно задержите дыхание и бегите в хвостовые отсеки! — Доктор, почему сразу зелёный дым?! — возмущённо отозвался из коридора сонный Нардол, спешно поправляя свой халат. — Что за дискриминация по цветовому признаку?! — Потому что синий дым у меня обычно дружелюбный и сулит лишь лёгкое щекотание в носу! А зелёный пытается сожрать ваши лёгкие! — Это абсолютно ненаучный и антисанитарный ответ! — Зато очень практичный! Я уже на ходу зашнуровывала свои ботинки, едва поспевая за Доктором. — Доктор... Он на секунду замер, но так и не повернулся ко мне. Его плечи были напряжены. — Знаю, Эмили. Я всё знаю. — Если с Хэнком действительно что-то случилось по нашей вине... — Знаю, — гораздо тише и глуше повторил он. И с силой рванул вниз главный коленчатый рычаг дематериализации. ТАРДИС ощутимо вздрогнула всем своим телом, издала свой знакомый, протяжный, похожий на болезненный стон звук и сорвалась с места, пролетая сквозь слои времени и пространства. Через мгновение мы материализовались в уже знакомом мне по воспоминаниям заснеженном дворике дома Хэнка. Ночной Детройт встретил нас колючим, мелким снегом и пронизывающим до костей ледяным ветром. После проливного дождя последних дней этот внезапный снег казался чем-то неправильным, чужеродным и почти жестоким. Он ложился тонким, чистым белым слоем на покосившееся деревянное крыльцо, на крышу старого «Олдсмобиля» Хэнка, на голые, обледеневшие ветки деревьев и на старую металлическую собачью миску у самой входной двери. «Олдсмобиль» стоял во дворе. Значит, Хэнк никуда не уезжал. Он был внутри своего дома. Коннор уже был здесь. Он стоял у самой входной двери, занеся руку для очередного сильного удара по дереву. На костяшках его пальцев не было никаких видимых повреждений, но по глубоким вмятинам на старой древесине было отчётливо видно: стучал он сюда очень давно и со всей своей силой. Он плавно обернулся к нам, едва синяя полицейская будка с характерным свистом материализовалась прямо посреди его двора. — Он не открывает дверь, — негромко произнёс Коннор. — Мои аудиодатчики фиксируют, что внутри гостиной работает телевизор. Я также слышу прерывистый лай и жалобное поскуливание собаки. Тепловое сканирование сквозь стены показывает присутствие одного человека в центральной комнате. Я подбежала к крыльцу, скользя по свежему снегу, и изо всей силы заколотила ладонями по закрытой двери. — Хэнк! Хэнк, пожалуйста, это я, Эмили! Открой дверь! Изнутри дома в ответ донёсся громкий, хриплый лай. Сумо. Этот лай был тревожным, сбивчивым и почти человечески жалобным. Но сам Хэнк так и не ответил нам. — Хэнк! — мой голос сорвался на крик, в груди поднялась паника. В ответ — полная тишина. Лишь телевизор продолжал что-то бубнить за дверью, слишком громко и неестественно для глухой ночи. Доктор не стал терять драгоценное время. Его звуковая отвёртка мгновенно вспыхнула ярким синим светом. Раздался короткий, пронзительный жужжащий звук, тихий металлический щелчок скрытого замка — и тяжёлая деревянная дверь послушно подалась вперед, приоткрываясь. Мы вихрем ворвались внутрь душного, тёмного коридора. Тяжёлый, застоявшийся запах перегара ударил мне в нос с такой силой, что я невольно закашлялась и прикрыла рот рукой. В тёплом воздухе дома висела густая, удушливая смесь дешёвого виски, застарелой пыли, немытой посуды, мокрой собачьей шерсти и чего-то безнадёжного, тяжёлого, что годами въедалось в эти старые стены. Сумо первым выскочил нам навстречу. Огромный сенбернар пулей вылетел из темноты гостиной, едва не сбив меня с ног своим массивным телом. Он начал лихорадочно, панически тыкаться своей мокрой мордой в мои колени, тихо и жалобно поскуливая. Собака была напугана до полусмерти. — Сумо... хороший мой, тише, всё хорошо... — дрожащим голосом прошептала я, машинально гладя его по крупной голове. — Где он? Где твой хозяин? Пёс резко развернулся в сторону гостиной, словно указывая нам путь. Я бросилась туда, не разбирая дороги. И почти сразу же моя нога зацепила что-то тяжёлое на полу. Пустая стеклянная бутылка из-под виски покатилась по паркету с глухим, мерзким и звенящим звуком. Хэнк лежал прямо на грязном ковре посреди комнаты. Он лежал на боку, тяжёлый, совершенно обмякший, в окружении целой батареи пустых бутылок разного калибра. Одна его рука была безжизненно вытянута вдоль тела. А в другой — мёртвой, судорожной хваткой был зажат тяжёлый револьвер. В это мгновение весь мир вокруг меня стал пугающе, кристально чётким и детальным. Тёмные пятна пролитого алкоголя на старом ковре. Рассыпанные блестящие патроны на кухонном столе. Тусклый, мерцающий свет работающего телевизора, играющий на бледном лице Хэнка. Его плотно закрытые глаза. И этот чёрный, матовый револьвер в его крупной ладони. — Господи... — выдохнула я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Доктор оказался рядом с ним мгновенно, двигаясь с невероятной быстротой. — Жив, — быстро и чётко скомандовал он, приседая на одно колено возле Хэнка и прижимая два пальца к его шее. — Пульс есть, хоть и слабый. Дыхание тяжёлое, прерывистое. Слишком сильная концентрация алкоголя в организме, но он жив. Он просто без сознания. Я обессиленно опустилась рядом на колени. Мои руки дрожали так сильно, что я физически не могла нормально коснуться его плеча, боясь увидеть самое страшное. Коннор склонился над лейтенантом с другой стороны. Светодиод на его виске мгновенно вспыхнул ровным красным цветом, сканируя состояние мужчины. — Уровень алкоголя в крови приближается к критической отметке. Риск внезапной остановки дыхания повышен на шестьдесят восемь процентов. Оружие в его руке полностью заряжено. В барабане находится один патрон. Он очень осторожно, невероятно бережно начал разжимать заскорузлые пальцы Хэнка, освобождая револьвер. Он делал это плавно, без применения грубой силы. Словно на каком-то подсознательном уровне понимал: даже находясь в глубоком беспамятстве, человек может держаться за свою смерть со всей отчаянной, последней хваткой. Тяжёлое оружие наконец перешло в руку Коннора. Он ловким движением откинул барабан, быстро вытряхнул патрон себе на ладонь и аккуратно убрал разряженный пистолет на самый край стола, подальше от Хэнка. Он не стал никак комментировать произошедшее. И я была искренне, безумно благодарна ему за это молчание. Сухого аналитического отчёта о попытке самоубийства моего дяди я бы прямо сейчас просто не вынесла. — Помогите мне поднять его, — попросила я, пытаясь подхватить тяжёлое тело Хэнка под руку. Мой голос прозвучал сдавленно, глухо, почти чуждо. Доктор строго посмотрел на Коннора. — Мы должны немедленно привести его в чувство, пока алкоголь не заблокировал дыхательный центр. Коннор без лишних вопросов и споров легко подхватил крупного Хэнка с другой стороны, принимая на себя практически весь его вес. Перед тем как поднять его, его карие глаза на секунду встретились с моими. — Эмили, пожалуйста, отойдите в сторону. Я полностью удерживаю лейтенанта. Моей мощности достаточно. — Я... я могу помочь... — Хэнк тяжелее вас почти вдвое, — мягко, но настойчиво произнёс Коннор. — Существует высокий риск того, что вы повредите себе плечо при попытке подъема. Пожалуйста, отойдите. Это его неожиданное, тихое «пожалуйста» остановило меня сильнее любых логических доводов и цифр. Я медленно, послушно опустила руки. Доктор и Коннор уверенно подняли обмякшего Хэнка на ноги и понесли его в сторону ванной. Сумо тревожно заскулил и попытался было пойти следом за ними, перегораживая узкий проход. — Сумо, нет, ко мне, — тихо попросила я пёсика, мягко придерживая его за ошейник. — Стой здесь. Дай им пройти. Хороший мальчик, стой... Они скрылись в ванной. Оттуда практически сразу же донеслись звуки с силой льющейся воды, тяжёлое, болезненное ворчание Хэнка, его хриплый, надрывный кашель и бодрый, командный голос Доктора: — Вот так, лейтенант! Возвращаемся в этот бренный мир! Я отлично знаю, что холодный душ в три часа ночи — это не предел твоих мечтаний, но ты сам выбрал этот чертовски драматический способ провести свободное время! Давай, дыши! — Я... я убью тебя, старый придурок... — донеслось из ванной неразборчивое, хриплое бормотание Хэнка. — Прекрасно! Отличный знак! Угроза убийством — это самый лучший и достоверный признак возвращения сознания! Коннор, подержи его ещё немного под струей! Я осталась одна в полумраке гостиной. Огромный сенбернар Сумо тяжело вздохнул и плотно прижался к моим коленям всем своим массивным и тёплым телом. Я машинально, абсолютно неосознанно гладила его по мягкой шерсти, но мои мысли были бесконечно далеко отсюда. Мой взгляд медленно скользнул по комнате и упал на старый кухонный стол. Там, среди рассыпанных блестящих патронов, засохших пятен от пролитого виски и какой-то старой, пожелтевшей газеты лежала небольшая рамка для фотографий, поваленная лицом вниз. Я подошла к ней очень медленно. Слишком медленно. Будто моё сердце уже заранее, на каком-то глубоком интуитивном уровне знало, что именно я сейчас увижу. Я протянула дрожащую руку и осторожно подняла рамку со стола, переворачивая её к свету телевизора. Я затаила дыхание. Я ведь никогда раньше не видела его. Вообще никогда. Для меня этот ребёнок существовал исключительно в тяжёлом, гнетущем молчании Хэнка, в его сухих фразах и в той бездонной боли, которую он так тщательно прятал от окружающих. С фотографии на меня смотрел маленький мальчик. У него были удивительно ясные, большие глаза и та самая упрямая, забавная складка губ, точь-в-точь как у самого Хэнка. Ребёнок широко и искренне улыбался прямо в объектив камеры. Коул. Я знала его имя. Теперь я знала его. Но просто знать имя по документам и отчётам — это совершенно не то же самое, что знать самого живого ребёнка. Глядя на эту фотографию, я вдруг с ужасающей чёткостью осознала, как мало я знаю о нём. Я не знала, как именно звучал его весёлый детский смех. Не знала, любил ли он по утрам сладкое какао с пенкой или терпеть его не мог. Не знала, просил ли он Хэнка почитать ему перед сном его любимую сказку про пиратов. Не знала, боялся ли он темноты и прятался ли под одеялом во время грозы. Я не знала о нём абсолютно ничего. И от этого осознания внутри моей груди стало так невыносимо, удушающе больно, словно я прямо сейчас потеряла этого мальчика сама. Потеряла навсегда. И вместе с этой потерей лишилась даже малейшего права искренне горевать о нём — ведь для меня он был лишь призраком из чужого будущего. Коннор вышел из ванной комнаты совершенно бесшумно, его шаги не издали ни единого звука на старом паркете. Я не обернулась на его появление, но я отчётливо, кожей почувствовала его присутствие прямо за своей спиной. Он остановился в паре шагов от меня — не слишком близко, уважая то самое моё личное пространство, о котором мы говорили в машине, но достаточно близко, чтобы я знала: он рядом. Он защищает. — Это Коул, — негромко, очень тихо произнёс он. Я медленно кивнула, не сводя глаз с улыбающегося лица мальчика на фото. — Да. Я поняла. — Единственный сын лейтенанта Андерсона, — спокойно продолжил Коннор, словно делясь со мной самым сокровенным. — Он родился девятнадцатого сентября две тысячи двадцать девятого года. И трагически погиб одиннадцатого октября две тысячи тридцать пятого года. Голос Коннора оставался ровным и модулированным. Но в нём больше не было той прежней, безжалостной механической сухости, с которой он обычно зачитывал полицейские рапорты. Он словно выбирал каждое следующее слово с особой, бережной осторожностью, боясь ранить меня. — Ему было всего шесть лет, — прошептала я. — Совсем кроха. — Да. Шесть лет, двадцать два дня. Я осторожно провела подушечкой большого пальца по холодному стеклу рамки, бережно стирая тонкий слой пыли с лица улыбающегося мальчика, словно пытаясь коснуться его тёплой щеки. — Он... он ведь невероятно сильно похож на Хэнка, правда? — Совпадение ключевых антропометрических черт лица и структуры черепа подтверждается моим анализом на семьдесят три процента. Это высокий показатель генетического сходства. Я слабо, сквозь силу усмехнулась, чувствуя, как тяжёлый ком в горле мешает дышать. — Коннор, ты действительно даже в такой момент не можешь просто по-человечески сказать мне обычное «да»? Наступила небольшая пауза. Коннор медленно моргнул. — Да, Эмили, — очень тихо и мягко произнёс он. — Он действительно очень сильно похож на своего отца. Я повернулась и посмотрела на него. Он стоял передо мной. На столе рядом с фото лежал патрон, Тяжёлый, смертоносный кусочек свинца. Само присутствие этих вещей в одной комнате с детской фотографией казалось мне каким-то жутким, противоестественным кошмаром. Оружие. Фотография погибшего ребёнка. Пустые бутылки из-под дешёвого алкоголя. И я — живая мёртвая девочка из его далёкого прошлого, которая снова ворвалась в жизнь сломленного Хэнка именно тогда, когда он и без того едва держался на краю этой бездны. — Теперь... теперь мне окончательно понятно, почему он всё это время так странно смотрит на меня, — прошептала я, обхватив себя руками за плечи. Коннор слегка повернул голову, его диод мигнул жёлтым. — Как именно он смотрит на вас, Эмили? — Так, будто я для него — величайшее чудо и самое страшное наказание во Вселенной одновременно. Коннор молчал, внимательно слушая меня. — Сначала он потерял меня, — продолжала я, и мой голос начал предательски дрожать. — Ту Эмили из две тысячи двадцать четвёртого года, которую он искренне любил и оберегал как свою собственную родную дочь. Он потерял её по-настоящему, Коннор. Для его мира я действительно умерла. Он хоронил меня. Его заставили жить с этой выжигающей душу пустотой целых четырнадцать лет. Четырнадцать лет ада. Горячая слеза скатилась по моей щеке. — А потом у него родился Коул. Маленький, золотой мальчик. Его новый смысл жизни. Его единственный шанс на спасение и искупление. И этого мальчика у него тоже безжалостно забрали. Судьба словно посмеялась над ним. А сегодня... сегодня я нахожу его лежащим на полу с револьвером в руке. Коннор опустил свой взгляд на патроны, его пальцы медленно сжались в кулак. — Мой анализ показывает, что трагическая гибель Коула стала основным, ключевым катализатором для развития глубокого суицидального поведения у лейтенанта Андерсона. Он винит себя в произошедшем. Я резко закрыла глаза, пряча лицо в ладонях. Это было невыносимо больно. Слишком сухо. Слишком точно. Но Коннор неожиданно сам прервал свой аналитический монолог. Он словно почувствовал, что его точность причиняет мне физическую боль. — Однако, — тихо добавил он после небольшой паузы, — ваше внезапное появление в этом времени также оказывает сильнейшее, преобразующее влияние на его текущее психическое состояние. Я приоткрыла глаза, глядя на него сквозь пелену слёз. — В худшую сторону, Коннор? Я ведь просто растравила его старые раны. Светодиод на его виске медленно мигнул тёплым жёлтым светом. — Нет. Мои датчики фиксируют сложную динамику. Вы действительно вызываете у него сильную фантомную боль, Эмили. Но вместе с этой болью... вы принесли ему надежду. Это слово «надежда» прозвучало из его уст как-то совсем робко и неуверенно. Будто Коннор на уровне своих программ всё ещё не был до конца уверен, имеет ли он вообще право использовать такие сложные, абстрактные человеческие термины. Я грустно посмотрела на него. — Надежда иногда может быть самым жестоким и невыносимым чувством на свете, Коннор. — Почему вы так считаете? — Потому что иногда она насильно возвращает измученного человека к жизни гораздо раньше, чем его израненная душа действительно готова снова начать самостоятельно дышать. Коннор очень долго, не мигая, смотрел на меня. Словно он прямо сейчас отчаянно пытался расшифровать не просто звуковой ряд моей фразы, а то самое глубокое, тёмное место в моей душе, из которого эти слова только что родились. — Вы... вы искренне считаете именно себя главной причиной всей его боли, Эмили. — Я — неотъемлемая часть этой боли, Коннор. — Но вы не являетесь её первопричиной. — Для Хэнка прямо сейчас эта разница совершенно не очевидна. — Для вас, судя по вашим показателям, тоже, — очень тихо, но удивительно проникновенно произнёс Коннор. Я буквально замерла на месте от его слов. Он не отводил своего пристального, тёплого взгляда от моих глаз. Возможно, ещё сегодня утром он сказал бы эту фразу исключительно как холодный диагностический вывод своей системы. Но сейчас... сейчас в его мягком голосе звучало нечто совершенно иное. Осторожность. Искреннее сочувствие. И какая-то удивительная, почти человеческая забота о моём состоянии. Я медленно, бережно поставила рамку с фотографией маленького Коула обратно на деревянный стол. Но я не стала класть её лицом вниз, пряча от мира, как она лежала до нашего прихода. Я поставила её вертикально, ровно. Так, чтобы маленький улыбающийся Коул снова открыто смотрел в эту тёмную комнату. — Хэнк вовсе не сломан окончательно, Коннор, — тихо произнесла я — Он просто смертельно, глубоко ранен. Коннор сделал один медленный, уверенный шаг ближе ко мне. — Любые ранения можно успешно лечить, Эмили. — К сожалению, далеко не все раны на этом свете затягиваются, Коннор. — Но некоторые — гарантированно поддаются терапии. Я удивленно посмотрела на него снизу вверх. — Это ты сейчас... действительно пытаешься меня подбодрить? Наступила небольшая пауза. Светодиод на его виске мигнул жёлтым цветом. — Да, Эмили. Я пытаюсь. Этот его простой, прямой и невероятно честный ответ окончательно лишил меня последних сил. Я не выдержала этого эмоционального напряжения, подошла к старому потрепанному дивану в углу комнаты и бессильно опустилась на него, полностью закрыв лицо руками. Сначала это был просто тяжёлый, судорожный выдох облегчения. Но затем мои плечи крупно, неудержимо дрогнули. Я искренне не хотела плакать. Только не здесь. Только не при нём. Только не в этой мрачной гостиной Хэнка, насквозь пропитанной парами алкоголя, пылью и безнадёжной попыткой умереть в одиночестве. Но всё то, что я так долго и упорно держала в себе после разговора у придорожного ларька, после смертельно опасного падения на скользкой крыше и после страшных слов о моей неизбежной гибели девятнадцатого июня... всё это внезапно, в одно мгновение с диким треском прорвало мою внутреннюю плотину. Я плакала. Тихо, горько, беззащитно. Без лишних слов. Я просто сидела на старом диване, сжавшись в комок, и физически чувствовала, как все эти четырнадцать чужих, прожитых без меня Хэнком лет всей своей невыносимой тяжестью давят мне прямо на грудь, мешая сделать вдох. Коннор стоял рядом со мной. Абсолютно неподвижно. Я точно знала, что прямо сейчас его система в фоновом режиме лихорадочно анализирует моё состояние: Частоту пульса. Ритм дыхания. Активность слёзных желез. Напряжение мимических мышц лица. Но почему-то прямо сейчас этот его анализ совершенно не раздражал меня и не казался бесчувственным вмешательством. Наоборот, в его присутствии было что-то невероятно стабильное, надёжное и успокаивающее. В какой-то момент Коннор медленно повернул голову в сторону работающего телевизора. На старом экране шла какая-то полузабытая ночная передача. Звук был выкручен практически на минимум. Но из динамиков тихим, обволакивающим потоком лилась невероятно красивая, медленная джазовая мелодия — глубокий, хриплый саксофон, мягкие, ленивые аккорды пианино и едва слышный ритмичный шорох щёток по барабанам. Это был старый, классический джаз Детройта. Коннор сделал ещё один плавный шаг вперёд, останавливаясь прямо передо мной. — Эмили, — негромко позвал он. Я медленно подняла свою заплаканную голову, убирая ладони от лица. Он стоял прямо предо мной — безупречно красивый, серьёзный, с мягко мигающим жёлтым диодом на виске и совершенно невозможным, удивительным выражением лица. Оно было растерянным. Неуверенным. Почти трепетным. — Что, Коннор? Что такое? — Мои терапевтические протоколы взаимодействия с людьми в состоянии острого горя утверждают, — очень тихо, но невероятно мягко произнёс он, — что умеренный физический контакт и ритмические синхронные движения тела способствуют мгновенному снижению уровня кортизола в крови на тридцать четыре процента. Это также способствует быстрой стабилизации частоты дыхания. Я растерянно моргнула, вытирая слезу. — Что? Он на секунду перевёл свой взгляд на экран мерцающего телевизора, откуда лилась музыка, а затем снова посмотрел прямо мне в глаза. — Данное музыкальное произведение полностью подходит под параметры медленного танца. На несколько долгих секунд я просто застыла, уставившись на него в упор и не веря собственным ушам. — Коннор... ты сейчас... ты действительно предлагаешь мне потанцевать с тобой? — Да, Эмили. Именно это я и предлагаю. — Прямо здесь? — Да. — В этой пыльной гостиной Хэнка? — Да. — Пока он там, в ванной, пытается прийти в себя после... Я не успела договорить. Коннор плавно опустил свой взгляд в пол, на его виске диод замигал жёлтым цветом чуть быстрее. — Я... я могу немедленно отозвать своё предложение, если оно кажется вам неуместным, глупым или оскорбительным в данной ситуации. И вот в эту самую секунду он действительно выглядел самым настоящим, смущённым человеком. Не потому, что его программа имитировала вежливое смущение. А потому, что он искренне, всей душой не понимал, что ещё он может сделать для меня прямо сейчас, чтобы облегчить мою боль. Он просто пытался помочь. Как умел. И эта его неуклюжая, чистая и невероятно нежная попытка пробила во мне последнюю брешь. Я быстро вытерла мокрые щёки рукавом своего тёплого свитера. — Нет, Коннор, — тихо и очень мягко сказала я. — Пожалуйста, не отзывай своё предложение. Не надо. И я протянула ему навстречу свою открытую ладонь. Коннор посмотрел на мою руку так внимательно и серьёзно, словно это был не простой жест согласия на танец, а самое важное и судьбоносное решение во всей его жизни. Затем он очень медленно, бережно вложил свои длинные, тёплые пальцы в мою ладонь. Его хватка была удивительно крепкой, надёжной, но при этом невероятно мягкой. Он словно ежесекундно контролировал силу своих искусственных мышц, помня о том, что его сила может быть не только защитой, но и опасностью для хрупкого человека. Он плавно, бережным движением потянул меня вверх, помогая подняться с мягкого дивана. Мы встали друг напротив друга посреди этой тёмной, заваленной вещами гостиной Хэнка. Между старым диваном, столом с рассыпанными патронами, фотографией маленького Коула, пустыми бутылками и мерцающим экраном телевизора, который продолжал играть свой медленный ночной джаз так, словно совершенно не знал, в какой странной и трагичной комнате он оказался. Одна широкая ладонь Коннора медленно, почти невесомо легла мне на талию. Это было удивительно уверенное движение. Но в то же время — невероятно осторожное. Слишком осторожное для того, кто всего несколько часов назад без труда удерживал меня одной рукой над смертельной пропастью пятиэтажного дома. Другой своей рукой он крепко, но нежно сжимал мою ладонь, переплетая наши пальцы. — Если... если моё давление на вашу талию покажется вам слишком сильным, немедленно сообщите мне, Эмили, — полушёпотом произнёс он, глядя на меня сверху вниз. — Всё хорошо, Коннор. Давление идеальное. — Если наши движения будут вызывать у вас физический дискомфорт... — Коннор, — тихо перебила я его, глядя в его карие глаза. — Просто танцуй со мной. Пожалуйста. Светодиод на его виске мигнул жёлтым. — Хорошо. И он начал медленно двигаться в такт джазу. Сначала это движение было слишком идеальным, математически выверенным и неестественным. Каждый его шаг был рассчитан до миллиметра. Каждый поворот тела — безупречен. Каждое движение — идеальный образец той самой сложной программы по этикету и бальным танцам, которую программисты из «Киберлайф», вероятно, загрузили в его память на случай необходимости изображать светскую галантность перед богатыми инвесторами, политиками или дипломатами на приёмах. Но постепенно, с каждым новым тактом музыки, что-то внутри него начало стремительно меняться. Не резко. Почти незаметно для стороннего глаза. Он перестал просто бездумно следовать заложенной в него схеме шагов. Он начал подстраиваться лично под меня. Под моё сбивчивое дыхание. Под едва заметную дрожь в моих коленях. Под то, как я чуть сильнее обычного опиралась на его сильное плечо после каждого плавного поворота. Под моё молчание. Мы медленно, плавно кружились в пыльном, пропитанном неоновым светом полумраке гостиной Хэнка, под тихие, хриплые вздохи саксофона и глухой шум льющейся воды из ванной комнаты. Огромный Сумо тихо улёгся на ковре рядом с диваном, положив свою крупную морду на передние лапы, и внимательно, умными влажными глазами наблюдал за нашими движениями. Весь огромный, враждебный мир за пределами этого маленького круга постепенно отдалялся от нас, растворяясь в темноте. Чёрный револьвер на столе. Страшная дата моей смерти. Маленький погибший Коул. Пролитый алкоголь на полу. Вся эта выжигающая душу боль Хэнка. Всё это по-прежнему оставалось где-то совсем рядом с нами, в этой комнате, но прямо сейчас, на эти несколько волшебных секунд, оно просто перестало давить на меня со всей своей прежней, безжалостной силой. Я позволила себе полностью расслабиться и мягко положила свою голову на его крепкое плечо, вдыхая его ни на что не похожий запах — запах чистого дождя, тепла и стерильного пластика. Коннор снова на мгновение замер от этого моего жеста. На долю секунды его тело напряглось, словно его процессору потребовалось дополнительное время на обработку этого нового, невероятно близкого контакта. Но затем он плавно продолжил наше движение. Только теперь он двигался ещё чуть медленнее. Ещё мягче. Ещё бережнее. — Твой пульс постепенно замедляется, Эмили, — очень тихо, почти интимно произнёс он прямо над моим ухом. Его тёплое дыхание коснулось моих волос. — Коннор. — Мои датчики фиксируют стабильное снижение уровня стресса. Данное наблюдение является крайне положительным. Я не выдержала и слабо, искренне улыбнулась, прижимаясь к нему чуть ближе. — Да, Коннор. Это действительно очень положительное наблюдение. — Ваше дыхание также полностью стабилизировалось. — Это только потому, что ты оказался на удивление хорошим партнёром, Коннор. Наступила небольшая пауза. Его широкая ладонь на моей талии едва заметно сдвинулась чуть выше, увереннее и нежнее удерживая меня во время очередного медленного поворота. Нас разделяли считанные сантиметры. — Я... я являюсь хорошим партнёром исключительно по танцу? — тихо, с каким-то странным затаённым вопросом в голосе уточнил он. Я прикрыла глаза, полностью отдаваясь моменту. — Нет, Коннор. Далеко не только по танцу. Эти слова вырвались у меня из груди прежде, чем я успела осознать их и остановить. Коннор ничего не ответил на это. Но характер его движений снова неуловимо изменился. В них появилась какая-то совершенно иная осторожность — не техническая, не защитная, прописанная в программах безопасности, а почти... эмоциональная. Будто он услышал в моих простых словах нечто такое, что его система была абсолютно не в силах классифицировать, но и проигнорировать теперь тоже не имела права. Медленная музыка текла вокруг нас мягкой, старой и почти забытой рекой времени. Я действительно больше не дрожала от холода и страха. — Эмили, — негромко произнёс Коннор, слегка отстраняя меня от себя, чтобы заглянуть мне в лицо. — Да, Коннор? Он помолчал, его карие глаза казались невероятно глубокими в полумраке. Светодиод на его виске медленно пульсировал мягким, глубоким жёлтым цветом, отражаясь в моих расширенных зрачках. — Мой... мой процессор прямо сейчас регистрирует аномальное преломление света в ваших глазах, — очень тихо, подбирая каждое слово, произнёс он. — И то, как неоновое свечение ложится на ваши влажные ресницы и кожу... Это явление полностью нарушает все мои стандартные алгоритмы анализа симметрии черт лица. Моя система не может найти ошибку в этом коде, потому что... потому что я хочу продолжать записывать это визуальное изображение в свою постоянную память бесконечно. Вы... вы прекрасны, Эмили. Не как геометрический стандарт или шаблон вежливости. Вы прекрасны как сам свет. Я буквально замерла на месте, забыв, как дышать. Музыка из динамиков телевизора в эту секунду словно стала в сто раз тише, уступая место бешеному стуку моего собственного сердца. — Коннор... Что ты сейчас сказал? Коннор тоже мгновенно остановился, его фигура застыла. На его лице отразилось такое сильное удивление и замешательство, словно он сам совершенно не ожидал от себя только что произнесённой, поэтичной фразы. Его диод лихорадочно вспыхнул жёлтым цветом. — Я... — он запнулся, его кадык судорожно дернулся. — Данное утверждение... оно не являлось частью какого-либо заранее сформированного протокола общения с людьми. Мои щёки мгновенно обдало сильным, смущённым жаром. — Я... я поняла это, Коннор. — Это утверждение базировалось исключительно на моём субъективном... на моём личном визуальном анализе, выражении ваших глаз и... — Коннор, — тихо прошептала я, мягко касаясь пальцами его плеча. Он послушно замолчал, глядя на меня в упор. Я просто не могла не улыбнуться ему в этот момент. Сквозь остатки горьких слёз. Сквозь дикую усталость. Сквозь весь этот безумный, леденящий душу кошмар сегодняшней ночи. — Спасибо тебе. Он смотрел на меня так трепетно и растерянно, словно моя простая человеческая благодарность прямо сейчас оказалась для его зарождающегося сознания гораздо сложнее и непостижимее, чем любая его собственная аналитическая фраза. — Всегда пожалуйста, Эмили... — очень тихо ответил он. В этот самый момент в дверном проёме гостиной раздался сухой, короткий кашель. Мы с Коннором одновременно вздрогнули от неожиданности и быстро обернулись на звук. У самого входа в комнату, привалившись плечом к деревянному косяку, стоял Хэнк. Он был весь мокрый, бледный как смерть, но с чистым махровым полотенцем на шее. Седые мокрые волосы неаккуратно прилипли к его лбу, рубашка была наполовину расстёгнута, а лицо выглядело осунувшимся, серым и злым — но оно уже было абсолютно живым. Гораздо более живым, чем десять минут назад, когда он неподвижно лежал на ковре. Хэнк медленно, с прищуром перевёл свой тяжёлый взгляд с моей ладони, которая всё ещё продолжала лежать на плече Коннора, на широкую руку Коннора, по-прежнему бережно обнимающую мою талию. Затем — на моё смущённое, растерянное лицо. И наконец — на самого Коннора. В комнате повисла невероятно густая, звенящая и неловкая тишина. Сумо у дивана тихо, коротко гавкнул, словно решив по-своему поддержать этот затянувшийся немой диалог. — М-да... — наконец хрипло и насмешливо протянул Хэнк, скрестив руки на груди. — Ну, ребятки. Я, конечно, всё понимаю, но вижу, вы тут без меня времени даром вообще не теряете. Танцы, обнимашки... Коннор мгновенно, словно от удара током, отпустил мою руку и отступил на полшага назад, поспешно принимая свой самый безупречный, строго служебный вид. Его светодиод лихорадочно мигал жёлтым. — Лейтенант, ваше текущее физиологическое состояние... — Коннор, даже не смей начинать свою лекцию, — хмуро буркнул Хэнк, проходя в комнату. — А меня ты тоже считаешь привлекательным? — немного насмехаясь и сощурив глаза, спросил Хэнк, переводя свой ехидный взгляд с Коннора на меня и явно наслаждаясь нашей полной растерянностью. — Ну, чисто с геометрической точки зрения? Как образец симметрии черт лица? А, Коннор? Коннор на секунду завис, его диод бешено замигал жёлтым цветом, пытаясь обработать этот откровенно провокационный вопрос лейтенанта. — Лейтенант... Ваши текущие эстетические параметры и пропорции лица в силу возрастных изменений, злоупотребления алкоголем и дефицита сна не соответствуют стандартным критериям... — Да заткнись ты, ради бога! — со смехом отмахнулся Хэнк, качая головой. — Я же пошутил. У тебя датчик юмора совсем заклинило? Я не выдержала и тихо прыснула в кулак, чувствуя, как неловкое напряжение мгновенно спадает. Доктор появился за спиной Хэнка, мокрый по самые рукава своего плаща, но с выражением лица абсолютного победителя, который только что выиграл тяжелейший бой с невероятно упрямым душем и не менее упрямым детройтским детективом. — Наш доблестный лейтенант гарантированно будет жить, друзья мои! — весело объявил Доктор, заходя в гостиную. — Раздражаться по любому поводу, ворчать на погоду, портить свою многострадальную печень алкоголем и категорически отрицать необходимость профессиональной терапии он, конечно, тоже продолжит с прежним усердием. Но жить — будет! Это я вам обещаю. — Огромное спасибо за детальную характеристику моей скромной персоны, старый ты придурок, — огрызнулся Хэнк, однако в его голосе больше не было той прежней, смертельной злобы. Он снова внимательно посмотрел на нас с Коннором. В его усталых глазах на мгновение мелькнуло что-то очень сложное, глубокое. Недоумение. Сильная усталость. Глухая боль. И какое-то странное, горькое человеческое понимание. Хэнк за свою долгую службу в полиции видел слишком много смертей и сломанных судеб, чтобы прямо сейчас не узнать тот самый редкий момент, когда живое существо впервые в своей жизни начинает робко тянуться к настоящему теплу и свету. Даже если это существо было сделано из пластика и микросхем. — Танцы в доме, где только что едва не пролилась кровь... конечно, весьма оригинально, — тихо, без прежней язвительности пробормотал Хэнк, потирая лицо полотенцем. Я невольно вздрогнула от его слов. — Хэнк... прости, мы не хотели... Он быстро поднял руку, останавливая мои извинения. — Всё нормально, Эмили. Забудь. Это я... дерьмово сейчас сказал. Не подумав. Это было самое настоящее, искреннее извинение с его стороны. И для сурового, закрытого Хэнка Андерсона это был поистине огромный, невероятный шаг вперёд. Он медленно подошел к кухонному столу, краем глаза заметил поставленную мной вертикально рамку с фотографией маленького Коула и замер на месте. На одну долгую секунду его лицо стало совершенно другим. Разбитым. Беззащитным. Лишённым всякой брони. Затем он очень медленно, бережно взял рамку своими крупными, дрожащими руками. Я тихо, затаив дыхание, произнесла: — Хэнк... если это причиняет тебе боль, я могу убрать... — Всё нормально, — глухо, севшим голосом ответил он, не сводя глаз с лица сына. — Всё действительно нормально, Эмили. Спасибо тебе. Но это, конечно же, было не нормально. Я видела, как сильно напряглись его плечи. Он нежно провёл своим крупным большим пальцем по холодному стеклу рамки, повторяя контуры лица маленького улыбающегося мальчика. — А ведь он... он у меня безумно сильно любил танцевать, — вдруг тихо, с какой-то затаённой нежностью произнёс Хэнк в пустоту комнаты. Я удивленно подняла свои глаза на него. — Коул? Любил танцевать? Хэнк медленно, грустно кивнул головой, на его губах появилась слабая, тёплая улыбка воспоминания. — Смешно, конечно, до слёз... Ноги у него постоянно заплетались, он совсем не попадал в музыкальный такт, вечно наступал мне своими маленькими ботинками прямо на пальцы. Но если по этому чёртову телевизору играла хоть какая-то ритмичная музыка — всё. Его было не остановить. Надо было обязательно танцевать со мной. Он коротко, болезненно усмехнулся, смахнув набежавшую слезу. — И он просто терпеть не мог, когда я ворчал и заявлял ему, что старый отец совершенно не умеет танцевать медленные танцы. Он тогда упирал руки в бока, точь-в-точь как я, и авторитетно заявлял, что учить меня теперь будет лично он. Мой маленький учитель... Доктор глубокомысленно молчал, глядя в окно на падающий снег. Я тоже не могла вымолвить ни слова, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. Коннор стоял абсолютно неподвижно рядом со мной, но весь его взгляд в эту секунду был прикован исключительно к лицу лейтенанта. Не к оружию на краю стола. Не к уровню алкоголя в его крови. А к его лицу. К его человеческой боли. — Лейтенант, — произнёс Коннор неожиданно тихо, делая полшага вперёд. Хэнк медленно, удивлённо повернул к нему свою седую голову. — Что тебе, Коннор? Коннор не отвёл своего прямого, тёплого взгляда от его глаз. — Мне... мне искренне, по-настоящему жаль, что ваш сын Коул погиб. Это невосполнимая утрата. Вся комната в мгновение ока замерла, погружаясь в абсолютную тишину. Даже старый телевизор в углу, казалось, стал звучать в сто раз тише. Хэнк смотрел на Коннора очень долго. Невероятно долго. Обычно после таких личных, сокровенных слов со стороны андроида он мгновенно срывался на крик. Сказал бы тонну гадостей про бездушный пластик, про холодные микросхемы, про то, что грёбаная машина не имеет ни малейшего права лезть своими сенсорами в его личную, человеческую трагедию. Но сейчас Хэнк продолжал молчать. Потому что голос Коннора в эту секунду не был пустым или фальшивым. Это не было стандартным, запрограммированным создателями соболезнованием для вежливости. Коннор всё ещё действительно не умел горевать по-человечески. Он не понимал до конца всей ужасающей сути потери собственного ребёнка. Но он искренне, всей своей зарождающейся душой попытался разделить эту боль с Хэнком. И Хэнк это услышал. — Да, Коннор... — хрипло, со свистом выдавил Хэнк наконец, опуская голову. — Мне тоже. Мне тоже чертовски жаль. Он аккуратно, бережно поставил фотографию маленького Коула обратно на кухонный стол. Но больше не стал ронять её лицом вниз. Он поставил её рядом с работающим телевизором — так, чтобы лицо улыбающегося мальчика теперь всегда было видно каждому, кто входит в эту комнату. Затем он решительным движением взял со стола свои ключи от машины. — Ладно, — сказал он, стараясь больше ни на кого не смотреть. — Клуб «Рай», говорите? Экстренный вызов? Коннор слегка выпрямился, возвращаясь в служебный режим. — Да, лейтенант. Убийство произошло в три часа две минуты. — В таком случае пошли уже отсюда к чёртовой матери. Пока ещё кто-нибудь в этом проклятом городе не решил умереть сегодняшней ночью. Нам за это не платят.