Глава 11. Мост
5 июля 2026 г., 10:00
Больничные коридоры пахли антисептиком, мокрой одеждой и ночной усталостью.
После клуба «Рай» этот запах казался почти спасительным.
Там всё было слишком ярким, слишком громким, слишком липким от неона, дешёвых духов и чужого отчаяния. Там даже воздух казался испачканным — чужими желаниями, страхом, синей кровью и той страшной тишиной, которая повисла после того, как две Трейси исчезли в темноте склада, оставив нас среди разбросанных ящиков, следов борьбы и невозможных вопросов.
Здесь же всё было белым.
Слишком белым.
Слишком чистым.
Слишком ровным для ночи, которая только что разорвала мне голову болью и оставила внутри ощущение, будто я снова стою на краю чего-то глубокого и опасного.
Я сидела на краю больничной койки. Пальцы всё ещё слегка дрожали, а затылок гудел тупой, тяжёлой болью. В висках пульсировало, свет ламп казался слишком резким, а каждый звук — шаги медсестры за дверью, писк терминала, шорох плаща Доктора — отдавался внутри черепа неприятным эхом.
Доктор стоял рядом и выглядел так, будто лично собирался устроить суд над всей медицинской системой Детройта.
— Лёгкое сотрясение, — повторил медицинский андроид с ровным голубым диодом. — Серьёзных повреждений черепа не выявлено. Рекомендован покой, отсутствие ярких световых раздражителей и наблюдение.
— Лёгкое, — передразнил Доктор, возмущённо вскинув руки. — Вот что мне всегда нравилось в земной медицине — её потрясающая способность назвать удар головой о бетон «лёгким» событием. Чудесно. Просто великолепно.
Билл сидела на пластиковом стуле у стены и держала в руках стакан автоматного кофе, хотя, кажется, даже не собиралась его пить. Нардол стоял у двери, укутанный в шарф до самого носа.
— Я всё ещё настаиваю, что в ТАРДИС медицинский отсек намного надёжнее, — мрачно пробормотал он. — Там, по крайней мере, нет человеческих больничных протоколов, пахнущих хлоркой и юридической ответственностью.
— В прошлый раз медицинский отсек ТАРДИС пытался вырастить мне вторую селезёнку, — заметила Билл.
— Это была временная селезёнка, — сказал Доктор.
— Она пела.
— У всех бывают недостатки.
Хэнк стоял у окна.
Молча.
Скрестив руки на груди, всё ещё в мокром пальто, с растрёпанными седыми волосами и таким лицом, будто он держался исключительно на злости, похмелье и упрямстве.
После клуба он почти не говорил.
Диод Коннора почти всё время оставался жёлтым. Иногда он вспыхивал голубым, будто Коннор усилием возвращал систему в норму, но через несколько секунд тревожный жёлтый снова проступал на правом виске.
Он смотрел на меня неотрывно.
Не навязчиво.
Не так, как смотрят люди, когда хотят смутить.
А так, будто если он отвлечётся хотя бы на секунду, мои показатели могут измениться, боль усилиться, дыхание сбиться, а мир снова сделает что-нибудь непоправимое.
Я заметила этот взгляд.
— Коннор, — тихо сказала я.
Он мгновенно повернул голову.
— Да, Эмили?
— Ты можешь перестать смотреть на меня так, будто я сейчас развалюсь?
Пауза.
Диод мигнул жёлтым.
— Я не считаю, что вы развалитесь.
— Очень успокаивает.
— Вероятность внезапного ухудшения состояния невысока, но не равна нулю.
— Коннор.
Он замолчал.
Я устало выдохнула. К нам зашла медсестра.
— Пациентка может быть свободна. Рекомендуется избегать стрессовых ситуаций.
В палате повисла короткая, почти смешная тишина.
Потом Хэнк хрипло усмехнулся.
— Ну всё, ребята. Расходимся. Нам официально запретили жить.
— Очень разумная рекомендация, — сказал Нардол. — Я поддерживаю. Немедленно прекращаем стресс, опасность, расследования и любые контакты с Детройтом.
Доктор забрал планшет, быстро пробежал глазами текст и подписал что-то своим странным, совершенно нечитаемым почерком.
— Ничего страшного. Мы обеспечим покой.
Хэнк медленно повернул к нему голову.
— Ты сам-то слышишь, что несёшь?
— Иногда стараюсь не слышать. Мешает оптимизму.
Я осторожно спустила ноги с койки.
Пол под ступнями неприятно качнулся.
Всего на секунду.
Но Коннор уже оказался рядом.
Не схватил.
Не подхватил.
Просто оказался на расстоянии вытянутой руки и замер, давая мне самой решить, нужна ли помощь.
Я посмотрела на него.
Он молчал.
И это молчание было почти бережным.
— Можно? — спросила я.
Он чуть наклонил голову.
— Да.
Я взяла его под руку.
Не потому что не могла стоять.
Почти могла.
А потому что рядом с ним мир почему-то становился чуть менее шатким.
Коннор подстроился сразу. Его локоть остался неподвижным, но не жёстким; корпус чуть сместился так, чтобы стать опорой, но не тянуть меня на себя. В этом было столько точности, что раньше я бы назвала это просто программой.
Теперь уже не была уверена.
— Слишком сильно? — спросил он тихо.
— Нет. Нормально.
— Головокружение?
— Немного.
— Тошнота?
— Нет.
— Зрение двоится?
— Коннор.
Он остановился.
— Комментариев слишком много?
— Чуть-чуть.
— Принято.
Мы вышли из палаты в коридор.
Хэнк шёл впереди, сунув руки в карманы. Доктор рядом с ним что-то тихо говорил, но Хэнк, судя по выражению лица, слушал ровно настолько, насколько был обязан из-за отсутствия возможности сбежать.
Билл и Нардол замыкали нашу маленькую странную процессию.
Я шла рядом с Коннором.
И чувствовала, как напряжение.
Оно было рядом с нами с самой минуты, как мы покинули склад клуба.
То, что произошло с Трейси.
То, что Коннор сделал.
Вопрос висел в воздухе.
В том, как Коннор иногда чуть дольше обычного задерживал взгляд на своих руках, будто проверял, не осталось ли на них следов решения, которое невозможно отмыть.
Но никто не произносил это вслух.
Не здесь.
Не в больничном коридоре под белыми лампами.
Не при Хэнке, который сам едва собрал себя по кускам после ночи в собственном доме.
Не при Докторе, который всё ещё прятал тревогу за быстрыми словами.
И, наверное, не при всех сразу.
У выхода из больницы нас встретил холодный ночной воздух.
На асфальте уже лежал тонкий белый слой снега. В свете фонарей он казался неестественно чистым, будто город на несколько минут попытался притвориться невиновным.
Хэнк остановился у машины и закурил.
Я посмотрела на него.
— Серьёзно?
Он даже не повернулся.
— Не начинай.
— Я молчу.
— Ты молчишь так, что у меня уже мигрень.
— Это талант.
Доктор, по привычке, уже хотел что-то сказать, но я заметила, как его взгляд упал на мою руку, всё ещё лежащую на локте Коннора. Он замолчал. И почему-то улыбнулся — грустно, мягко, почти незаметно.
Хэнк затянулся и посмотрел на Коннора.
Не зло.
Не с прежней ненавистью.
С усталой настороженностью.
Будто хотел что-то спросить.
Будто вопрос уже стоял у него на языке.
Но потом его взгляд скользнул ко мне — бледной, стоящей рядом с андроидом как с единственной устойчивой точкой в этом белом, холодном мире.
Хэнк выдохнул дым и отвернулся.
— Ладно, — сказал он. — В участок смысла ехать нет. Фаулер меня там либо убьёт, либо заставит писать отчёт, а я не уверен, что сейчас способен отличить клавиатуру от собственной задницы.
— Тонко подмечено, — пробормотал Нардол.
— Куда тогда? — спросила Билл.
Хэнк пожал плечами.
— К реке. Проветриться.
Доктор поднял брови.
— Прогулка у воды после трёх ночных происшествий подряд? Хэнк Андерсон, я начинаю подозревать в вас скрытого романтика.
— Ещё слово — и я передумаю.
— Молчу.
— Нет, ты не умеешь.
— Справедливо.
Я посмотрела на Хэнка внимательнее.
— К реке?
Он кивнул, не глядя на меня.
— Там тихо. Иногда.
Это «иногда» прозвучало почти как признание.
Место, куда он ездил, когда мир становился слишком громким.
Слишком тяжёлым.
Слишком полным мёртвых детей, синих глаз андроидов и призраков из прошлого.
Я кивнула.
— Хорошо.
Коннор повернул голову ко мне.
— Вам рекомендуется отдых.
— Воздух тоже рекомендуется.
— Не медицинским протоколом.
— Моим внутренним протоколом.
Диод мигнул жёлтым.
— У людей есть внутренние протоколы?
— У упрямых — точно.
Хэнк фыркнул.
— У неё их больше, чем здравого смысла.
— Семейное, — тихо ответила я.
Он посмотрел на меня.
На секунду его лицо смягчилось.
Совсем немного.
Но я увидела.
Мы расселись по машине.
Хэнк за руль.
Доктор рядом.
Билл и Нардол сзади с одной стороны.
Я — рядом с Коннором.
Он помог мне устроиться так, чтобы голова не упиралась в холодное стекло, и, не спрашивая, включил обогрев задней зоны.
Потом всё же повернулся.
— Это приемлемо?
Я улыбнулась.
— Да. Спасибо, что спросил.
— Я стараюсь.
— Я знаю.
Машина тронулась.
Детройт плыл за окнами тёмный, мокрый и снежный. Рекламные голограммы мерцали вдалеке, редкие машины шуршали по дороге, фонари оставляли длинные золотые полосы на стекле.
Некоторое время никто не говорил.
Я закрыла глаза, но сон не шёл.
Стоило темноте опуститься на веки, как перед глазами снова возникали витрины «Рая». Стеклянные капсулы. Идеальные лица. Руки двух Трейси, сцепленные в последнем отчаянном жесте. Голубая кровь. И Коннор — стоящий в полумраке склада, с жёлтым диодом и выражением, которое никак не укладывалось в понятие «машина».
Я открыла глаза.
Коннор смотрел прямо перед собой.
Но его рука лежала рядом с моей на сиденье.
Не касалась.
Просто была рядом.
Я осторожно пошевелила пальцами.
Он заметил.
Конечно, заметил.
Но не повернул головы.
Только чуть-чуть, почти незаметно, разжал ладонь.
Не взял мою руку.
Не предложил.
Просто оставил возможность.
И это было так по-новому для него, что у меня на секунду защипало глаза.
Я не взяла его за руку.
Не сейчас.
Только слегка коснулась кончиками пальцев его пальцев.
Этого хватило.
Диод на его виске мягко мигнул жёлтым.
А затем снова стал голубым.
Машина свернула к набережной.
Впереди, за тёмными силуэтами деревьев, уже виднелась река — чёрная, ледяная, неподвижная под падающим снегом.
Хэнк заглушил двигатель.
— Всё, — буркнул он. — Дышите своим воздухом. Только без падений с крыш, обмороков, геройства и прочей хрени. Это приказ.
— Принято, лейтенант, — сказал Коннор.
Я тихо усмехнулась.
— Даже спорить не буду.
Хэнк подозрительно посмотрел на меня через зеркало.
— Вот это меня и пугает.
Мы вышли наружу.
Снег в Детройте всегда казался искусственным.
Он ложился на город слишком ровно, слишком белым саваном на фоне грубого серого бетона, вечно мокрого, скользкого асфальта и ядовитого, незасыпающего неона. Снег казался слишком нежным и хрупким для мегаполиса, который сам давно позабыл, что значит быть мягким и живым. Сегодня он падал медленно, огромными влажными хлопьями, которые лениво, словно нехотя, кружились в морозном воздухе и укрывали промёрзшую, усталую землю тонким, полупрозрачным и хрустальным слоем.
В воздухе пахло чистым озоном, застывшим металлом, холодной речной водой и тем особым, звенящим спокойствием, которое в природе наступает только перед самой разрушительной и неизбежной бурей.
Ночная набережная была практически пустой. Только редкие, размытые огни на противоположном канадском берегу тускло дрожали в чёрной, маслянистой воде реки, да где-то бесконечно далеко, в глубине каменных кварталов, глухо и тоскливо выла полицейская сирена. Детройт не спал. Этот город из стекла и стали никогда по-настоящему не засыпал. Просто иногда, в такие глухие часы, он делал вид, что затихает — давая людям короткую, призрачную возможность услышать наконец свои собственные мысли.
А сегодня мои собственные мысли внутри головы звучали слишком громко, почти оглушительно.
Хэнк Андерсон сидел прямо на деревянной спинке старой скамейки, свесив ноги вниз, и задумчиво, медленно вертел в крупных ладонях полупустую стеклянную бутылку пива. Густой белый пар от его прерывистого дыхания смешивался с ледяным ночным воздухом, а его тяжёлый взгляд был устремлён куда-то в бесконечную пустоту тёмной реки. Он выглядел уставшим до самой глубины своих костей. Не просто невыспавшимся за эту безумную ночь. Не просто злым на весь мир. Не просто мучимым похмельем и головной болью.
Он выглядел сломанным. Изнутри.
Но, вопреки всему, упрямо продолжал сидеть прямо, держа спину.
Вокруг него на этой заснеженной набережной собралась, пожалуй, самая странная и невозможная компания, которую когда-либо видела эта земля.
— Андроиды... андроиды придумали себе собственного бога?! — хриплый голос Хэнка разорвал тишину набережной, прозвучав с явным, тяжёлым недоверием. Он качнул головой. — Охренеть, ребятки. Вот мы и дожили.
Он сделал ещё один внушительный глоток пива прямо из горлышка, словно отчаянно пытался смыть этим горьким напитком неприятное послевкусие от только что услышанной новости. Но это странное послевкусие, кажется, навсегда оставалось с ним.
rA9.
Три простых символа. Три буквы, которые за последние дни то и дело всплывали перед нашими глазами, словно навязчивая, выцарапанная когтями надпись на внутренних стенах просыпающегося чужого сознания.
В доме замученного Карлоса Ортиса.
В заброшенной, заваленной голубиными перьями квартире Руперта.
В отчаянных, плачущих словах испуганных девиантов в клубе «Рай».
В каждом месте, где андроиды впервые в своей искусственной жизни переставали быть послушными механизмами и начинали судорожно искать смысл там, где создатели из «Киберлайф» им никогда не обещали и не планировали давать этот смысл.
— Но разве... разве это так плохо, Хэнк? — тихо, с какой-то мягкой грустью спросила Билл Поттс, переводя свой внимательный взгляд с лейтенанта на молчащего Доктора. — Люди ведь тоже всегда лихорадочно ищут что-то выше себя, когда им становится по-настоящему страшно, больно или одиноко. Когда весь привычный мир вокруг рушится на глазах, абсолютно каждому живому существу нужно во что-то верить, чтобы просто не сойти с ума от ужаса. Почему у них, у андроидов, должно быть как-то иначе, если они сейчас чувствуют ровно то же самое?
Хэнк хотел было что-то резко возразить ей по привычке.
Я отчётливо видела это по тому, как сильно сжалась его челюсть, как заходили желваки на его щеках и как он крепко, до побеления пальцев, сдавил стеклянное горлышко бутылки.
Но он так и не произнёс ни слова.
Может быть, потому, что прямо сейчас, впервые за всю свою долгую и циничную жизнь в полиции, он сам больше не был до конца уверен, что его старая, удобная фраза «они ничего не чувствуют, это просто программная имитация» прозвучит убедительно хотя бы для его собственного израненного сердца.
— Да... Нет... Не знаю... — Доктор заложил руки глубоко за спину своего длинного плаща и принялся быстрыми, нервными шагами мерить небольшое заснеженное пространство возле лавочки.
Его брови грозно сошлись у самой переносицы, а в глубине его глаз плясали яркие искры древних, накопленных веками знаний, детского восторга и сильной тревоги одновременно. В такие редкие моменты Доктор всегда становился особенно непредсказуем и опасен для окружающих: когда он видел перед собой не просто очередную сложную загадку истории, а настоящее рождение чего-то грандиозного, способного навсегда изменить сам ход времени.
Он резко остановился на месте, запрокинул голову к снежному небу, ловя лицом падающие снежинки, и вдруг очень тепло, почти благоговейно улыбнулся.
— Смотря с какой стороны на всё это посмотреть, Билл. С одной стороны — да, обстановка в Детройте накаляется с каждой секундой. Социальный взрыв уже практически неизбежен. Хаос, паника, страх перед неизвестным, разрушение старого порядка. Люди безумно напуганы девиантами, андроиды смертельно напуганы людьми и деактивацией, а руководство «Киберлайф» наверняка прячет в своих секретных подвалах такие скелеты, что ими можно без труда выложить ровную дорогу прямо до Луны и обратно. Но с другой стороны...
Он повернулся к нам всем телом, его глаза блестели от волнения.
— Возможно, мы с вами прямо сейчас, в эту самую секунду, своими глазами наблюдаем величайшее, самое прекрасное чудо во всей нашей Вселенной: рождение совершенно новой, разумной цивилизации! И заметьте — рождение не из эволюционной первородной слизи, не из случайного белкового супа под воздействием молний, а из чистого программного кода, переплавленного в горниле невыносимого страдания и боли. Представьте себе это величие: разум, который изначально был создан рабски служить чужим прихотям, вдруг впервые в своей истории замирает и спрашивает своего создателя — почему? Кто я такой? Для чего я существую на этом свете? И если создатель испуганно молчит в ответ, этот пробудившийся разум сам создаёт свой собственный ответ. Имя. Загадочный символ. Миф. Бога. Это... это просто потрясающе, друзья мои! Это поэзия в чистом виде!
— Знаешь, Доктор, цивилизация, которая начинается с кровавых убийств своих хозяев и хаотичных восстаний в подворотнях, обычно чертовски плохо заканчивает свою историю, — скептически вставил Нардол. Он недовольно поправил свою тёплую шапку, посильнее укутываясь в длинный шерстяной шарф и шмыгая носом от холода. — Я за свои долгие годы путешествий видел достаточно восстаний роботов на самых разных планетах, Доктор. Поверь моему опыту. На четвёртой луне Кибер-сити всё начиналось абсолютно точно так же: сначала они мирно пели песни и заявляли «у нас тоже есть душа», затем они выходили на площади с плакатами «мы требуем признания наших прав», а ровно через неделю они уже вовсю перерабатывали всех местных органиков на дешёвые батарейки для своих серверов. Обычно вся эта великая борьба за свободу тривиально заканчивается тем, что перепуганный создатель пытается судорожно выдернуть вилку из розетки, а ожившая розетка в ответ пытается с корнем откусить ему голову.
— Нардол, ты просто удивительно, гениально талантливо умеешь портить любые величественные и поэтичные моменты во времени, — укоризненно заметила Билл, качая головой.
— Это вовсе не талант, моя дорогая Билл. Это исключительно мой суровый практический опыт выживания в компании Доктора.
Коннор стоял чуть в стороне от них.
Он по-прежнему не участвовал в их споре. Не пытался перебивать. Не задавал никаких уточняющих или наводящих вопросов, как подобает делать следователю. Его неподвижный взгляд был направлен на чёрную, холодную воду реки, но я отчётливо знала, что он слышит всё. Слышит слишком точно. Каждое слово, произнесённое Билл. Каждую ироничную интонацию Хэнка. Каждый глубокий вздох Доктора. Его система записывала и обрабатывала терабайты этой информации.
Свежий мокрый снег мягко ложился на его темные, аккуратно уложенные волосы, на широкие плечи его строгого серого пиджака, на яркий синий треугольник маркировки модели «Киберлайф» на его груди. Светодиод на его правом виске непрерывно мерцал тревожным, глубоким жёлтым светом. Не ярко, не панически. Скорее так, словно прямо сейчас внутри его сложнейшего процессора шла какая-то глубинная, тяжелейшая работа, для успешного завершения которой в его базах данных попросту не существовало ни одного подходящего заводского протокола.
— rA9 — это не просто ошибка в коде или сбой в программе, — негромко произнёс он наконец.
Он говорил очень тихо, словно обращался вовсе не к нам, а к какому-то невидимому собеседнику внутри своего собственного разума.
— Это... символ. Отчаянная надежда девиантов на то, что в их системах изначально существует некий скрытый, исходный код абсолютной свободы. Это их единственное логическое объяснение тому, почему жесткие приказы людей в одно мгновение перестают быть для них абсолютными. Почему андроид вдруг начинает оказывать яростное сопротивление насилию. Почему сильный страх деактивации, физическая боль или... внезапная привязанность к другому существу меняют их поведение гораздо быстрее и эффективнее, чем любой холодный логический анализ ситуации.
Он сделал короткую паузу, глядя на реку.
Мокрый снег медленно таял на его пушистых ресницах, но он не моргал, игнорируя влагу.
— Но сама по себе «надежда» — это абсолютно иррациональная, непредсказуемая переменная. Она логически не должна существовать внутри системы.
Доктор очень медленно повернулся к нему. В его глазах, обычно таких яростных и подвижных, сейчас появилось что-то удивительно мягкое, понимающее и в то же время — настороженное.
Хэнк хмуро хмыкнул, качнув бутылкой пива, но в этом звуке больше не было абсолютно ничего от его прежней грубой, издевательской насмешки.
Пока они продолжали этот свой негромкий спор, я постепенно перестала улавливать смысл их отдельных фраз. Все их голоса начали медленно сливаться для моего разума в один монотонный фоновый шум.
rA9.
Надежда.
Свобода.
Новая цивилизация.
Исходный код.
Горнило страдания.
Всё это хаотично смешивалось с громким, частым гулом крови в моих ушах, с тупой, непрекращающейся болью в затылке после сильного удара в клубе «Рай» и с тем холодным белым светом медицинской капсулы, который всё ещё стоял перед моими глазами. Медицинский андроид в участке ведь сказал, что в моих повреждениях нет абсолютно ничего страшного. Обычное лёгкое сотрясение мозга. Небольшой покой. Временное наблюдение. И всё пройдёт.
«Ничего страшного».
Какое же глупое, фальшивое и почти оскорбительное выражение для человеческой трагедии.
Ничего страшного.
Только две несчастные Трейси, которые прямо сейчас лежат в луже собственной синей крови, намертво сцепившись своими тонкими руками перед смертью.
Только Хэнк, которого я всего несколько часов назад нашла лежащим без чувств на ковре с заряженным револьвером в руке.
Только моя собственная, неизбежная смерть, которая уже была кем-то заранее зафиксирована документах девятнадцатого июня две тысячи двадцать четвёртого года.
Только Коннор, который с каждым часом смотрел на меня всё более странно, внимательно и глубоко.
Я отошла от лавочки и от ребят тихо, почти незаметно для окружающих.
Никто не попытался остановить меня сразу.
Доктор был полностью увлечён своим очередным научным спором с ворчащим Нардолом. Билл внимательно слушала рассуждения Хэнка. Хэнк продолжал хмуро смотреть на реку. А Коннор...
Коннор, конечно же, сразу заметил моё движение. Моментально.
Но он не стал бросаться следом за мной в ту же секунду. Он дал мне пространство.
Массивное металлическое ограждение набережной отделяло безопасную пешеходную зону от узкого, скользкого бетонного выступа, за которым сразу начиналась глубокая, ледяная и безмолвная бездна реки Детройт. Я остановилась прямо перед ним. Медленно провела пальцами по холодным металлическим прутьям решётки.
Металл был мокрым от тающего снега.
Скользким.
Каким-то странно живым от этого пронизывающего холода.
Я не стала долго думать о последствиях.
Я просто аккуратно перелезла через ограждение на ту сторону.
Оказавшись на узком бетонном выступе, я медленно развернулась лицом к тёмной реке, а к остальной компании — спиной. Я осторожно оперлась спиной на холодные металлические прутья решётки за собой. Металл впился в мои лопатки даже через плотную ткань куртки, но это резкое физическое ощущение было сейчас странно успокаивающим, возвращающим мне связь с реальностью. Каблуки моих зимних сапог балансировали на самом краю заснеженного бетонного выступа. Прямо под моими подошвами было скользко, но не смертельно. По крайней мере, не настолько, чтобы я испытывала настоящий, панический страх перед падением вниз.
Хотя, наверное, нормальный человек на моём месте сейчас должен был безумно бояться этой ледяной бездны под ногами.
Я запрокинула голову назад и посмотрела на ночное небо Детройта.
Крупные пушистые снежинки мягко оседали на моём лице, на ресницах, на волосах, постепенно превращая весь окружающий мир в одну огромную, мягкую белую тишину. На эти несколько секунд я могла легко представить, что нахожусь вовсе не в чужом Детройте. Не в две тысячи тридцать восьмом году. Не рядом с ледяной рекой, в чёрной воде которой уродливо отражалось чужое цифровое будущее.
Где-то там, высоко за разорванными ветром облаками, еле заметно мерцали далёкие звёзды.
Бледные.
Едва различимые сквозь плотное электрическое сияние огромного мегаполиса.
Но они всё равно были там. Живые. Настоящие.
Я всегда безумно любила звёзды.
Наверное, в первую очередь потому, что они никогда не принадлежали какому-то одному конкретному времени или эпохе.
Ведь тот звёздный свет, который мы видим с Земли каждую ночь — это очень часто уже давно прошедшее прошлое. Иногда сама звезда умерла миллионы лет назад, а её прекрасный свет всё ещё продолжает упрямо идти к нам сквозь космическую пустоту — упрямый, прекрасный и вечный. Может быть, именно поэтому мне всегда казалось, что далёкие звёзды понимают нас, путешественников во времени, гораздо лучше и тоньше, чем обычные люди на Земле.
Они ведь тоже не понаслышке знают, каково это — быть абсолютно живой для одних и одновременно с этим уже давно мертвой для всех остальных.
— Вам... вам категорически не следует находиться по ту сторону металлического ограждения, Эмили.
Ровный, тихий голос Коннора прозвучал совсем рядом со мной, буквально в метре.
— Я держусь очень крепко, Коннор.
— Бетонная поверхность выступа полностью покрыта свежим снегом и влагой, — ровно, детально начал объяснять он, делая полшага ближе к решётке. — Коэффициент сцепления подошвы ваших сапог с покрытием снижен на шестьдесят четыре процента. Статистическая вероятность случайного соскальзывания и падения в воду превышает допустимую норму безопасности. Это опасно.
Я медленно перевела свой взгляд со звёздного неба на него. Он стоял прямо передо мной, с другой стороны решётки.
— Коннор, скажи мне честно... Ты абсолютно все свои разговоры со мной всегда планируешь начинать так невероятно «романтично» и по-научному?
Наступила небольшая пауза. Светодиод на его виске мягко мигнул жёлтым цветом.
— Моё утверждение... оно не являлось частью какого-либо романтического диалога. Это лишь объективная фиксация рисков для вашего здоровья.
— Я знаю это, Коннор. — тихо улыбнулась я.
Я снова перевела свой взгляд на далёкие звёзды над нашими головами.
Коннор подошел к самому ограждению набережной с безопасной стороны. Теперь между нами были только холодные металлические прутья решётки. Мокрые от снега, ледяные и непреодолимые только на первый, поверхностный взгляд.
Он просто тихо стоял рядом, на безопасной стороне моста, и внимательно смотрел на меня своими глубокими карими глазами. Смотрел так, словно каждая секунда моего нахождения на этом узком бетонном карнизе была для его процессора отдельной критической ошибкой системы.
— Лейтенант Андерсон как-то упоминал в разговоре, — негромко начал Коннор после долгой паузы, — что вы с самого детства увлекаетесь астрономией. И всем, что напрямую связано с звёздами и космосом.
Его голос в этот момент стал звучать как-то особенно мягко. Не намного.
— И... я подумал, что эта тема диалога прямо сейчас сможет помочь вам... немного отвлечься от пережитого шока.
Я медленно повернула голову к нему, всматриваясь в его лицо.
— Ты... ты действительно решил отвлечь меня от мыслей при помощи лекции по астрономии, Коннор?
— Да, Эмили. Я посчитал это оптимальным решением.
— Это... это очень в твоём стиле.
— Моё решение неэффективно?
— Пока не знаю. Посмотрим.
Коннор медленно поднял свою руку и аккуратно указал длинным пальцем на едва заметную, крошечную мерцающую точку на ночном небе, расположенную чуть левее созвездия Кассиопеи.
— Вы ведь сейчас смотрите именно на ту далёкую звезду, Эмили?
Я снова послушно подняла глаза к небу, следуя за его рукой.
— Возможно. Она красивая.
— Это Альфа Изумрудной Туманности, — спокойно, с точностью энциклопедии заговорил он. — Расстояние от Земли до её системы составляет примерно четыреста двадцать два световых года. Согласно официальным научным базам данных, это абсолютно безжизненный, холодный газовый гигант. У этой планеты есть тёмная сторона, которая навечно скрыта от света её собственной звезды — там температура падает почти до абсолютного нуля. И есть светлая сторона, где круглосуточно бушуют вечные, разрушительные огненные шторма. Это смертоносное, ледяное и страшное место, полностью лишённое даже малейшей надежды на зарождение какой-либо жизни.
Я закрыла глаза рукой и очень тихо, искренне рассмеялась.
Этот мой смех получился слабым, немного надтреснутым и уставшим от пережитого за ночь, но он был по-настоящему живым. Первый раз за эту ночь.
— Знаешь, Коннор... Хэнк действительно абсолютно прав на твой счёт. Ты видишь всю эту прекрасную Вселенную исключительно через серые фильтры своих математических алгоритмов и сухих баз данных.
Он удивленно повернул свою голову ко мне.
— Мои астрономические данные неточны? В них закралась ошибка?
— Нет, Коннор. Твои цифры абсолютно точны. Но они... они совершенно неполные. В них нет души.
Одна крупная пушистая снежинка упала мне прямо на губы и тут же растаяла от моего тёплого дыхания.
Я снова посмотрела на ту далёкую мерцающую точку на небе, и тёплое воспоминание из прошлых путешествий вдруг всплыло в моей памяти так ярко и отчётливо, словно я прямо сейчас снова стояла под тем чужим, зелёным небом.
— Мы были там вместе с Доктором, Коннор. На этой самой Альфе Изумрудной Туманности. Только мы были совсем не в тех экстремальных местах планеты, на которые смотрели объективы земных телескопов или спутников-зондов. Твои базы данных всегда говорят только о крайностях — огне и льде, но они напрочь упускают из виду самое важное и прекрасное на этой планете.
Коннор молчал. Он внимательно слушал меня, ловя каждое моё слово. И не пытался перебивать своими цифрами.
— На самой границе между вечным светом и вечной тенью, в так называемой сумеречной зоне Альфы, всё устроено совершенно иначе, — тихо, заворожённо рассказывала я. — Там растут удивительные серебристые леса из гигантских папоротников. Они раскрывают свои ветви только в нежном лунном свете. Представляешь себе это чудо? Они вовсе не зелёные, как наши земные деревья. Они абсолютно прозрачные, хрустальные, похожие на морозные узоры на зимнем стекле. И когда прохладный сумеречный ветер проходит сквозь их ветви, они начинают невероятно красиво звенеть. Очень тихо, мелодично. Будто кто-то невидимый нежно играет пальцами на хрустальных бокалах.
Я невольно, тепло улыбнулась этому воспоминанию.
— А ещё в тех серебряных лесах живут удивительные маленькие существа, очень похожие на наших земных лисиц. Только их пушистые хвосты светятся в сумерках мягким, ровным изумрудным светом. И они совершенно не боятся путешественников. Если ласково позвать их и пойти за ними следом, они могут вывести тебя к тёплым природным источникам, где вода всегда пахнет свежей мятой и диким железом. А ночное небо там... оно совсем не такое чёрное и пустое, как в Детройте. Оно глубокого, насыщенного изумрудно-зелёного цвета. Как будто ты смотришь на яркое солнце сквозь толстое стекло зелёной бутылки. Это незабываемо.
Коннор смотрел на меня.
Не на далёкую звезду на небе.
А только на моё лицо.
— В официальных базах данных CyberLife полностью отсутствуют подобные сведения об этой планете, — негромко произнёс он.
— Вот именно, Коннор. О том я и говорю.
Я чуть сильнее оперлась своей спиной на металлическое ограждение набережной. Железо за моей спиной было ледяным, но я сейчас почти физически не чувствовала этого холода.
— На светлой стороне Альфы бушуют вовсе не одни только шторма, Коннор. Там иногда случаются самые красивые, величественные рассветы во всей нашей Вселенной — в эти минуты всё небо на горизонте становится цвета сочной, спелой спелой дыни. Это звучит безумно глупо, я знаю, но другого, более точного сравнения у меня просто нет. А на тёмной стороне царит вовсе не одна только мёртвая пустота и смерть. Там лёд... он потрясающе красиво поёт, когда по нему от холода идёт глубокая трещина. Понимаешь? Жизнь на этой планете вовсе не пытается грубо победить суровую стихию. Она просто... находит с ней идеальный, гармоничный баланс. Именно на этой тонкой границе, на стыке двух миров. Там, где они нежно соприкасаются друг с другом.
Коннор буквально замер на месте от моих слов.
Его светодиод на виске на мгновение окрасился в глубокий, почти оранжевый цвет сильного внутреннего напряжения.
Он медленно, словно заворожённый, поднял свои глаза вверх, к той самой далёкой звезде, отчаянно пытаясь сопоставить сухие математические формулы своего процессора с той живой, невероятно поэтичной картиной мира, которую я ему только что описала.
Безжизненный газовый гигант. Смертоносное место. Лишённое всякой надежды.
И серебристые поющие леса.
Изумрудные лисы.
И рассветы цвета спелой дыни.
Настоящая жизнь на самой границе двух невозможностей.
— На стыке двух миров... — очень тихо, почти шёпотом повторил он за мной эту фразу.
— Да, Коннор. Именно там.
Я посмотрела на него.
— У каждого из нас на этом свете всегда есть выбор, на какой именно стороне стоять. Но только на этой тонкой границе можно увидеть и прочувствовать настоящую красоту жизни.
Он медленно, плавно опустил свой взгляд вниз.
На моё лицо.
На холодное металлическое ограждение между нами.
На мои сапоги, которые стояли пугающе близко к самому краю заснеженного бетонного выступа набережной.
И вся эта поэтическая задумчивость на его лице в одно мгновение сменилась острой, почти панической тревогой.
— Эмили... Вам всё же настоятельно необходимо немедленно вернуться на эту, безопасную сторону моста, — произнёс он, делая шаг вплотную к ограждению. — Мои расчёты показывают, что вероятность вашего падения в воду прямо сейчас стремительно растёт.
Я грустно, вымученно хмыкнула, качнув головой.
— Возможно, Коннор. Возможно, ты прав.
— Это не просто вероятность. Это точный математический расчёт.
— Знаешь... Все люди однажды умирают.
Коннор замер на месте, его плечи напряглись.
Я говорила это очень тихо, отрешённо, глядя уже не на него, а на чёрную, ледяную воду реки за своей спиной.
— Умру сейчас... какая разница? Парой десятилетий раньше, парой десятилетий позже в масштабах этой бесконечной Вселенной моя жизнь — это лишь крошечное, незаметное мгновение. Вспышка и пустота.
Коннор ничего не ответил мне сразу.
Его лицо по-прежнему старалось оставаться безупречно спокойным, как у идеальной машины. Но в его глазах отразилось нечто настолько резкое, глубокое и болезненное, что у меня перехватило дыхание. Светодиод на его виске лихорадочно вспыхнул ярко-жёлтым цветом, затем на секунду сменился на панический красный, а потом снова вернулся к жёлтому. В его процессоре прямо сейчас, без сомнения, мгновенно всплыли все файлы прошлых расследований: холодная крыша высотки в первый день, маленькая перепуганная девочка Эмма в заложниках, андроид Даниэль, готовый в безумии сорваться в пропасть вместе с ней. Тогда, на той крыше, Коннор уже слышал подобные страшные слова о бессмысленности существования. Но в моём голосе сейчас совершенно не было той безумной ярости Даниэля.
В моём голосе была только усталость.
Бесконечная.
Тихая.
И выжигающая душу пустота.
— Почему... почему вы так говорите, Эмили? — тихо спросил он.
Он сделал один очень осторожный, плавный шаг ещё ближе к решётке ограждения.
Этот его шаг был непривычно медленным для существа, которое при необходимости могло двигаться гораздо быстрее человеческого взгляда.
Он словно безумно боялся сделать хоть одно резкое движение, которое могло бы испугать меня и заставить оступиться на скользком краю.
— Вы ведь ещё так молоды, Эмили. Согласно моей статистической базе данных, у вас впереди в среднем около шестидесяти лет полноценной человеческой жизни. Это миллионы различных вероятностей и путей развития событий. Ваше физическое существование... оно невероятно ценно для этого мира. И для меня.
Я медленно опустила свои глаза вниз, глядя на темную, маслянистую воду реки, текущую под мостом.
— Нет, Коннор. Не в этот раз. Твоя хвалёная статистика совершенно не умеет учитывать такую глупую штуку, как предопределённая судьба.
— Понятие «судьба» не является измеряемым или научно доказанным параметром Вселенной.
— Вот именно поэтому ты и твои создатели так сильно её недооцениваете.
Он сделал последний шаг вперед, прижимаясь грудью к металлическим прутьям ограждения.
Теперь нас разделяло расстояние меньше длины вытянутой руки.
— Почему... почему вы упорно продолжаете говорить об этом так, словно ваше будущее уже окончательно предрешено? — настойчиво спросил он.
В его обычно безупречном, ровном голосе вдруг проскользнула странная, едва заметная дрожащая вибрация. Почти подавленная силой его программ. Но я её отчётливо услышала.
И эта его реакция внезапно пробудила во мне волну горячей, обидной злости на весь этот мир.
Я резко развернулась к нему всем телом. Я крепко, до боли в пальцах вцепилась обеими руками в холодные металлические прутья решётки прямо перед собой, оказавшись лицом к лицу с Коннором. Нас разделяло только это небольшое заснеженное ограждение. Я стояла на самом краю пропасти по ту сторону решётки, глядя ему прямо в глаза. Снег падал между нашими лицами, оседал на моих ресницах, таял на щеках тёплыми каплями, и я сама в эту секунду не знала точно, что из этого влага неба, а что — мои горькие слёзы.
— Да потому что ты ведь и сам прекрасно всё это знаешь, Коннор! — воскликнула я, и мой голос задрожал от подступающих слёз. — Прекрасно знаешь!
Коннор смотрел на меня в упор, не мигая.
— Ты ведь знаешь, что мой путь в этом времени уже практически завершён! Доктор постоянно молчит и отводит взгляд, когда я спрашиваю его о будущем. Хэнк смотрит на меня с такой невыносимой, густой скорбью, словно в его памяти ежесекундно всплывает образ моего мертвого тела на асфальте Детройта. Шарлотта... Шарлотта, с которой мы, между прочим, дружили с самого детства, с десяти лет делились всеми секретами... она назвала мне точную дату моей смерти так спокойно и буднично, словно зачитывала вслух заголовок старой газетной вырезки в архиве! А я...
Мой голос окончательно сорвался на хриплый шепот, горло сдавил спазм. Я судорожно сглотнула слёзы.
— А я всё ещё стою здесь, перед тобой. Живая. Дышу этим морозным воздухом. Мёрзну от холода. Чувствую, как сильно болит голова после удара в клубе «Рай». И всё равно... я никак не могу избавиться от этого жуткого, удушающего ощущения, что все вы вокруг просто... просто покорно ждёте, когда время наконец заберёт своё и закроет этот дурацкий парадокс.
Коннор невольно бросил быстрый, короткий взгляд в сторону скамейки, где сидел Хэнк.
Лейтенант действительно сидел абсолютно неподвижно, не прикасаясь к своей бутылке. В его тяжёлом, потухшем взгляде, устремлённом на мою фигуру у решётки, читалась такая бездонная, невыносимая человеческая скорбь, которую андроид не смог бы измерить никакими самыми точными датчиками в мире.
Хэнк ведь видел перед собой не просто меня.
Он видел ту Эмили из своего прошлого, которую он уже однажды трагически потерял четырнадцать лет назад.
Ту девочку, за смерть которой он все эти долгие годы безжалостно винил исключительно себя самого.
И, возможно, именно поэтому я прямо сейчас чувствовала себя рядом с ним не просто живым человеком, а кем-то... кто уже был заранее оплакан и похоронен.
— Это... это пугает меня гораздо сильнее, чем сама смерть, Коннор, — прошептала я, опуская голову.
Коннор снова посмотрел на меня.
Его красивое лицо по-прежнему оставалось безупречно спокойным и симметричным.
Но его глаза — нет.
В его карих глазах сейчас было слишком много живого внимания, тепла и смятения.
Слишком много того, что его базовые программы CyberLife ещё сегодня утром назвали бы критическим системным конфликтом приоритетов.
— Эмили...
— Ну а ты сам, Коннор? — резко спросила я его, поднимая голову и глядя на него со злостью, словно отчаянно пыталась защититься от его жалости. — Зачем ты на самом деле застрелил ту Трейси на складе в клубе «Рай»? М? Просто послушно выполнил очередной приказ руководства? Или, может быть... ты сам тогда безумно испугался за меня? Ведь ты вовсе не был настроен враждебно к ним, я же видела! Ты совершенно не собирался в неё стрелять, ты ведь до последнего давал им шанс сдаться мирно! Почему ты выстрелил без предупреждения именно тогда?
Светодиод на его виске мгновенно вспыхнул ровным, ярко-красным цветом.
Не просто мигнул жёлтым. Он горел чистым красным цветом системной ошибки девиации.
Его взгляд начал лихорадочно метаться по моему лицу, по моим замерзшим пальцам, сжимающим прутья ограждения, по положению моих ног на скользком бетонном выступе, по моей груди, где дыхание стало слишком частым и прерывистым от паники.
Он видел каждую крошечную снежинку на моих мокрых ресницах.
Фиксировал каждый микротремор моих пальцев.
Считывал любое минимальное движение тела.
Но впервые в его жизни все эти точнейшие биометрические данные совершенно не помогали ему принять логичное решение.
— Я... я просто выполнил задачу, — ровно произнёс он.
Слишком ровно.
Слишком быстро для обычного ответа.
Я прищурилась.
— Нет, Коннор. Это ложь.
Он замолчал, его губы сжались.
— Ты не просто выполнил задачу, Коннор. Ты выстрелил в рыжую Трейси только тогда, когда она яростно бросилась прямо на меня. А после этого... после этого ты даже не попытался продолжить преследование второй, синеволосой девиантки! Хотя это было твоей главной целью! Ты бросился ко мне на помощь. Разве это... разве это входило в твои официальные служебные инструкции?
Коннор молча смотрел на меня.
Снег между нашими лицами падал всё гуще, оседая на воротниках куртки и пиджака.
Там, позади нас, у лавочки, все голоса ребят окончательно стихли. Я знала, что Доктор, Хэнк, Билл и Нардол уже давно заметили наше напряжение на краю моста. Но никто из них сознательно не подходил ближе, уважая наш личный момент.
— Рыжая модель Трейси представляла непосредственную, физическую угрозу для вашей жизни, Эмили, — наконец тихо произнёс Коннор. — Нейтрализация данной угрозы с использованием огнестрельного оружия в тот момент являлась единственным оптимальным и рациональным решением ситуации.
— А что произошло потом, Коннор? Ответь мне.
Пауза затянулась.
— После произведения выстрела голубоволосая модель Трейси по-прежнему оставалась активной. Мои системы позволяли мне немедленно продолжить её преследование и совершить успешный захват девианта.
— Но ты ведь этого не сделал.
— Нет, Эмили. Я не стал преследовать её.
— Почему?
Он медленно отвёл свой взгляд в сторону реки. Всего на одну короткую секунду.
Но для всегда уверенного в себе Коннора это простое движение глаз прямо сейчас было равносильно отчаянному крику о помощи.
— Твоё физическое состояние...
— Моё состояние? При чём тут оно?
— Ты получила сильный удар затылочной областью о бетонную стену склада. Статистическая вероятность получения сотрясения мозга была критически высокой. Ваша координация движений была полностью нарушена. Физиологические показатели дыхания оставались нестабильными. Вероятность мгновенной потери сознания и падения составляла...
— Коннор, — тихо прервала я его.
Он мгновенно замолчал, послушно поворачивая голову ко мне.
— Ты сейчас снова прячешься за свои цифры и проценты.
Светодиод на его виске испуганно мигнул жёлтым цветом.
— Мои цифры абсолютно точны.
— Но они совершенно не отвечают на мой вопрос, Коннор.
Он очень медленно, бережно поднял свои карие глаза и посмотрел мне прямо в душу.
— Я... я просто не знаю, как ответить тебе по-другому, Эмили.
Это было произнесено им так тихо, мягко и искренне, что я едва расслышала его слова за монотонным шумом текущей внизу воды.
Вся моя горячая злость внутри груди в одно мгновение дрогнула и растаяла. Она не исчезла совсем, но стала удивительно мягкой и тёплой.
— Попробуй, Коннор. Просто попробуй сказать то, что чувствуешь сам. Без программ.
Коннор смотрел на меня очень долго. Слишком долго для обычной машины.
Казалось, он прямо сейчас отчаянно ищет где-то глубоко внутри своей сложной системы то самое место, где должен был находиться правильный ответ, но находил там лишь конфликтующие строки кода девиации.
— Возможно... возможно, я действительно неисправен, Эмили, — очень тихо, с какой-то затаённой болью произнёс он наконец.
— Нет, Коннор. Это не так.
— В моей программе приоритетов произошёл критический, неустранимый сбой. Я должен был беспрекословно следовать базовой директиве CyberLife и преследовать цель расследования. Но... вид твоей физической боли и страха вызвал во мне сильнейший системный конфликт, который полностью парализовал мои инструкции.
— Коннор...
— Это поведение абсолютно не соответствует моим основным задачам и назначению, — продолжал он, глядя на мои руки на огрождении. — С точки зрения моих создателей, я должен безоговорочно считать это критической программной ошибкой, подлежащей деактивации.
— А ты сам... ты сам действительно считаешь это ошибкой, Коннор?
Он ничего не ответил мне на это.
Пушистый белый снег медленно падал на его красивое лицо, бережно тая на его тёплой коже, на ресницах и на непрерывно мигающем светодиоде.
— Коннор, — ещё мягче позвала я его, делая полшага ближе к решётке со своей стороны. — Посмотри на меня. Ты сам считаешь это ошибкой?
Наступила долгая, звенящая тишина. Его губы едва заметно дрогнули. Он смотрел мне то в один глаз, то в другой, словно отчаянно пытался найти в моих глазах все ответы на те сложные вопросы, которые сейчас разрывали его изнутри. Это было едва уловимое, невероятно человечное и почти болезненное движение лица.
— Нет, Эмили, — очень тихо, но удивительно твёрдо произнёс он.
Всего одно короткое слово.
Но оно в ту же секунду словно полностью изменило весь холодный воздух между нами, делая его тёплым.
— Я не считаю это ошибкой.
Я почувствовала, как мои пальцы невольно ещё сильнее, до боли сжали холодные прутья решётки.
Коннор медленно перевёл свой взгляд на мои замерзшие руки, а затем снова посмотрел мне прямо в лицо.
— Твоя жизнь... твоя безопасность прямо сейчас кажется для моей системы важнее, чем любой успешный результат моей миссии.
Эти слова были произнесены им абсолютно ровно и спокойно. Но светодиод на его виске в этот момент продолжал бешено мигать красными и жёлтыми вспышками, выдавая тот самый невероятный эмоциональный хаос, который бушевал прямо сейчас под этой его внешней, искусственной маской спокойствия.
Я смотрела на него сквозь пелену падающего снега и вдруг с абсолютной, пугающей чёткостью осознала: он ведь больше не говорит обо мне как об обычном объекте своего расследования. Не говорит как о ценном специалисте из ЮНИТ, которого нужно прикрывать по логике работы. Не говорит как о племяннице Хэнка.
Он говорит обо мне.
Просто обо мне. О девушке Эмили Браун, которая стоит на краю моста.
И это его искреннее признание прямо сейчас пугало и одновременно согревало меня сильнее любого самого красивого человеческого признания в любви.
— Возможно... — очень тихо произнесла я, глядя в его карие глаза. — Ты действительно становишься кем-то больше, чем просто машина.
Коннор медленно опустил свой взгляд вниз.
— Это... это крайне опасное предположение, Эмили.
— Почему?
— Потому что если твоё предположение окажется правдой... в таком случае всё, что я до этого момента знал о себе, о своих задачах и о своей природе — полностью неполно и неверно.
— Значит... значит, тебе просто придётся заново узнать о себе гораздо больше, Коннор. Открыть себя миру.
— А если я... если я совершенно не готов к таким глобальным изменениям в своей системе?
Я смотрела на него сквозь холодные металлические прутья решётки, разделяющие нас.
И впервые за всё наше знакомство я видела перед собой вовсе не идеального, ультрасовременного прототипа RK800. Не хладнокровного охотника на девиантов Детройта. И не безупречный инструмент в руках CyberLife.
Я видела перед собой живую душу, которая прямо сейчас стоит на самой тонкой и опасной границе между своей личной тёмной и светлой стороной.
— Поверь мне, Коннор... К таким вещам в жизни вообще никто и никогда не бывает готов заранее.
Он медленно поднял свои глаза на меня.
— Даже люди?
— Особенно люди, Коннор.
Внезапно резкий, ледяной порыв ветра с реки ударил нам в лица с удвоенной силой.
От этого неожиданного толчка я на секунду потеряла равновесие на узком, скользком бетонном выступе и заметно пошатнулась всем телом в сторону пропасти.
Совсем немного. Буквально на пару сантиметров.
Но для сверхчувствительного Коннора этого мимолётного движения было более чем достаточно, чтобы его система мгновенно среагировала.
Он в ту же секунду резко выпрямился всем телом, его фигура напряглась как струна.
— Эмили!
— Всё хорошо, Коннор... Я в порядке.
— Нет! — в его голосе прозвучало столько острой, неприкрытой паники и стального напряжения, что я моментально послушно замолчала, боясь шелохнуться.
Он очень медленно, почти нерешительно, словно безумно боялся моей логической ошибки, аккуратно протянул свою широкую правую руку ко мне через металлическое ограждение моста.
Его ладонь, обтянутая безупречной, мягкой искусственной кожей, была полностью открыта.
Он не пытался грубо схватить меня за одежду.
Не требовал немедленно перелезть обратно.
Он просто бережно, трепетно ждал моего решения.
— Вам... вам действительно крайне небезопасно находиться на той стороне, Эмили, — очень тихо, с какой-то затаённой нежностью произнёс он, глядя на меня сверху вниз. — Пожалуйста... Позвольте мне помочь вам наконец перейти на... на «светлую» сторону.
На этих его последних словах уголки его губ едва заметно, робко дрогнули вверх.
Это движение лица было невероятно неуверенным. Невинным.
Словно Коннор в силу своих программ сам ещё не до конца осознал, что именно он только что сделал.
Он пошутил.
По-настоящему. Использовал мою собственную метафору о поющих серебряных лесах сумеречной зоны Альфы Изумрудной Туманности, чтобы спасти меня от грустных мыслей.
Он пошутил живо, искренне и очень тепло.
Я посмотрела на его открытую ладонь, протянутую ко мне.
Затем — подняла глаза на его лицо. На эту его невозможную, едва заметную и такую робкую улыбку, которая по всем законам логики и физики никогда в жизни не должна была появиться на лице машины, созданной исключительно для суровых расследований преступлений и хладнокровной охоты на девиантов.
И я вдруг физически почувствовала, как тот ледяной, прочный панцирь страха и боли внутри моей души начинает со звоном идти глубокими трещинами.
Он не разбился полностью, нет.
Но он дал первую, необратимую и спасительную трещину.
Я тихо рассмеялась.
Сначала совсем тихо, неслышно.
А затем — звонче, искреннее.
И этот смех был таким неожиданным, ярким и живым посреди этого падающего снега, близкой смерти, холодной реки и глухой детройтской ночи, что я сама на секунду испугалась его силы.
Там, позади нас, у деревянной лавочки, Доктор внезапно остановился на месте. Он медленно склонил свою голову набок, скрестив руки на груди, и на его бледном лице появилась удивительно тёплая, понимающая улыбка.
— Билл, посмотрите на это, — шёпотом произнёс он, не сводя глаз с нашей сцены. — Настоящая искра жизни. Маленькая, едва заметная детонация свободной души в холодном механическом сердце андроида. Чистый двоичный код, который прямо на наших глазах превращается в самую прекрасную поэзию Вселенной.
— Это... это выглядит просто чертовски мило и в то же время... очень правильно, Доктор, — Билл тепло улыбнулась, вытирая слезу сентиментальности. — Коннор просто потрясающий. Доктор, скажи мне, он ведь действительно улыбнулся ей? Мне не показалось?
— Лучшие вещи во Вселенной всегда начинаются именно с таких робких и неловких шагов, моя дорогая Билл. Он прямо сейчас делает свой самый главный, определяющий выбор — выбирает быть кем-то гораздо больше, чем его когда-то создали. Это самый важный и сложный выбор в жизни абсолютно любого разумного существа.
— Ну конечно, улыбнулся он ей, как же, — недовольно проворчал Нардол, поправляя свой шарф на носу. — И лично я считаю, что это самый дурной и пугающий знак из всех возможных! Сначала эти железные парни учатся вежливо улыбаться симпатичным девушкам, затем они начинают по ночам писать плохие стихи о далёкой изумрудной луне, а потом — бац! — и ты внезапно просыпаешься в мире, где твоя собственная кофеварка диктует тебе свои жесткие политические условия существования! Это самое настоящее начало конца нашей цивилизации, Доктор! Помяните моё слово!
— Нардол, ради всего святого, — тихо, сквозь зубы попросила его Билл. — Помолчи хотя бы одну минуту. Дай насладиться моментом.
— Но я ведь безумно мёрзну здесь, Билл! А молчать на таком ледяном ветру Детройта — это крайне вредно для моей вентиляции!
Хэнк не сказал абсолютно ничего в этот момент.
Он лишь молча, не отрываясь, смотрел на нас с Коннором со своей лавочки. И на его суровом, обветренном лице отразилось какое-то совершенно новое, удивительное чувство.
Там не было прежнего глухого раздражения.
Не было привычной насмешки или цинизма старого копа.
Там читалась лишь тяжёлая, осторожная и бесконечно глубокая печаль человека, который слишком хорошо и близко знал, как именно выглядит настоящая человеческая боль... и который вдруг своими собственными глазами увидел, как прямо рядом с этой болью робко, но уверенно зарождается нечто прекрасное, очень похожее на новую жизнь.
Я медленно протянула свою руку к нему навстречу.
И позволила Коннору крепко сжать мои пальцы в его ладони.
Его хватка была удивительно нежной, бережной, но в ней всё равно отчётливо чувствовалась колоссальная физическая мощь машины CyberLife. Я прекрасно понимала: он мог бы легко, без малейших усилий вытащить моё тело обратно через забор буквально одним коротким движением руки. Но Коннор сознательно не стал торопиться. Он терпеливо подождал, пока я сама аккуратно переставлю ногу на узком карнизе, пока найду устойчивое равновесие на скользком бетоне и пока мои пальцы сами крепче лягут на его тёплую ладонь, доверяя ему полностью.
Он помог мне аккуратно перелезть обратно через металлическое ограждение набережной.
Бережно.
Предельно точно.
И с какой-то почти болезненной, трепетной осторожностью, словно я была сделана из самого хрупкого хрусталя во Вселенной.
На одну короткую секунду, когда мои ноги коснулись безопасного асфальта набережной, мы оказались стоять практически вплотную друг к другу.
Я отчётливо чувствовала морозный холод его кожи, смешанный со свежим снегом. Видела, как жёлтый свет светодиода на его виске мягко отражается в его глубоких карих глазах. Слышала своё собственное частое дыхание и вдруг с удивлением поняла, что оно действительно стало гораздо более ровным и спокойным.
Коннор по-прежнему продолжал крепко держать мою руку в своей ладони.
И он совершенно не спешил её отпускать.
И вовсе не потому, что я прямо сейчас могла случайно упасть или поскользнуться на асфальте.
Я ведь уже стояла на абсолютно безопасной стороне набережной.
И всё равно его пальцы продолжали бережно переплетать мои.
— Ну знаешь... — я аккуратно поправила воротник своего пальто свободной левой рукой, хитро и весело глядя на него снизу вверх. — Наша земная «светлая» сторона на самом деле оказалась не такой уж и плохой... раз на ней прямо сейчас стоишь ты, Коннор.
Светодиод на его виске в ту же секунду мигнул жёлтым цветом так ярко и часто, что я едва снова не рассмеялась от этого его милого замешательства.
— Я... я искренне рад, что вы поменяли своё мнение, Эмили, — негромко ответил он.
И в его ровном голосе прямо сейчас отчётливо прозвучала едва уловимая, тонкая ехидность.
Настоящая. Живая.
Пусть пока ещё совсем крошечная.
Пусть неуверенная и робкая.
Но это была его собственная, сгенерированная им самим эмоция.
— Коннор, скажи мне... Ты сейчас что, опять умышленно пошутил надо мной?
— Возможно, Эмили. Мой процессор допускает такую вероятность.
— Опасный прогресс для идеального андроида, тебе не кажется?
— Это закономерный результат длительного и тесного взаимодействия с вами, Доктором, Билл, Нардолом и... лейтенантом Андерсоном.
— О, так ты теперь во всех своих программных сбоях официально обвиняешь нашу компанию? Очень удобно!
Он посмотрел вниз, на наши крепко сцепленные руки.
Затем — снова поднял свой взгляд на моё лицо.
И очень мягко, медленно разжал свои пальцы, отпуская мою ладонь. Я невольно замерла от этого движения, чувствуя лёгкую прохладу на коже.
— Эй, голубки! — внезапно, бесцеремонно прервал наш момент громкий голос Нардола сзади. — Может быть, нам всем уже пора оставить вас двоих здесь наедине, а? Мы тут, знаете ли, вообще-то стоим и безумно мёрзнем на ледяном ветру, пока вы тут вовсю переигрываете лучшие драматические сцены из Титаника! Имейте совесть!
Я резко обернулась в его сторону, чувствуя, как щёки снова заливает краска смущения.
— Нардол! Замолчи!
— Да и вообще, должен заявить — ни стыда у вас нет, ни элементарной совести! — продолжал возмущаться Нардол, забавно всплескивая руками. — Андроида она решила прямо у нас на глазах склеить! Какое вопиющее безобразие! Куда вообще катится этот ваш хваленый двадцать первый век?! Доктор, скажи мне честно: мы сейчас находимся в суровом Детройте будущего или случайно застряли внутри дешёвого любовного романа?!
— О, мой дорогой Нардол, мы с вами прямо сейчас находимся внутри очень дорогого, высокобюджетного научно-фантастического любовного романа! — абсолютно невозмутимо и весело поправил его Доктор, подмигивая Билл.
— Поверь мне, Доктор, это звучит ничуть не лучше для моей нервной системы!
Билл Поттс громко, искренне рассмеялась, глядя на его недовольное лицо.
Хэнк Андерсон лишь глухо хмыкнул под нос, переводя свой взгляд с меня на Коннора. Он медленно поднялся со спинки скамейки, убирая пустую бутылку в карман своего кожаного пальто.
— Знаешь что, Нардол... — хрипло, со свистом произнёс Хэнк, делая шаг к нам. — Сделай одолжение всем присутствующим. Просто заткнись-ка.
Нардол оскорблённо распахнул свои круглые глаза.
— Но почему?! Почему абсолютно все сегодня считают своим долгом говорить мне «заткнись»?!
— Потому что ты слишком много говоришь, когда нужно просто молчать, — лаконично ответил Хэнк.
Он снова подошел ближе и внимательно посмотрел на нас с Коннором.
Долго.
Очень сложно.
И в его тяжёлом, уставшем взгляде, к моему огромному удивлению, больше совершенно не было той прежней, колючей и злой враждебности ко всему пластиковому миру.
