На другом конце поводка.

У каждого человека свой выбор собаки, и часто питомец становится кривым, но честным зеркалом самого хозяина. Самая маленькая собака — это целая вселенная комфорта, уместившаяся в крошечном, отчаянно бьющемся сердце. Их владельцы, как правило, тонкие ценители уюта, люди, способные разглядеть монументальное в миниатюрном. В их мире нет места хаосу, вместо него трепетная, почти ритуальная забота о деталях. Но есть и другая порода людей — собачники больших собак. Это те, кто выбирает мохнатую бурю эмоций, бесконечную преданность размером с телёнка и глаза, в которых можно утонуть, забыв о всех невзгодах. Это невероятно позитивные люди, чьё сердце работает с запасом мощности, чтобы перекачивать океаны щенячьей любви. К этим последним безоговорочно относился Джон Мактавиш. И дело было даже не в том, что он любил больших собак, а в том, что он сам был устроен точно так же. Вся его жизнь была чередой громких, захлёстывающих с головой событий, где тишина была лишь короткой пересменкой между взрывами эмоций. Он был младшим ребёнком в бесконечно громкой, необъятной семье Мактавишей, которая раскинулась от Глазго до самых дальних уголков Хайленда. У него было три старших сестры, и каждая из них обладала характером, способным перекричать штормовое море. Его детство прошло в домах, пропахших выпечкой, овечьей шерстью и крепким чаем, под аккомпанемент бесконечных сплетен многочисленных тётушек. Тётя Мойра, которая знала всё о соседях ещё до того, как они сами что-то решали; тётя Эйли, чьи вязаные свитера всегда кололись, и тётя Фиона, которая всегда совала ему в карман мятые купюры и говорила: "Не говори матери, Джонни, купи себе мороженого, а то исхудал кожа да кости. " Джон не был философом. Он вообще редко задумывался о высоких материях, предпочитая дела словам, а действия долгим размышлениям. Но когда речь заходила о собаках, у него всегда находилась пара мыслей на этот счёт. Просто потому что Данн — его бордер-колли, его личный, хвостатый источник хаоса, заставлял его об этом задумываться. Данн был продолжением самого Джона; такой же неугомонный, слегка безумный в своей преданности и абсолютно неспособный усидеть на месте, когда вокруг столько всего интересного. Пёс откликался на короткое, звонкое имя, и сейчас он выписывал круги по прихожей съёмной квартиры, нетерпеливо поскуливая. Цокот когтей по ламинату звучал как метроном, требующий немедленного действия. Данн то и дело заглядывал хозяину в глаза с тем самым выражением, которое Джон расшифровывал без труда; "Мир огромен, и он ждёт нас, так какого чёрта мы всё ещё здесь?". — Всё, всё, иду, уже застёгиваюсь, — пробормотал Мактавиш, путаясь пальцами в сыромятной шнуровке высоких армейских ботинок. Квартира была чужая. Съёмная нора на окраине незнакомого города, стандартное жильё, выделенное военным на время командировки. Стены пахли чужой мебелью, дешёвым освежителем воздуха с запахом «морской бриз» и едва уловимым налётом чьей-то застарелой, устоявшейся жизни. Джон ненавидел такие места каждой клеткой своего тела. Ему нужен был свой дом, постоянный, с крепкими стенами, куда он мог бы возвращаться, вешать куртку на один и тот же крючок и точно знать, что завтра он проснётся там же. Но выходило иначе, сегодня точка на карте, завтра перевалочный пункт, послезавтра казарма или вообще чёрт знает что, локация без названия, стёртая с карт. SAS готовила его к чему-то большему, чем рутинные миссии, он это нутром чуял. Капитан Прайс, его куратор, намекал на формирование нового отряда, элитного, интернационального, для задач, которые не доверишь никому другому. И пока его карьера висела в этом подвешенном состоянии, Джона мотало по временным операциям и учениям, словно перекати-поле. В его жизни было катастрофически мало постоянного. Может, поэтому он и завёл собаку. Данн был его якорем, тёплым доказательством того, что в мире существует хоть что-то неизменное. По правде, когда Джон уходил в долгие рейды, Данн жил у его сестры Кэтрин, самой старшей, самой строгой и самой заботливой занозе в его заднице. Кэтрин, мать троих сорванцов, управлялась с колли так же легко, как с собственными детьми, но каждый раз, забирая пса, она устраивала ему головомойку. "Ты посмотри на него, Джон, он же тоскует! — гремел её голос в трубке, и Джон буквально видел, как она стоит на кухне, уперев свободную руку в бок. — Если с тобой что-то случится, что будет с этой собакой? Он же не поймёт, куда ты делся, будет ждать у двери годами! Ты вообще думаешь о ком-то, кроме своих железяк и стрелялок?". И он думал. Честно думал, но отказаться от службы было немыслимо, это было не просто работой, это было его сутью, его предназначением. И Данн, кажется, всё понимал. Пёс просто был счастлив каждый раз, когда Джон возвращался, и этого было достаточно, чтобы сердце не разорвалось от вины. — Рядом, — негромко скомандовал он, защёлкивая карабин поводка на широком ошейнике. Данн мгновенно пристроился у левой ноги, бросив короткий, сияющий взгляд снизу вверх: «Ну наконец-то, капитан тормоз». Они вышли в утреннюю прохладу, и Джон на секунду зажмурился от удовольствия. Город только просыпался, лениво потягиваясь в серой дымке. Небо над крышами было бледно-голубым, почти выцветшим, подсвеченным розовым с востока, воздух пах сырой землёй и чем-то сладким, не то цветущая липа, не то просто обещание хорошего, почти мирного дня. Джон сунул свободную руку в карман толстовки и позволил себе выдохнуть. Этот час был его личной тайной. Час между сном и явью, между ночными кошмарами, где он снова и снова пересобирал винтовку в кромешной тьме на ощупь, и дневной реальностью, полной инструктажей и докладов. В этом тихом промежутке можно было представить, что жизнь проста и состоит из таких вот маленьких, священных ритуалов проснуться, выгулять собаку, выпить чёрный, горький кофе, глядя в пустоту. Это было почти как на базе утренние обходы, проверка снаряжения, только без оружейной смазки на пальцах. Пустую площадку для выгула он нашёл три дня назад, в первое же утро командировки, и сразу понял, что это подарок судьбы. Она пряталась в глубине старого парка, за высокими липами с раскидистыми, узловатыми кронами, огороженная низким деревянным забором, который, казалось, держался только на честном слове и многолетних слоях облупившейся зелёной краски. Место было идеальным, никаких случайных прохожих, никаких нервных мамаш с колясками, только пара покосившихся скамеек, горка для аджилити, проржавевшая по краям, и вкопанная в землю автомобильная покрышка. Джон отстегнул поводок и кинул Данну ярко-оранжевый мяч. Пёс сорвался с места, словно им выстрелили из пушки, закладывая широкую дугу по мокрой от росы траве. Лапы скользили по зелени, поднимая веера мелких брызг, уши развевались, а в каждом движении сквозила такая чистая, незамутнённая радость, что у Джона потеплело в груди. — Молодец, парень. Хороший мальчик! Давай ещё раз, — он выхватил мяч из слюнявой пасти и снова зашвырнул его в дальний угол, где трава была выше и темнее. Мяч, кувыркаясь, улетел куда-то в тень, и Джон уже собирался плюхнуться на ближайшую скамейку, чтобы дать пояснице отдохнуть, когда заметил движение у дальнего входа на площадку. Сначала собака, такая крошечная, гладкошёрстная, на тонких, почти паучьих лапках, которые казались непропорционально длинными для такого миниатюрного, почти игрушечного тельца. Окрас палевый, тёплый, почти песочный, и только на груди белое пятно, уши огромные, стоячие. Чихуахуа, настоящая, породистая, с гордой осанкой императрицы, которая этим промозглым утром снизошла до инспекции своих владений. Джон невольно улыбнулся. Он ничего не имел против маленьких собак, но всегда считал, что они не для него. Ему нужно было что-то основательное, в чью шкуру можно вцепиться пальцами, когда мир начинал рушиться и идти трещинами, как старая плитка. А чихуахуа… они напоминали ему фарфоровых куколок его сестёр. Слишком хрупкие, на них даже смотреть страшно, не то что трогать. А потом он перевёл взгляд выше, и улыбка сама собой дрогнула на губах, словно смазанная. Хозяин чихуахуа был высоким. Нет, не так он был огромным, чёрт бы его подрал. Широкие плечи, похожие на скалу, натягивали чёрную толстовку с капюшоном, надвинутым низко на лицо. Тёмные джинсы, свободные, но всё равно не способные скрыть мощные бёдра, тяжёлые армейские ботинки, похожие на ботинки самого Джона. Двигался он мягко, бесшумно, так двигаются люди, привыкшие не привлекать к себе внимания или, наоборот, привыкшие быть тенью, которая наносит удар первой. Но дело было даже не в росте или этой крадущейся походке хищника. Дело было в лице. Точнее, в том, что скрывало лицо. Плотная чёрная медицинская маска, закрывающая нос, рот и подбородок, низко надвинутая на лоб чёрная бейсболка, из-под которой выбивались пряди пепельно-светлых волос, и капюшон, завершающий этот странный, пугающий и в то же время интригующий ансамбль. Джон моргнул, переваривая картину. Мужик в маске, в шесть утра, на богом забытой собачьей площадке на окраине. Ладно, у каждого свои тараканы в голове, целые табуны. Может, у парня аллергия на пыльцу, и под маской скрывается опухший красный нос, а, может, жуткие шрамы, о которых не хочется рассказывать каждой бабушке на прогулке. Может, он просто не хочет, чтобы его узнавали, всякое бывает. Секретный агент в отставке, маньяк с обострённым чувством прекрасного или просто нелюдимый тип с социофобией. Подумаешь. Данн, разумеется, заметил нового друга первым. Его философия была проста и незатейлива: «Всё, что движется и имеет хвост, — потенциальный лучший друг, пока не доказано обратное». — Данн! Ко мне! — оклик запоздал ровно на секунду. Бордер-колли, обладая всем энтузиазмом мира, уже летел к чихуахуа, радостно заметая хвостом мокрую траву. Джон рванул следом, уже понимая, что ничего хорошего из этой встречи не выйдет. Его пёс был дружелюбным до идиотизма, ласковым дураком, но его габариты и манера знакомиться, налететь на полном ходу, обнюхать с ног до головы и лизнуть прямо в нос, пугали даже некоторых овчарок. А тут эта кроха, которую он мог бы просто не заметить и смахнуть лапой, как пушинку. Чихуахуа замерла, не испуганно, нет. Она просто остановилась и медленно подняла голову, как останавливается тигр перед броском. И издала звук, которого от такого крошечного тельца никак не ожидаешь услышать; низкое, утробное рычание, идущее откуда-то из недр её маленькой, но невероятно гордой души. Вся её поза кричала; «Ты, лохматое недоразумение, забрело на мою территорию, я тебе задницу надеру, подходи.». Данн замер на секунду, склонил голову набок, смешно сморщив нос, удивлённо вильнул хвостом и снова, не уловив угрозы, сунулся носом к незнакомке. Чихуахуа взорвалась пронзительным, визгливым лаем, от которого у Джона заложило уши. Поводок, который он так и не закрепил на Данне, дёрнулся, натянулся и каким-то невероятным, подлым образом обмотался вокруг его собственной щиколотки. Джон осознал, что теряет равновесие, за какую-то долю секунды до падения. Он успел выставить руку, сгруппироваться, как учили, и всё равно рухнул на бок, глухо матюгнувшись, прямо в мокрую, холодную траву. Поводок врезался в ногу, Данн радостно крутился вокруг, пытаясь лизнуть его в лицо и не понимая, почему игра вдруг прекратилась, а чихуахуа стояла над ним, как триумфатор, гордо подняв морду. — Твою ж мать… — выдохнул Джон, чувствуя, как холодная влага пропитывает джинсы на заднице. Мир на мгновение померк, потому что над ним нависла огромная, монументальная тень. — Встать в состоянии, солдат? — голос был низкий, с глубокой хрипотцой и тягучим акцентом, который Джон не сразу опознал. Манчестер, определённо. Грубые, шершавые ноты, но не лишённые странной, неожиданной мелодичности. Джон поднял глаза, всё ещё морщась. Вблизи незнакомец казался ещё крупнее. Светлые глаза не голубые, нет, скорее серо-зелёные, цвета северного моря зимой, смотрели внимательно, изучающе. Не враждебно, но и не дружелюбно. Скорее, как смотрят на уравнение с несколькими неизвестными, которое нужно решить, прежде чем двигаться дальше. В маске, полностью скрывающей лицо, было что-то неуютное, от неё веяло холодком опасности, но одновременно и это было самое странное интригующее. Джон не мог понять, пугает его это или, наоборот, разжигает острое, почти детское любопытство. Что под ней? Шрамы, как он предположил вначале, или что-то ещё? — Сам, — буркнул он, поднимаясь. Отряхнул джинсы от налипших травинок и грязи. — Твоя, что ли? Он кивнул на чихуахуа, которая уже деловито обнюхивала растерянного Данна, сохраняя на морде выражение крайнего превосходства. — Моя. — Серьёзно? — ухмылка сама растянула губы, обнажая зубы. Он окинул взглядом массивную фигуру незнакомца, задержавшись на ширине его плеч. — Приятель, да ты похож на того, кто заводит добермана, ротвейлера, на худой конец, волкодава какого-нибудь. Чтобы под стать. А тут… это, — он снова кивнул на кроху. Незнакомец чуть склонил голову набок. Движение было медленным, лишённым всякой нервозности. — А ты похож на того, кто путается в поводках и падает на ровном месте, — произнёс он без тени улыбки, но в голосе явственно проскользнула ирония. — Однако вот мы здесь, и факты говорят сами за себя. Джон фыркнул, растирая ушибленный локоть. Острый язык, это ему чертовски нравилось. Он терпеть не мог, когда с ним сюсюкались. — Джон, — он протянул руку, всё ещё усмехаясь, глядя прямо в эти непроницаемые светлые глаза. — Просто Джон. Можно Мактавиш. А можно и так, раз уж по полу вместе не валялся только ленивый. Пауза затянулась. Секунда, две, три. Светлые глаза изучали его лицо, цепляясь взглядом за ирокез, за линию челюсти, за нахальную ухмылку. Потом рука незнакомца крупная, в простой чёрной тактической перчатке, поднялась и сжала его ладонь. Хватка была крепкой, сухой и горячей, как пожатие гончей, почуявшей след. Джон ответил тем же. — Саймон, — сказал он, и это прозвучало как небольшая уступка, будто он не часто называл своё имя посторонним. — Приятно познакомиться, Саймон, — Джон улыбнулся шире, показывая зубы, пытаясь растопить этот лёд. — Извини за это цирковое представление. Данн у меня дружелюбный, но манеры у него как у пьяного носорога в посудной лавке. Всё ломает, но от большой любви. Саймон ничего не ответил на эту тираду. Вместо этого он присел на корточки, гора чёрной ткани, плавно опускающаяся на уровень земли, и тихо позвал, и голос его вдруг изменился, стал на полтона выше и несравнимо мягче: — Райли. Ко мне, маленькая. Чихуахуа тут же, словно по команде, подбежала к нему, оставив Данна в недоумении обнюхивать пустой воздух. Она ткнулась крошечным, влажным носом в колено хозяина, и Саймон огладил её спину ладонью. Огромная, грубая перчатка на тонкой, почти светящейся на солнце шёрстке смотрелась почти нелепо. Почти. Зрелище было странное и странно трогательное; огромный, пугающий парень в маске, скрывающей лицо, и крошечная собака, которая доверчиво жмурится под его рукой, мелко подрагивая хвостом. Это было похоже на иллюстрацию к какой-то старой, мрачной сказке чудовище и его сокровище. — Её зовут Райли, — сказал Саймон, не поднимая глаз, и голос его звучал чуть глуше, словно он говорил сам с собой. — Я знаю, как это выглядит со стороны. — Да нормально всё выглядит, — пожал плечами Джон, чувствуя, что сейчас этот момент, этот крошечный жест доверия, важен. — У каждого свой выбор собаки. И, как я уже сказал, он почти всегда правильный. Саймон поднял голову. В светлых глазах промелькнул некий интерес, или вопрос, или даже тень удивления. Он смотрел на Джона так, будто видел перед собой не просто очередного утреннего растяпу, а кого-то, кто не вписывался в его привычную картину мира, мечтай Джон.. Данн, устав ждать, пока на него обратят внимание, снова сунулся к Райли. На этот раз чихуахуа не зарычала, а лишь фыркнула и демонстративно отвернула голову, всем своим видом транслируя: «Я тебя не замечаю, лохматое недоразумение.» — Похоже, наши собаки поладят, — заметил Джон. — Ну, или твоя просто будет виртуозно делать вид, что моей не существует. Тоже вариант, кстати, очень реалистичный. — Ей нужно время, — сказал Саймон, выпрямляясь во весь рост и снова превращаясь в монумент. — Она не доверяет никому, кто крупнее неё. А это почти все, кто встречается на пути. — Понимаю, — кивнул Джон и вдруг, сам не зная зачем, ляпнул то, что вертелось на языке — Я тут обычно по утрам гуляю. В это же время, плюс-минус. Как штык, если ты не против компании. Данну явно приглянулась твоя малышка, он будет страдать. Саймон выпрямился. Посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, и Джон уже приготовился к отказу, к сухому «нет» или просто игнорированию. Но вместо этого услышал короткое, словно выдохнутое. — Посмотрим. Это было не «да». Но и, чёрт возьми, не «нет». И от этой крошечной, эфемерной надежды у Джона внутри всё затрепетало в предвкушении чего-то, чему он пока не мог подобрать названия. — Ну, тогда до встречи, Саймон. Райли, — он кивнул чихуахуа, которая навострила свои тарелки-уши, услышав имя, но не удостоила его взглядом. Саймон кивнул в ответ скупо, почти незаметно, и направился к выходу с площадки. Райли прошествовала за ним, гордо задрав голову и вышагивая так, как будто это она выгуливала хозяина на длинном поводке, а не наоборот. Джон смотрел им вслед, пока чёрная фигура не скрылась за старыми липами. Данн подошёл и ткнулся мокрым носом в его ладонь, требуя продолжения игры.тДжон машинально потрепал пса по голове, глядя на пустой вход, где секунду назад исчезла огромная тень с крошечной собакой. «Посмотрим», повторил он про себя. Он усмехнулся, качнув головой. Вот так всегда. Выезжаешь в рутинную командировку, готовишься к скуке и докладам, а жизнь подкидывает тебе загадку. — Да, приятель, — сказал он Данну, который вопросительно гавкнул. — Я тебя понимаю. Мне и самому чертовски интересно, что это за тип. Домой они возвращались неспешно, петляя по сонным улочкам, которые только начинали наполняться жизнью. Где-то хлопнула дверь подъезда, выпуская на улицу первого прохожего с портфелем, где-то заурчал мотор старого автомобиля, недовольно кашляя и чихая на холодную. Джон вдыхал этот воздух сырой, пахнущий прелью и чуть сладковатым дымком из пекарни за углом, и чувствовал, как напряжение, которое он даже не осознавал, потихоньку отпускает его плечи. Данн трусил рядом, высунув язык и периодически заглядывая хозяину в глаза проверял, всё ли в порядке, не случилось ли чего страшного, пока они так нелепо валялись в траве. — Всё нормально, парень, — сказал Джон вслух, потому что с собакой можно было разговаривать, и она никогда не сочтёт тебя сумасшедшим. — Просто я сегодня встретил самого странного человека в этом городе. И, кажется, хочу встретить его снова. Данн вильнул хвостом, всем своим видом выражая одобрение. Ему новый знакомый тоже понравился точнее, ему безумно, до дрожи в кончике хвоста, понравилась его собака. Маленькая, гордая, с осанкой королевы, которую несправедливо сослали в тело размером с футбольный мяч, и пахнущая чем-то до невозможности интересным. Честно говоря, Джон в душе не ебал, чем именно она пахла для Данна. Может, старой розой, как дорогие духи тёти Мойры, которые она доставала из шкафа только по воскресеньям. Может, сухой травой и нагретой на солнце шерстью. А может, в её запахе была зашифрована целая история, где она живёт, что ела на завтрак, боится ли грозы и как крепко спит по ночам, свернувшись калачиком под боком у своего огромного, загадочного хозяина. У собак всё так просто, думал Джон, поглядывая на своего пса, который всё ещё косил глазом в ту сторону, где скрылась процессия из чёрной толстовки и крошечной чихуахуа. Им не нужно паспортов, не нужно анкет, не нужно долгих разговоров за кружкой пива, чтобы понять, кто перед тобой друг или враг. Вся вселенная умещается в один вдох. Запах пота, шерсти, земли, старого дивана, на котором спали прошлой ночью, сигаретного дыма, если хозяин курит, или, наоборот, резкого, химического запаха стирального порошка. Данн уже прочитал про эту Райли всё, что ему было нужно, и, кажется, остался доволен прочитанным. И про её хозяина тоже прочитал, потому что когда Саймон присел на корточки и протянул руку, Данн не зарычал, не оскалился, а просто вильнул хвостом чуть быстрее. Собаки не ошибаются в таких вещах. Если пёс, который привык чувствовать опасность кожей, принял этого замотанного в чёрное гиганта, значит, и Джону стоило бы прислушаться. Но Данну было проще. Ему не нужно было гадать, какие шрамы прячет под маской этот парень и почему его глаза, цвета холодного зимнего моря, смотрели так, словно он знал каждое его действие. Ему не нужно было думать о том, что Саймон двигается бесшумно, или что скрывается под его толстовкой. Данн просто унюхал что-то, что ему понравилось. Какой-то скрытый сигнал, затерянный в гамме запахов, который сказал ему: «Этому можно доверять». И Джон, всю жизнь доверявший инстинктам больше, чем словам, решил, что, пожалуй, прислушается к своему лохматому другу. Квартира встретила их привычной тишиной, которая больше не казалась такой уж гнетущей. Джон расстегнул ботинки, бросил поводок на крючок в прихожей и первым делом наполнил миску Данна свежей водой. Пёс, благодарно протрусив на кухню, принялся шумно лакать, разбрызгивая капли по линолеуму. Джон опёрся бедром о столешницу, скрестил руки на груди и засмотрелся на эту картину, но мысли его были далеко. Саймон. Имя сидело в голове, словно заноза, которую не вытащить. Что он здесь делал? Такой тип явно не из гражданских, Джон насмотрелся на людей за годы службы и мог определить военного в штатском с закрытыми глазами. Выправка, манера двигаться экономно и бесшумно, этот сканирующий взгляд, который оценивает не твою одежду, а твой потенциал, опасен ты или нет, представляешь ли угрозу. А ещё этот акцент. И маска, чертова маска, которая сводила всё любопытство Джона в одну точку, заставляя его, как ребёнка перед запертой дверью, гадать, а что же там, за ней? — Ладно, хватит, — одёрнул он себя вслух. — Ты не школьница, чтобы гадать о прекрасном незнакомце. Данн, услышав голос, поднял морду от миски и склонил голову, с которой капала вода. — Не смотри на меня так. У меня всё под контролем. Пёс чихнул, явно не поверив. Утро потекло дальше, подчиняясь строгому, почти армейскому распорядку, который Джон выработал для себя сам, чтобы не раскисать в одиночестве. Сначала душ, горячая вода, почти обжигающая, смывала остатки сна и холодной росы с площадки. Он стоял под струями, уперевшись ладонями в кафельную стену, и позволял воде барабанить по затылку, по напряжённым мышцам шеи, по старым шрамам, которые белели на коже. В голове было пусто и хорошо. Так бывает только после хорошей прогулки или хорошей драки, и сегодня ему перепало и того, и другого, пусть драка и закончилась его позорным поражением от чихуахуа. После душа, кофе. Чёрный, горький, без сахара, сваренный в старой гейзерной кофеварке, которую он таскал с собой по всем командировкам. Это был его личный ритуал, такой же важный, как утренняя пробежка или разборка и чистка оружия. Кофеварка была подарком тёти Фионы, та самая, что вечно совала ему деньги на карманные расходы. "Ты, Джонни, вечно мотаешься по миру, как неприкаянный, — сказала она, вручая ему коробку, перевязанную бечёвкой, — так пусть у тебя будет хоть что-то, что пахнет домом". И она оказалась права, тысячу раз права. Запах свежесваренного кофе возвращал его в крошечную кухню тёткиного дома, где на плите вечно что-то булькало, а по радио передавали прогноз погоды, который никто не слушал. С кружкой в руке он устроился за шатким кухонным столом, который служил ему и обеденным, и рабочим местом, и открыл ноутбук. Экран загорелся, приветствуя его логотипом защищённой военной сети. Пара кликов и перед ним развернулся список входящих сообщений. Отчёты, сводки, планы учений. Скука смертная, но необходимая. Первым делом он открыл письмо от капитана Прайса. Тема: «Мактавиш. Статус» «Джон. Подтверди прибытие на место. Ожидай инструкций по дальнейшему взаимодействию с местным командованием. Предварительные задачи: оценка полигона, координация с сержантским составом, подготовка рекомендаций по размещению личного состава. Срок — трое суток. Конец связи. P.S. Я помню о твоём рапорте. 141-й обсуждается наверху. Не накосячь с этим заданием. Прайс.» Джон хмыкнул, отпивая кофе. Капитан был немногословен, как всегда, но даже в этом коротком сообщении сквозила отцовская забота, которую Прайс тщательно маскировал под сухим командным тоном. Джон читал между строк: "Я за тебя поручился, парень. Не подведи меня. " И он не собирался подводить. 141-й отряд был мечтой, которая маячила на горизонте последние полгода. Элитное подразделение, заточенное под задачи, о которых обычным солдатам даже не рассказывают. Попасть туда, значило доказать, что ты не просто хороший оперативник, а лучший. Один из немногих. Он быстро набросал ответ, подтверждая прибытие и докладывая о готовности приступить к выполнению задач, затем переключился на другие письма. От сестры Кэтрин, с фотографиями её детей и вопросом, не забыл ли он поесть. От тёти Эйли с приложенным рецептом супа, "потому что ты, небось, питаешься одним фастфудом, Джонни, я тебя знаю". От бывшего сослуживца, с дурацкой шуткой и предложением встретиться, когда он вернётся. От каждого письма веяло теплом, которое он остро ощущал, он ответил всем, потратив на это добрых полчаса. Кэтрин заверил, что ест исправно и даже иногда овощи. Тёте Эйли пообещал непременно сварить её суп, хотя оба знали, что он этого не сделает. Сослуживцу отправил короткое "Идёт", потому что большего и не требовалось. Семейные узы, даже те, что плелись через экраны и километры, требовали ухода и Джон старался, как мог. Закончив с почтой, он перешёл к рабочей рутине. Разложил на столе карту местности, которую скачал ещё до вылета, и принялся изучать. Полигон находился в двадцати километрах к северу от города, среди невысоких холмов, поросших редким лесом. Местность была болотистая, с перепадами высот, идеальная для отработки скрытого передвижения и тактических манёвров. Он делал пометки в блокноте, сверялся с данными из сети, строил предварительные планы размещения. Всё это было привычно, почти медитативно. Руки работали, голова была занята делом, а где-то на самом дне сознания, словно монетка на дне колодца, поблёскивала мысль о завтрашнем утре. Ближе к полудню он позволил себе перерыв. Разогрел остатки вчерашнего ужина, какую-то пасту с томатным соусом, которую он соорудил на скорую руку, и съел её прямо из кастрюли, стоя у окна. Вид из кухонного окна был неказистый: серый двор с чахлыми кустами, ржавая детская горка, покосившаяся бельевая верёвка, на которой одиноко болтался забытый кем-то носок. Но Джону было всё равно. Он смотрел сквозь этот пейзаж, погружённый в свои мысли, и видел совсем другое: завтрашнее утро, влажную траву на площадке, чёрную фигуру у входа. Данн, наевшись и выспавшись, подошёл и улёгся у его ног, положив тяжёлую голову на ботинок. Джон пошевелил пальцами, и пёс лениво вильнул хвостом. — Знаешь, парень, — сказал он, доедая пасту, — это будет интересная командировка. Я нутром чую. Вторая половина дня ушла на хозяйственные дела. Он съездил на полигон, провёл первичную оценку, как и поручал Прайс. Пообщался с местным сержантским составом парнями, которые встретили его настороженно, но, увидев в нём своего, расслабились и даже пригласили в местный паб вечером. Джон обещал подумать, но сам уже знал, что откажется. Ему нужно было выспаться. Завтра его ждало дело государственной важности: выгул собаки в шесть утра. Вернувшись в квартиру, он снова вывел Данна на короткую прогулку, на этот раз без приключений, покормил его ужином, а сам завалился на диван с книгой. Читалось плохо. Строчки расплывались перед глазами, а мысли упрямо возвращались к утренней встрече. К имени «Саймон», сказанному так, будто его вырвали силой. К грубой чёрной перчатке на крошечной палевой шёрстке. К этим светлым, изучающим глазам, в которых на секунду мелькнуло что-то похожее на интерес. Он захлопнул книгу и уставился в потолок. — Ты влип, Мактавиш, — сказал он вслух в пустоту комнаты. Данн, спавший в ногах, приоткрыл один глаз и тихо заскулил во сне. Наверное, ему тоже снилась маленькая гордая чихуахуа с императорскими замашками. За окном сгущались сумерки. Город затихал, укутываясь в серое одеяло облаков. Где-то там, на другом конце этого незнакомого, временного города, огромный человек в маске, скрывающей лицо, возможно, тоже смотрел в потолок. Или сидел в такой же съёмной квартире, положив руку на крошечную спящую собаку. Или не думал о сегодняшней встрече вовсе, что было бы обидно, но Джон отчего-то сомневался в этом. Он выключил свет, устраиваясь поудобнее на неудобной, продавленной подушке, и последняя мысль перед тем, как провалиться в сон, была простая и ясная: "Посмотрим, Саймон. Завтра посмотрим". Ночь обещала быть спокойной. По крайней мере, до следующего утра.