На другом конце поводка.

Джон Мактавиш проснулся за семь минут до будильника, что само по себе было событием катастрофического масштаба. Обычно поднять его с кровати мог только ядерный взрыв, прямой приказ капитана Прайса или сто тридцать килограммов бордер-колли, приземлившиеся ему на грудную клетку с обслюнявленным мячом в зубах. Сегодня не понадобилось ни первое, ни второе, ни даже третье. Он просто открыл глаза и понял, что хочет на улицу. — Я больной, — сообщил Джон потолку. Потолок промолчал, но в его молчании слышалось осуждающее согласие. Данн, почувствовав, что хозяин проснулся в настроении «гулять», немедленно начал ритуальный утренний танец, цоконье по ламинату, и смахивание хвостом пыль с мебельи. Джон спустил ноги на пол и поймал своё отражение в мутноватом зеркале старого шкафа. Картина маслом: всклокоченный ирокез, торчащий в разные стороны, помятое лицо, красный след от подушки на левой щеке и глаза, которые пока не решили, хотят они открываться или нет. — Если он там будет, и ты снова меня опозоришь, — сказал он Данну, наставив палец на его мокрый, блестящий нос, — я запишу тебя на курсы собачьего этикета. Будешь ходить с бантиком на шее, учиться делать «кусь» по команде. Данн чихнул, обдав его руку мелкими брызгами. Энтузиазма в его глазах не убавилось ни на йоту. В ванной Джон потратил на три минуты больше обычного. Почистил зубы с особой тщательностью, хотя вчера вечером ел только пасту и хлеб, и никаких оправданий для такой старательности у него не было. Умылся ледяной водой, чтобы согнать припухлость с лица, и даже пригладил ирокез гелем — тем самым тюбиком, который валялся на дне косметички со времён последней свадьбы кузена. На той свадьбе он был свидетелем, чуть не уронил трёхъярусный торт и танцевал с тётей Фионой так, что порвал штаны. Хороший был день. Гель с тех пор не использовался ни разу, и сейчас он выдавил на ладонь мутноватую, подозрительно пахнущую субстанцию и подумал, что, наверное, срок годности у таких вещей всё-таки существует. Толстовку выбрал не ту, что вчера. Вчерашняя была любимой, но уже успевшей пропитаться запахом мокрой травы и лёгкого унижения от падения. Сегодня он вытащил из шкафа тёмно-синюю ту самую, которую ему подарила Кэтрин на прошлое Рождество со словами: "Синий делает твои глаза более голубыми, Джонни, не спорь со мной, я знаю, о чём говорю". Джон не был уверен, что это вообще работает, что цвет толстовки может как-то влиять на цвет глаз, но Кэтрин разбиралась в таких вещах, а спорить с Кэтрин было себе дороже. Она могла читать нотации дольше, чем длился инструктаж перед высадкой, и с куда более разрушительными последствиями для самооценки. — Ты одеваешься так, будто у тебя свидание, — сказал он своему отражению, придирчиво разглядывая результат гелевых манипуляций. Отражение посмотрело с укоризной. Ирокез торчал почти ровно, но у левого виска предательски заваливался набок. — С мужиком в маске, — продолжил Джон, безуспешно пытаясь пригладить непослушную прядь. — Который, возможно, скрывается от полиции, а ты тут наводишь марафет, как школьница перед дискотекой. Из прихожей донёсся требовательный лай. Данн явно считал, что внутренние монологи хозяина затянулись. — Иду! — крикнул Джон, в последний раз взглянул в зеркало и махнул рукой. Как есть. Они вышли в утреннюю прохладу, и город снова был тих и сер, окутан дымкой, Джон вдохнул полной грудью, чувствуя, как утренний холод пробирается под толстовку и приятно щекочет кожу. Данн натянул поводок, всем своим видом показывая: «Хватит нюхать воздух, меня ждёт моя маленькая подруга». — Ты даже не знаешь, придёт ли она, — заметил Джон. — И её хозяин тоже. Данн оглянулся через плечо с выражением, которое ясно говорило: «Ты ничего не понимаешь в жизни, человек». Джон пришёл на площадку на пятнадцать минут раньше, он не хотел признаваться в своём предвкушении, его пробирало табуном мурашек, каждый раз когда он думал об этом загадочном человеке. Площадка была пуста, те же старые липы с влажными, потемневшими стволами, та же мокрая трава, примятая вчерашними играми, та же автомобильная покрышка, торчащая из земли. Небо было серым, пасмурным, небо висело низко, цепляясь за верхушки деревьев, и пахло дождём, который обещал пролиться, но всё медлил. Джон отстегнул поводок, и Данн, получив свободу, принялся наматывать круги, выплёскивая скопившуюся за ночь энергию. Он ждал пять минут, десять. Пятнадцать. Скамейка под ним была холодной и влажной, джинсы начали промокать, но он не двигался. В груди завозилось какое-то неприятное, забытое чувство, смесь разочарования и глупой, детской обиды. Он ведь сказал "посмотрим". Это не было обещанием. Это было даже не согласие, так, вежливый отказ, замаскированный под неопределённость. Джон мысленно обругал себя за то, что вообще пришёл. Надо было остаться в постели, выпить кофе, заняться отчётами, которые ждали его на ноутбуке. Нет, он, как идиот, припёрся на чёртову площадку в семь утра, чтобы сидеть тут и мёрзнуть в ожидании человека, который, скорее всего, даже не вспомнил о его существовании. Он уже собирался подняться и уйти, когда Данн замер. У дальнего входа стоял Саймон. Чёрная толстовка, чёрная маска, чёрная кепка. Он выглядел точно так же, как вчера, огромный, монолитный. И у его ног Райли. Они стали неподвижно, честно говоря от этой картины что-то заставило поежиться. — Доброе утро, — крикнул Джон, стараясь, чтобы голос звучал легко и непринуждённо, получилось не очень. Саймон не ответил, он двинулся вперед, пока его собачка прошествовала за ним, вышагивая так, словно это она решала, куда им идти, а хозяин был просто приложением. Данн, разумеется, рванул навстречу. Джон даже не пытался его остановить - бесполезно, бордер-колли, если что-то вбил себе в голову, не успокоится, пока не доведёт дело до конца. Пёс подлетел к Райли, затормозил в последний момент, подняв фонтанчик мокрой травы, и радостно завилял хвостом. Чихуахуа, в отличие от вчерашнего дня, не зарычала, просто отвернула голову и села, всем своим видом показывая, что Данн для неё не более чем надоедливое насекомое. — Она спокойнее, — заметил Джон, когда Саймон приблизился на расстояние нескольких шагов и остановился. — Она помнит его запах, — ответил Саймон. Голос был ровным, лишённым всякой интонации. — В этом всё дело. — А ты? Помнишь мой? Саймон перевёл взгляд на него. Светлые глаза смотрели холодно, изучающе, и в них не было ни капли той мягкости, которую Джон, как ему показалось, заметил вчера. — Я не собака, — произнёс он. Джон хмыкнул, засовывая руки в карманы толстовки. — Ну да, конечно. Ладно, проехали. Повисла тишина, Джон не знал, что говорить дальше. Обычно он легко находил общий язык с кем угодно, сказалась жизнь в огромной семье, где, чтобы тебя услышали, нужно было перекричать трёх сестёр и двух тётушек одновременно. Но Саймон был другим. Он не поддавался на улыбки, не реагировал на шутки и, казалось, вообще не был заинтересован в том, чтобы этот разговор продолжался. — Ты местный? — спросил Джон, просто чтобы заполнить пустоту. — Нет. — Я тоже, командировка. Саймон никак не отреагировал, просто стоял, глядя на собак, чихуахуа нарезала круги вокруг Данна, который припадал на передние лапы, приглашая её играть, но она игнорировала его с упорством, достойным лучшего применения. — Ты всегда такой разговорчивый? — Джон не удержался от сарказма. — Ты всегда задаёшь так много вопросов? — А ты всегда отвечаешь вопросом на вопрос? Саймон медленно повернул голову. В его глазах мелькнуло холодное любопытство. — Ты не умеешь молчать, Мактавиш? — Не-а, — Джон ухмыльнулся. — В большой семье, если молчишь, тебя просто не замечают. Приходится говорить громко и много, привычка. — От привычек можно избавиться. — А от каких привычек избавился ты? Саймон не ответил, он лишь отвернулся. Вот и конец разговора, молодец Мактавиш, ты только что проебал шанс узнать человека, научись останавливаться. Они простояли так ещё минут десять в тяжёлой тишине. Изредка Джон бросал короткие реплики про погоду, про собак, про то, что парк неплохой, хоть и старый, но Саймон отвечал односложно, а то и вовсе не отвечал. Это было похоже на игру в теннис с кирпичной стеной; всё, что ты посылаешь, возвращается обратно, но без отскока, просто гасится и падает к твоим ногам. Когда Райли устала игнорировать Данна и села у ног хозяина, Саймон коротко свистнул и двинулся к выходу, даже не попрощавшись. — Завтра? — крикнул Джон ему в спину. Саймон остановился, но не обернулся. — Посмотрим, — бросил он через плечо, и в этом слове было ещё больше холода, чем вчера. Джон смотрел ему вслед, пока чёрная фигура не скрылась за деревьями. Данн подошёл и сел рядом, склонив голову, словно спрашивая: «Что это с ним?». — Не знаю, парень, — пробормотал Джон, почёсывая пса за ухом. — Похоже, я ему не нравлюсь. Данн тихо заскулил, и это было лучшим комментарием ко всей ситуации. —————————— На следующее утро Саймон не пришёл. И впервые за долгое время Джонни почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он стоял посреди парка, пиная носком ботинка прелую листву, и прокручивал в голове их последний разговор. Каждое своё слово теперь казалось ему неуклюжим, липким, навязчивым. "Может, я перегнул?" сверлила мысль. Он ведь привык заполнять собой пространство; трещать без умолку, сыпать шутками, создавать шум там, где его быть не должно. Джонни был тем самым «Соупом» — душой любой казармы, человеком-фейерверком, от которого невозможно укрыться за бронеплитами плохого настроения. Понимаете, в нём жила эта редкая, почти детская потребность, растормошить всех и каждого. Он знал сотни анекдотов, от армейских «бородатых» до чернейшего спецназовского юмора, и пользовался ими как универсальной отмычкой к чужим душам. Он умел философствовать, хотя если быть честным до скрежета зубов, сама поза мыслителя была ему чужда. Его философия была простой; жизнь - дерьмо, так давай бросим в него гранату и посмотрим, как красиво разлетаются брызги. Но Саймон… Саймон был другим. Не просто необщительным, Джонни на своём веку размораживал таких "айсбергов", что впору было выдавать ему диплом полярника. Он находил трещины в любой броне, у кого-то через выпивку, у кого-то через бой, у кого-то через долгие молчаливые перекуры плечом к плечу. Но здесь он впервые наткнулся на лёд, который не поддавался даже прямому попаданию танкового снаряда. Саймон был герметичен. И всё же, вопреки разуму, который кричал «забей», Джонни продолжал ждать. Это вошло в ритуал, почти в болезнь. День за днём, как на службу, он просыпался ни свет ни заря, натягивал толстовку и шёл в этот чёртов парк. Он садился на одну и ту же скамейку, ту самую, где они столкнулись впервые, и смотрел, как с лип медленно, лениво осыпается золото. Каждый упавший лист словно отсчитывал его надежду. Она не угасла в один момент, она истончалась, превращалась в тупую, ноющую боль под рёбрами. Джонни не умел сдаваться, это было против его природы. Упрямство Мактавиша было легендарным, сравнимым по мощи разве что с упрямством его бордер-колли. Данн, стал зеркалом его тоски. Вёл себя как брошенный щенок. Пёс не понимал человеческих игр в игнор. Каждое утро Данн рвался к двери так, что когти оставляли борозды на паркете. Он просовывал свою массивную башку в проем, толкая Джонни к выходу, а в парке, не найдя знакомых силуэтов, ложился у ног хозяина и начинал тихо, надрывно скулить, уткнувшись носом в опавшие листья. И Джонни прекрасно понимал этот скулёж. Так шли дни за днями, и настал день X. Последний день перед отъездом. Завтра поезд, вокзал, шумный перрон и возвращение на базу. Он шёл в парк в последний раз, на этот раз прощаться. С этой скамейкой, с глупой надеждой, которую он таскал за собой, как Данн таскает свою изжёванную игрушку-пищалку. В кармане толстовки лежал билет. Пёс плёлся рядом, опустив налитую кровью башку, и даже не тянул поводок, собачья депрессия во всей красе. Джонни машинально чесал пса за ухом и смотрел себе под ноги, на размокшую от утренней сырости листву. Смотреть вперёд не хотелось. Там всё равно ничего не было. Так он думал. А потом Данн остановился, его хвост пошёл ходуном, а из глотки вырвался тот особенный, захлёбывающийся скулёж, который бывает только от запредельной радости. Джонни проследил за взглядом пса, и его сердце пропустило удар. Саймон сидел, откинувшись на спинку скамейки, вытянув длиннющие ноги в тяжёлых ботинках, которые в утреннем свете казались почти непропорционально большими. Капюшон, как всегда, низко надвинут, маска на месте, чёрная медицинская ткань обтягивает нос и подбородок. Райли устроилась у него на коленях, крошечное палевое пятнышко на фоне чёрной толстовки, и при виде Данна навострила уши-тарелки, но не зарычала. Только фыркнула, так фыркает королева, заметившая на балу кого-то, кто ниже её рангом на несколько ступеней. Джон мысленно дал себе пять. Потом мысленно отобрал их обратно, потому что радость по поводу встречи с незнакомым парнем, с которым он обменялся от силы тремя десятками слов, это уже какой-то новый, неизведанный уровень социальной депривации. Он ждал его почти неделю, или даже больше, он мог за это время завести друзей или хобби, или хотя бы написать Кэтрин, чтобы она проржалась с него. — Ты пунктуален, Джон, — произнёс Саймон вместо приветствия. Голос всё тот же низкий, с глубокой хрипотцой и тягучими гласными, которые выдавали в нём северянина. — Ты тоже, Саймон, — ответил Джон, слегка оставляя колкость в этих словах, отцепляя поводок и позволяя Данну рвануть вперёд. — Я вообще-то не планировал приходить, но этот лохматый шантажист, — он кивнул на колли, — решил, что у него тут незаконченные дела с твоей собакой. Данн, тем временем, подошёл к Райли. Не налетел, не попытался лизнуть в нос, не обрушил на неё всю мощь своего дружелюбия. Просто сел в метре от скамейки на почтительном, вежливом расстоянии, и аккуратно вильнул хвостом, можно было бы подумать что он не хочет чтобы та пропадала ещё на неделю. Райли окинула его взглядом, полным монаршего снисхождения. И отвернулась, задрав нос. Он хотел было спросить, где тот находился все эти дни, слова уже скреблись в горле, горькие и требовательные, как жажда. Но в последний момент Джонни осёкся. Перед глазами всплыло то самое «посмотрим», брошенное Саймоном ещё в прошлый раз. Не «да». Не «конечно». А это чёртово слово, от которого за версту разило вежливым отказом. Джонни помнил, как звучало это слово, помнил, как оно придавило его к земле сильнее, чем полная боевая выкладка. И сейчас, глядя на невозмутимый вид ( хотя если честно мало что видит.) , Гоуста, он вдруг понял, что страшно не отсутствие Саймона. Страшно получить подтверждение того, что его присутствие в жизни этого человека, лишь досадный эпизод, который и вспоминать-то необязательно. Возможно у того была причина не приходить, а он будет выпытывать из этого человека правду, хотя они друг другу никто. И он снова уйдет.. — Кажется, прогресс, — заметил Джон, присаживаясь на противоположный край скамейки. Ближе, чем в первую встречу. Он смахивал в голове навязчивые мысли. — В первую встречу она хотела его убить и закопать под горкой, на вторую встречу они практически не контактировали, и она открыто делала вивид что его нету. Сегодня просто игнорирует. Ещё одна такая встреча и будут вместе спать, гарантирую. — Она ни с кем не спит, — отрезал Саймон. — Жёстко. А с тобой? Пауза. Джон осознал, что только что спросил, и уши у него вспыхнули с такой скоростью, что, наверное, их было видно из космоса. Краска залила щёки, шею и, кажется, даже кончики пальцев. — Я имел в виду — спит ли она с тобой, — затараторил он, отчаянно пытаясь выгрести из ямы, которую сам себе вырыл, — на кровати, в смысле, собака, я не имел в виду ничего такого, просто ты сказал "ни с кем не спит", и я подумал, что, может, с тобой-то она.. — Джон. — Да? — Она спит на подушке рядом с моей головой, — перебил его Саймон, и в голосе, клянусь всеми святыми, Джон не придумывал, промелькнуло что-то отдалённо похожее на тень веселья. — А ты, смотрю, мастер двусмысленных формулировок и неловких ситуаций. — Слушай, я просто... — Джон потёр лицо ладонью, чувствуя, как горят щёки. — Давай начнём заново? Привет. Я Джон. Я идиот. Я иногда говорю быстрее, чем думаю, и получается вот это вот. — Я заметил. — И ты всё ещё здесь. О чём это говорит? Саймон чуть склонил голову набок. Светлые глаза, смотрели с тем же внимательным, изучающим выражением, что и тогда. Но теперь в них читалось что-то ещё, искра любопытства, смешанная с лёгкой, едва уловимой иронией. И, возможно только возможно, тень тепла, что с этим чуваком творилось. Сначала игнорировал и не приходил, а теперь это. — О том, что моя собака заинтересовалась твоей, — сказал он. — А я доверяю её чутью. — Ого. — Джон опустил руку и улыбнулся. — Так Райли твой личный детектор лжи? Типа, если ты кому-то не нравишься, она начинает рычать? — Вроде того. — И как часто она рычит? — Почти всегда. — А на меня? Саймон помолчал, глядя на то, как Райли с царственным пренебрежением позволяет Данну обнюхать кончик своего хвоста. — На тебя она не рычала, — сказал он наконец. — Даже в первый раз. — А я ей кто? Исключение из правил? — Не обольщайся. Может, у тебя просто запах вкусный. Джон фыркнул, но внутри у него что-то потеплело. Маленькая собака с манией величия не посчитала его врагом. Это была победа. Маленькая, хвостатая, тявкающая победа. — Кстати, о запахах, — сказал он, откидываясь на спинку скамейки и чувствуя, как напряжение отпускает плечи. — Ты знал, что собаки могут унюхать про человека вообще всё? Вот Данн, например, точно знает, что я ел на завтрак три дня назад и нервничал ли я перед сном. Это немного пугает, если честно. — Собаки чувствуют запах адреналина, — сказал Саймон, и это прозвучало как констатация факта. — И кортизола. Они знают, когда ты боишься или злишься, даже если ты сам этого ещё не понял. — Жуть, — Джон поёжился. — А что насчёт хороших запахов? Типа, радость пахнет? Или, не знаю, влюблённость? — Говорят, пахнет, — Саймон снова посмотрел на него этим своим долгим, непроницаемым взглядом. — Но я не собака. Не проверял. — Жаль. Было бы удобно. Нюхаешь человека и сразу знаешь, стоит с ним связываться или нет. — Ты бы понюхал незнакомца на улице? — Если бы он был в маске и с чихуахуа, сто процентов. Саймон моргнул. Медленно, как будто переваривал услышанное. Потом едва заметно покачал головой, и Джон готов был снова поклясться, что под маской дёрнулся уголок губ. Его фантазия готова была прорисовать кривую улыбку. — Ты странный, Джон. — Спасибо, — просиял тот. — Это лучший комплимент за последнюю неделю. На прошлой меня назвали «невыносимым», но «странный» звучит куда душевнее. — Кто назвал тебя невыносимым? — Сестра Кэтрин. Она звонит мне раз в три дня, чтобы сообщить, что я её бешу. Это у нас такая форма любви. — У тебя большая семья? — спросил Саймон, и вопрос прозвучал неожиданно мягко. — Огромная, — Джон взмахнул руками, чуть не заехав себе по лбу. — Три старших сестры, и каждая со своим выводком. Племянники, племянницы, дядья, тётки, двоюродные братья, которым я до сих пор не могу запомнить имена. Мои тёти постоянно меня балуют, хотя мне двадцать шесть. — Двадцать пять, — поправил Саймон. — Двадцать шесть. День рождения был в прошлом месяце. — Мои соболезнования. — Ой, да иди ты, — Джон пихнул его локтём в плечо, и только потом осознал, что сделал. Прикоснулся к человеку, который явно не любил прикосновений, который мать его за ногу за игнорирует его снова. Он уже открыл рот, чтобы извиниться, но Саймон просто чуть отодвинулся. — Извини, — всё равно вырвалось у Джона. — За что? — Ну, ты... я не должен был... — он неопределённо помахал рукой. — Ты толкнул меня локтем, Джон, — в голосе Саймона снова мелькнула эта тень веселья. — Не ударил ножом, жить буду. — Ну да, — Джон выдохнул и почувствовал, как глупая, облегчённая улыбка расползается по лицу. — Просто ты выглядишь так, будто к тебе лучше не прикасаться без письменного разрешения и справки от врача. — Я похож на музейный экспонат? — Ты похож на человека, который может сломать мне руку в трёх местах, даже не запыхавшись. — Могу, — согласился Саймон. — Но не буду. У меня выходной. Джон засмеялся в голос, запрокинув голову. Смех эхом разнёсся по пустой площадке, вспугнув пару ворон на старой липе. Данн, услышав знакомый звук, радостно гавкнул и сделал круг по траве, а Райли проводила его взглядом, полным вселенской усталости. — Значит, ты не сломаешь мне руку, даже если я предложу прогуляться дальше, за парк? Там есть тропа вдоль речки. Данну нужно больше бегать, а твоя, кажется, не против компании. В смысле, она не против, чтобы мы шли рядом, пока она делает вид, что нас не существует. Саймон посмотрел на Райли, которая уже не сидела у него на коленях, а деловито обнюхивала травинку у скамейки. Данн стоял в двух шагах, виляя хвостом, и ждал, как верный рыцарь свою королеву. — Ладно, — сказал Саймон, поднимаясь. — Один круг. — Один круг, — согласился Джон, вскакивая. — Обещаю не падать, не путаться в поводках и не устраивать цирк. — Не обещай того, чего не можешь выполнить. — Эй! Но Саймон уже шёл к выходу с площадки, и Райли прошествовала за ним, гордо задрав голову. Джон присвистнул Данну и двинулся следом, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и пузырящееся, похожее на газировку. Тропа вдоль речки была узкой, протоптанной местными собачниками и редкими бегунами. С одной стороны поднимался невысокий откос, поросший дикой малиной и крапивой, с другой текла мутноватая речушка, в которой отражалось бледное утреннее небо. Данн немедленно рванул вперёд, разбрызгивая лапами грязь, но каждые полминуты возвращался к Райли, делал круг и убегал снова. Райли игнорировала его с мастерством, достойным высшего света. — Она у тебя вообще когда-нибудь играет с другими собаками? — спросил Джон, перешагивая через корень. — Или только смотрит на них как на жалких смертных? — Играла однажды, — сказал Саймон. — С соседским лабрадором. Но это был особый случай. — Что за случай? — Лабрадор принёс ей кусок бекона. Джон прыснул. — То есть её можно купить за еду? Полезная информация. Надо будет запастись беконом. — Не сработает. Тот лабрадор потом неделю не мог подойти к ней ближе чем на три метра. Она взяла бекон и тут же забыла о его существовании. — Ого, — Джон восхищённо покачал головой. — Жёсткая женщина, уважаю. — Она просто знает себе цену. — Это сразу видно. Интересно, в кого она такая? Саймон бросил на него короткий взгляд искоса, из-под капюшона. Джон не понял, что он означал, но на всякий случай улыбнулся самой безобидной улыбкой. Они шли в ногу, и это получалось само собой. Шаг Джона чуть короче, чем привычный строевой, шаг Саймона размеренный, тяжёлый, но подстроенный под темп спутника. Тропа петляла между деревьями, и солнце, поднявшееся над кронами, бросало на землю длинные, дрожащие тени. Где-то в кустах заливалась малиновка, и звук этот был до того мирным, до того не вяжущимся с мыслями о работе, о не собранном ещё чемодане, о том что Джон на мгновение забыл, зачем вообще приехал в этот город. — Ты говорил, что сёстры тебя строят, — вдруг сказал Саймон. — А родители? — Родители, — Джон усмехнулся, засовывая руки в карманы толстовки. — Мама, целый центр вселенной. Держит всех в ежовых рукавицах, но при этом печёт лучший в мире яблочный пирог. Папа спокойный. Работал на верфи, потом на пенсию вышел, теперь разводит розы и делает вид, что не слышит, когда мама зовёт его чинить крышу. — Звучит уютно. — Так и есть. Шумно, но уютно. Когда я приезжаю домой, меня закармливают до состояния коматоза, а потом допрашивают о личной жизни. В таком порядке, сначала еда, потом допрос. — И что ты отвечаешь? — Обычно вру. Говорю, что у меня всё отлично, куча девушек, просто некогда. А на самом деле, — он развёл руками, — сижу в съёмных квартирах в незнакомых городах и выгуливаю собаку в шесть утра. — И знакомишься со странными людьми в масках. — И знакомлюсь со странными людьми в масках, — согласился Джон. — Кстати, об этом. Тебе не мешает? Ну, маска? Не жарко? Не чешется? — Привык. — А зимой? Она греет или наоборот? Саймон снова посмотрел на него этим долгим взглядом, и Джон приготовился к тому, что сейчас его пошлют куда подальше с такими вопросами. Но вместо этого услышал: — Зимой она промерзает насквозь, если долго на улице. Летом в ней душно. Весной аллергия на пыльцу пробивается. Осенью нормально. — То есть у маски есть сезонность? — Джон хмыкнул. — Удобно. Можешь коллекционировать: зимняя маска, летняя маска, демисезонная... — У меня их несколько, — сказал Саймон, и Джон не понял, шутит он или нет. — Серьёзно? Разных цветов? Есть с цветочками? С черепами? С узором «гусиная лапка»? — Есть с черепом. — Круто. Покажешь как-нибудь? Пауза. На этот раз чуть дольше обычного. — Может быть, — сказал Саймон. И это "может быть" прозвучало для Джона громче любого «да». Гляди и понимать будет его. Они дошли до небольшого деревянного мостика через речушку старого, скрипучего, но ещё крепкого. Данн уже ждал их там, высунув язык и часто дыша, а Райли сидела на перилах крошечная, прямая, как статуэтка, и смотрела на воду с таким видом, будто решала судьбу этой реки. — Она у тебя философ? — спросил Джон, кивая на чихуахуа. — Она у меня генерал, — ответил Саймон, и это прозвучало так буднично, что Джон снова засмеялся. Они остановились на мостике, облокотившись на перила. Вода под ними текла медленно, лениво, переливаясь в утреннем свете. Джон скосил глаза на Саймона. Тот смотрел вперёд, на изгиб реки, и что-то в его позе было спокойное, почти умиротворённое. Плечи не напряжены, пальцы не сжаты, дыхание ровное. Джон поймал себя на том, что снова пытается угадать лицо под маской. — О чём думаешь? — спросил Саймон, не поворачивая головы. — О тебе, — честно ответил Джон. Саймон повернулся. Светлые глаза смотрели прямо на него, и в них читался вопрос. — Не в смысле... — Джон вздохнул, понимая, что опять начинает закапываться. — Просто интересно. Ты не похож на тех людей, которых я обычно встречаю. Ты странный, носишь маску, гуляешь с чихуахуа в шесть утра, отвечаешь на вопросы так, будто каждое слово стоит денег, не являешься на встречи. Я пытаюсь понять, что ты за человек, и у меня пока не очень получается. — А должен? — Что? — Ты должен понимать, что я за человек? Джон задумался. Вопрос был простым, но ответ на него - нет. — Не должен, — сказал он наконец. — Но хочу. Это разные вещи. Саймон ничего не ответил, но взгляд его чуть смягчился. На самую малость, как будто лёд, покрывающий северное море, дал крошечную трещину. — Ты тоже странный, Джон, — сказал он. — Громкий, болтливый, но моя собака тебя не боится, это редкость. — Значит, мы оба редкость, — заключил Джон, улыбаясь. — Два сапога пара. Точнее, два психа с собаками. — Три психа, — поправил Саймон, кивая на Данна. — Твой колли явно не в себе. — Эй, не оскорбляй моего пса! Он просто..энергичный. — Он пытался лизнуть Райли в ухо. Она до сих пор в ужасе. — Она фыркнула на него! Это был фырк прощения! — Это был фырк "тронешь меня ещё раз, и я вызову полицию". Джон рассмеялся, и смех его эхом отразился от воды, уносясь вниз по течению. Райли дёрнула ухом и покосилась на него с выражением: «Тише, варвар, тут думают». Данн, воодушевлённый весельем хозяина, сделал круг по мостику и чуть не снёс Райли хвостом. Чихуахуа отпрыгнула с грацией балерины и посмотрела на него так, что Джон физически ощутил, как температура воздуха упала на пару градусов. — Ой-ой, — сказал он. — Кажется, твоя собака сейчас испепелит мою взглядом. — Она может, — спокойно подтвердил Саймон. — У неё есть опыт. Они постояли на мостике ещё немного, глядя на воду, на собак, на то, как утро разгорается над парком. Джон чувствовал странное, давно забытое умиротворение такое же, как дома, на кухне у мамы, когда все уже наелись, и разговоры стихают, и остаётся только тёплый свет лампы над столом и запах яблочного пирога. — Мне пора, — сказал наконец Саймон, выпрямляясь. — Работа? — Дела. — Загадочно, — Джон улыбнулся. — Ладно, не буду пытать. Я завтра уезжаю, поэтому давай обменяемся контактами. — Контактами, — повторил Саймон ровным голосом, словно пробуя слово на вкус. — Зачем? — Ну, — Джон пожал плечами, стараясь, чтобы это выглядело небрежно, хотя сердце колотилось где-то в горле, — чтобы не теряться. Вдруг я снова приеду в этот город. Или ты окажешься где-то поблизости. Или просто... чтобы было. У меня, знаешь ли, не так много загадочных знакомых в масках. Ты, если честно, вообще единственный. — Единственный в своём роде? — Типа того. Саймон снова замолчал. Это было его обычное молчание, не такое как в начале, скорее выжидающее. Так ждут, когда уляжется пыль после взрыва, чтобы понять, что осталось целым. Джон уже приготовился к отказу вежливому, в стиле "посмотрим", но тут Саймон сунул руку в карман толстовки и вытащил телефон. Обычный, в потёртом чёрном чехле, с трещиной в уголке экрана. — Диктуй, — сказал он. Джон моргнул. — Что, вот так просто? — Ты же сам предложил. Передумал? — Нет! — Джон выхватил свой телефон, чуть не уронив его в реку. — Диктую. Он продиктовал номер, стараясь не частить, и через секунду в кармане у Саймона пиликнуло сообщение. Джон, повинуясь какому-то детскому порыву, отправил ему смайлик, собачью мордочку. Саймон глянул на экран и издал звук короткий выдох через нос, который при желании можно было принять за смешок. — Собака, очень в твоём духе. — А ты думал, я отправлю что-то серьёзное? — Джон ухмыльнулся. — Не дождёшься. Серьёзность это не мой конёк. — Я заметил. — Ты всё замечаешь, Сай. — А ты всё болтаешь, Мактавиш. Они постояли ещё секунду, глядя друг на друга. Потом Саймон убрал телефон в карман, свистнул Райли и двинулся к выходу с моста. Джон смотрел ему вслед, чувствуя, как в груди разливается тепло ничем не оправданное, но совершенно реальное. — Я напишу, — крикнул он вдогонку. Саймон не обернулся, но Джон готов был поклясться, что под маской мелькнула улыбка. Чёрная фигура скрылась за деревьями, растворилась в утреннем тумане, и только Райли на прощание фыркнула, словно тоже прощалась.