Участь марионетки

Винсент очнулся в своей постели, не помня, как добрался до пентхауса, и первые несколько секунд смотрел в потолок, пытаясь понять, где находится и почему язык кажется чужим во рту. Сладость с металлическим послевкусием все еще жила на его губах, и Винсент провел по ним кончиками пальцев, ожидая найти там следы яда, ожоги, хоть что-то материальное, но кожа была гладкой и безразличной к его тревоге. Он ненавидел то, что его тело, разум и воля могли быть сдвинуты с места так легко, одним лишь прикосновением чужого языка. Но, как бы он ни пытался убедить себя в обратном, присутствие Валентино обнажало что-то внутри, что Винсент предпочитал не замечать. При мысли, что он сам ничего не смог сделать, чтобы остановить произошедшее, ему становилось тошно от себя. Эта тошнота ощущалась так, как будто он предал самого себя, позволив кому-то чужому проникнуть в ту часть его души, которая должна была оставаться неприкосновенной. Он сел на кровати, и голова закружилась с такой силой, что пришлось ухватиться за спинку, чтобы не завалиться обратно на подушки. В комнате было темно — шторы задернуты, ни одной щелочки, — и единственным источником света служили красные искры его собственных глаз, отражавшиеся в черном стекле телевизора напротив. Клеймо на правой ладони пульсировало в такт сердцу спокойнее обычного. Он поднес ладонь к лицу и уставился на маленькое радио с рогами, которое теперь светилось тусклым алым, как уголек, и в этот момент Винсент понял, что его тело откликается не только на яд Валентино, но и на что-то другое, более древнее, что было связано с Аластором. «Я голыми руками убил человека», — подумал он, не испытывая ни ужаса, ни раскаяния. Звезда вечерних новостей — Норман Бейкер, лежал сейчас в VIP-комнате клуба «Velvet Needle» с раздавленной гортанью, и никто, кроме Винсента, Валентино и Аластора, об этом не знал. Винсент встал с кровати, и ноги его дрожали — не от слабости, а от странной эйфории, которая разливалась по телу, согревая мышцы, разглаживая напряжение в плечах, заставляя улыбаться собственному отражению. Он подошел к бару в гостиной, игнорируя телефон, который надрывался где-то в спальне — кто-то звонил в шестой раз за последние десять минут, и Винсент готов был поспорить на свою душу, что это Дэйв с очередными новостями. Он налил виски, но, поднеся стакан к губам, почувствовал, что не хочет пить — вкус алкоголя казался теперь пресным и скучным. Вместо этого он просто стоял у окна, глядя на огни Манхэттена. Невольно воспоминание о вчерашнем физическом контакте с хозяином клуба всплыли в сознании, заставляя его кровь бежать быстрее, несмотря на отвращение, которое он испытывал к себе за собственную идиотскую реакцию. Он не мог понять, было ли это отвращение настоящим или оно было просто маской, которую он надевал, чтобы не признаваться в том, что его тянуло к Валентино так же сильно, как и отталкивало. «Может, он тоже демон, как и Аластор? Он что-то со мной сделал, — безрадостно подумал Винсент, — Мне абсолютно не нравится и то, что я не чувствую к этому достаточно сильного отвращения… Я должен был вырваться, ударить его, сделать что угодно, но не стоять же столбом… Черт возьми, наверное, одиночество берет свое.» Он закрыл глаза и представил, что было бы, если бы он дал Валентино продолжить, и поддался этому странному желанию, которое жило где-то в глубине его существа. Эта фантазия не вызывала ничего, кроме тошноты — но Винсент понял: он бы, возможно, не остановился, даже если бы мог. Мысль была настолько чужой, настолько противоречащей всему, что он знал о себе, что у него закружилась голова, и он схватился за стойку, чтобы не упасть. — Господи, да возьми же себя в руки, — сказал он себе вслух, и голос его прозвучал хрипло, как будто он не разговаривал несколько часов, — должно быть, он меня отравил... Но яд ведь не мог создать желание из ничего — он мог только усилить то, что уже существовало. Винсент хотел только одного — добиться власти, но его тело, подсознание, та часть его, которую он не контролировал, думала иначе. Противоречие разрывало его изнутри, заставляя его чувствовать себя слабым и уязвимым, — тем, кем он не был уже много лет. Треск радиоприемника раздался из спальни, и через секунду голос Аластора заполнил комнату. — Ты выглядишь задумчивым, ma poupée, — произнес Аластор, и в голосе его слышалась легкая усмешка. — Первое убийство вызвало у тебя приступ совести? — Не называй это первым, — ответил Винсент, не оборачиваясь. — Я убивал и раньше. — О, я знаю, — голос Аластора стал мягче, почти ласковым, но Винсент слышал в нем что-то еще. — Но сегодня ты наслаждался, невооруженным глазом видно, как тебе это понравилось. Винсент промолчал, потому что Аластор был прав. Он все еще чувствовал на ладонях чужую шею — хрящи, ломающиеся под нажимом, пульс, который бился сначала часто, отчаянно, а потом все реже и реже, пока не затих совсем. В этом переходе от жизни к смерти было что-то, что заставляло его дыхание учащаться, даже сейчас. — Валентино тоже пришлось по нраву маленькое представление. — добавил Аластор, и в голосе его проскользнула нотка холода. — Тебе не претит мысль, что кто-то смотрит на тебя как на кусок мяса? Винсент повернулся к приемнику, скрестив руки на груди. — Что ж, очевидно, он сделал всё, что мне было нужно, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Не стоит давать Аластору сомневаться в том, что Винсент пожалел о своем вчерашнем решении. Даже если внутри Уиттман разрывался на части из-за нахлынувших странных ощущений. — Организовал встречу и обеспечил приватность. — Ты и без него бы нашел другой способ, — парировал Аластор. — Ты не глупый, Винсент. Ты бы придумал, что получше. Но, надо отдать тебе должное, ты очень умно выбрал легкий путь, где нужно только позволить себя полапать. — Ты ревнуешь, — сказал Винсент, и в голосе его прозвучала усмешка, которую он не пытался скрыть. — Снова. Это даже начинает казаться милым. Радио зашипело, и на секунду Винсенту показалось, что Аластор сейчас выключится — прервет разговор, как делал всегда, когда раздражение превышало его готовность играть в вежливость. Но вместо этого демон заговорил снова, и голос его был тише, чем обычно, почти интимным. — Оставь при себе свои мечты, мне отвратительно то, чем ты вчера занимался, — произнес он, растягивая слова, как тягучую карамель. — Я хочу, чтобы ты понимал: все, что Валентино делает — даже то, что выглядит как помощь — имеет цену. Винсент хотел ответить что-то колкое, но замер, потому что услышал шаги в коридоре за дверью пентхауса — легкие, почти неслышные, но он знал, что это не призрак и не галлюцинация. Радио щелкнуло и замолкло, а через секунду в дверь постучали — три раза, коротко, вежливо. Он открыл дверь и увидел Валентино, стоящего на пороге с бутылкой дорогого виски в одной руке и свертком в другой. — Как ты нашел мой адрес? — удивленно спросил Винсент, отступая, чтобы впустить гостя. — О, это было не так уж и сложно, amor, — ответил Валентино, проходя в гостиную и оглядываясь с видом человека, который оценивает стоимость каждой вещи в комнате. Сегодня он был в темно-бордовом костюме с золотыми нашивками, и волосы его падали на плечи свободно, без обычной укладки. — Милое место. Винсент недоверчиво посмотрел ему вслед. Закрыв дверь, он прислонился плечом к стене, хмуро наблюдая, как Валентино ставит виски на барную стойку, разворачивает сверток — и оттуда выпадает на стол кусок ткани, пропитанный чем-то темным. — Рубашка Нормана, — сказал Валентино, заметив его взгляд. — Я подумал, тебе захочется его оставить. — Зачем мне его рубашка? — спросил Винсент, не двигаясь с места. Валентино повернулся к нему и улыбнулся, от которой у Винсента мурашки бежали по спине, смешивая страх с чем-то еще, чему он отказывался давать название. Возможно, жажда. — Это же трофей, Винсент, — сказал Валентино, подходя ближе. — Ты убил человека, не применяя оружие — голыми руками! Это нужно отметить. Он оказался так близко, что Винсент чувствовал его запах — сладкий, приторный, с примесью дыма. Пальцы Валентино коснулись его подбородка, приподняли лицо, заставляя смотреть в глаза — черные, с отсветом красного, как у Аластора, но другие, более яркие и голодные. — Чего ты хочешь? — спросил Винсент, и голос его дрогнул только чуть-чуть. — Пока ничего, — игриво ответил Валентино, и его большой палец скользнул по нижней губе Винсента — туда, куда он целовал в клубе. — Когда захочу что-то, ты узнаешь. И, надеюсь, не будешь сопротивляться. Он отступил, и Винсент выдохнул — не заметив, что задерживал дыхание. Голова снова кружилась от присутствия этого странного мужчины. Почему он будто плавится, стоило ему только коснуться? Валентино направился к выходу, но на пороге обернулся. — На следующей неделе в клубе будет вечеринка, — сказал он, как будто приглашая на светский раут. — Приходи. Я познакомлю тебя с нужными людьми. Дверь закрылась, и Винсент остался один, глядя на окровавленную рубашку на столе. Прошла минута, или две, или десять — он потерял счет времени, — прежде чем из спальни снова раздался треск статики. — М-м-м, я же сказал держаться от него подальше, — голос Аластора звучал ровно, но в этой ровности Винсент расслышал напряжение, которого не было прежде. — Я, кажется, спросил тебя: почему? — ответил Винсент, не оборачиваясь. — Ты опять выдал что-то в духе «не делай того, а то будет плохо». Я не из тех, кто будет слепо подчиняться. — Он же тебя травит, Винсент, — голос Аластора стал тише, почти шепотом. — Ты чувствуешь это? Винсент провел языком по нёбу. Сладкий привкус все еще чувствовался, въевшись в слизистую, как табак в легкие. Поежившись, Уиттман вздохнул, отворачиваясь от приемника. — Валентино — жалкая моль без особых преимуществ кроме яда. Сделает из тебя послушную собачку, даже пальцем не пошевельнув. Винсент сжал кулаки, и правую ладонь обожгло клеймом — алым, пульсирующим, протестующим. — Что, так трудно было сказать сразу? — спросил он, и в голосе его прозвучала злость — не на Аластора, на самого себя, за то, что позволил чужому рту коснуться своей кожи. — Я не обязан пережевывать тебе все, как маленькому ребенку. — сказал Аластор без насмешки. — Но, должен признать, твоя самоуверенность всегда будет твоей самой сильной и самой слабой чертой одновременно. Ты не из тех, кто слушает советы, Винсент, особенно если эти советы исходят от кого-то, кого ты считаешь выше себя. Тебе же так обязательно нужно было сделать ошибку, чтобы понять, что я прав. — голос демона сочился сарказмом. Винсент подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. — И что мне теперь делать? — спросил он. — Привыкать, — ответил Аластор, и в голосе его снова зазвучала статика, словно связь начинала рваться. — Ты сам выбрал этот путь. Убийства, интриги, корпоративная сеть… Продолжай строить культ. Но запомни: если Валентино решит, что ты — его следующая игрушка, я не стану тебя спасать. Ты достаточно взрослый, чтобы разбираться с последствиями своих решений. Радио щелкнуло и замолкло. Винсент стоял у окна, глядя на огни Манхэттена. Он провел пальцем по уголку губ и поднес палец к носу. Ничего. Ни цвета, ни запаха. Только легкое онемение, которое говорило о том, что яд уже внутри, и избавиться от него не так просто, как вытереть губы. — Черт, — прошептал он в пустоту комнаты, и его отражение в стекле улыбнулось ему в ответ — шире, чем следовало бы. Он не знал, сможет ли когда-нибудь избавиться от этого яда, но он знал одно: он не позволит Валентино сделать его своей игрушкой, даже если для этого ему придется научиться танцевать на грани, где один неверный шаг означал бы конец всему, что он построил.