Участь марионетки

После подписания контракта с Мэрион Винсент поймал себя на том, что прокручивает в голове сцену убийства Нормана, как любимую пластинку — с начала до конца, с паузами, с повторениями самых сладких моментов. Он сидел в своем кабинете, просматривая утреннюю почту, но буквы сливались в серые пятна, а пальцы левой руки двигались сами по себе, сжимаясь и разжимаясь, повторяя движение, которое сломало чужую шею. Это не было похоже на то, что он чувствовал после предыдущих убийств — тех, хладнокровных и деловитых, когда он убирал конкурентов тихо, без свидетелей. Тогда была только цель, средство и результат. Сейчас появилось что-то еще — удовольствие от самого процесса, от того, как тело сопротивляется, а потом сдается, как глаза расширяются, когда понимание смерти приходит за секунду до самой смерти. Ручка жалобно хрустнула под пальцами. Дэйв зашел без стука, и Винсент вздрогнул, что случалось с ним редко, и уж точно не из-за собственного помощника. — Мистер Уиттман, там звонил какой-то... — Дэйв замялся, подбирая слово, — джентльмен..? Сказал, что вы знаете его как мистера Валентино. Он спросил, придете ли вы на вечеринку в пятницу. Винсент почувствовал, как клеймо вмиг нагревается до высоких температур, и опустил правую руку под стол, чтобы Дэйв не заметил свечения. — И что ты ему ответил? — Сказал, что передам приглашение. Вы же не любите, когда я принимаю решения за вас. — Умный мальчик, — Винсент кивнул, и Дэйв расплылся в улыбке, которая одновременно бесила и забавляла. — В пятницу у меня эфир до девяти. Скажи ему, что приеду после. После ухода Дэйва Винсент подошел к радиоприемнику, который последние дни молчал, как будто Аластор потерял к нему интерес. Он постучал пальцем по деревянному корпусу, потом провел ладонью по сетке динамика — ничего. Ни треска, ни шипения, ни насмешливого «oui, mon petit?». Демон, кажется, дулся, и Винсент не мог понять, то ли его задело появление Валентино, то ли он просто развлекался где-то в своем измерении, наблюдая за чужими страданиями. Винсент подумал, что второе вероятнее — Аластор не из тех, кто дуется, он из тех, кто исчезает, когда становится скучно, и появляется, когда что-то привлекает внимание. В пятницу эфир прошел как по маслу — Винсент читал новости с идеальной дикцией, улыбался в камеру, шутил с соведущей и даже не задумывался о том, что говорит, потому что текст давно выучил наизусть, как молитву, которую повторяешь машинально. Красные лампочки на камерах, свет софитов, запах грима и нагретого металла — все это было знакомым до тошноты, но сегодня почему-то вызывало легкое головокружение. Или не «почему-то», а потому что он все еще чувствовал сладкий привкус, и Винсент начал подозревать, что это без следа точно не исчезнет. После эфира он переоделся в гримерке, снял костюм для ведущего, надел небесно-голубую тройку, которая сидела идеально, и вышел на улицу, где уже ждало такси. Водитель спросил адрес, и когда Винсент назвал клуб, удивленно поднял бровь, но промолчал. Ночной Нью-Йорк в пятьдесят третьем был другим — не таким, каким его показывали в кино, с джазом и сияющими огнями Бродвея, а грязным, опасным. У входа в «Velvet Needle» сегодня стояла очередь — женщины в платьях с блестками, мужчины в дорогих костюмах, лица, которые Винсент видел на страницах светских хроник, но не мог вспомнить всех имен. Охранник пропустил его без очереди, кивнув так, будто ждал именно его, и Винсент спустился вниз, в клуб, который сегодня выглядел иначе — больше людей, громче музыка, меньше бархата и больше золота. Винсент окинул взглядом пространство, пытаясь оценить обстановку, и заметил, что несколько человек смотрят на него с интересом, который с трудом можно было назвать дружелюбным. Один — мужчина лет пятидесяти в белом костюме, с тростью, набалдашник которой блестел в свете софитов, рассматривал его так с особой щепетильностью, с какой бы мог рассматривать драгоценные камни. Другой — женщина в красном, с черными волосами до пояса — хищно улыбнулась. Винсент прошел к бару, заказал виски и, пока ждал, почувствовал, как кто-то встал за спиной слишком близко. — Ах, ты пришел, cariño,— голос Валентино был тихим, но Винсент расслышал его сквозь музыку, как будто тот говорил прямо в ухо, хотя стоял в футе позади. — Как славно… Я боялся, что передумаешь. Винсент резко развернулся, и теперь они оказались лицом к лицу — так близко, что он увидел красный отсвет в глазах Валентино, которые не были похожи на человеческие, и чувствовал его дыхание, сладкое. От него стало душно. Сегодня Валентино был одет помпезно — белая шубка, черная рубашка, золотая цепочка на шее и другие аксессуары из этого металла — он выглядел так, будто вышел с картинки, которую рисовал художник, обожающий барокко. — Ты меня заинтриговал — как тут не прийти, — ответил Винсент, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все сжималось от странного чувства, похожего на страх, но не совсем. Как ему вообще вести себя с этим мужчиной? Почему мысли сразу теряются? — Где те люди, с которыми ты хотел меня познакомить? Валентино рассмеялся — коротко, без настоящего веселья. — Они уже здесь. Пойдем, представлю тебя как моего... особого гостя. Он взял Винсента под локоть, и Винсент невольно позволил — возможно, потому что он хотел посмотреть, куда это приведет, потому что где-то глубоко, ему нравилось это прикосновение. Они прошли через зал, и люди расступались перед Валентино, как море перед Моисеем — не из страха, а из какого-то инстинктивного почтения, которое не купишь за деньги. Хотя страх в глаз некоторых всё же присутствовал, но Уиттман этого уже не увидел. В углу, за тяжелой портьерой, скрывалась небольшая комната с диванами, на которых сидели люди — трое мужчин и одна женщина, все в дорогих костюмах, которые не улыбались, даже когда шутили. Валентино представил их как «партнеров», не уточняя, в чем именно, и Винсент кивнул каждому, быстро запоминая имена, лица, жесты. Один из них — лысый мужчина с толстыми пальцами, унизанными перстнями — спросил, не тот ли он Винсент Уиттман, который ведет новости на шестом канале, и Винсент подтвердил, чувствуя, как внутри разгорается знакомое пламя — тщеславие, которое он никогда не пытался скрывать. Разговор шел о бизнесе, о деньгах, о том, как делать деньги, не нарушая закон, но и не слишком ему следуя. Винсент говорил мало, но метко, вставляя реплики, которые показывали, что он понимает, о чем речь, и не боится предлагать свои условия. Валентино смотрел на него со стороны, полулежа на диване, потягивая что-то из бокала, и улыбался, показывая что-то похожее на одобрение. Когда гости разошлись — кто-то в туалет, кто-то за выпивкой, — Валентино подсел ближе, почти вплотную, и положил руку на колено Винсента. Уиттман крепко вздрогнул, стиснув зубы от того, насколько его внутри напрягал поднявшийся между ними уровень близости. Особенно противно становилось с мысли, что для него самого его поведение может оказаться показухой, чтобы оправдать рвущийся изнутри странный голод. — А ты хорош, — сказал он тихо, так, чтобы никто не услышал. — Никто и не заметил, что ты новичок. Держался как свой. — Я не новичок в делах, — ответил Винсент, решительно не отодвигаясь. — За столом переговоров я провел больше времени, чем в эфире. Валентино провел пальцем по ткани его брюк, медленно, почти невесомо, и Винсент почувствовал, как в животе что-то дернулось — не от желания, а от того же странного притяжения, которое он замечал в прошлый раз. Яд. Точно яд. Или не только яд. Последнюю мысль он отмел так же быстро, как успел её допустить. — Слышал, что сказал Кармин? — спросил Валентино, говоря об одном из партнеров, лысом мужчине с перстнями. — Ему нужен человек, который сможет вести будущее телевидение. Он может вложиться, ресурсы есть, а вот кандидат… Я подумал о тебе. — Валентино наклонился ближе, и Винсент почувствовал запах его духов, которые уже успели надоесть ему: ему хотелось сбежать от этого сладкого запаха переспелых фруктов, он опьянял не хуже виски. Уиттман уже практически залез на спинку дивана, пытаясь избежать прикосновений, которые своей настойчивостью стремительно вызывали реакцию в штанах. — Ну, что скажешь, amor? Я бы получил... удовольствие от того, что помог талантливому человеку засиять ещё ярче. Если Бог существовал, то Винсент хотел глубоко поблагодарить его, упасть ему в ноги и молиться на отца всех созданий за свое спасение, ибо в этот момент в динамиках над их головами раздался короткий треск — такой короткий, что никто, кроме него, не обратил внимания. Винсент поднял глаза к потолку, но динамик молчал, и только где-то на границе слышимого, там, где музыка переплеталась с шумом голосов, ему послышался голос, который он знал лучше, чем свой собственный. Валентино тоже услышал. Он замер на секунду, и его лицо, всего мгновение назад расслабленное и почти нежное, стало жестким и раздраженным. Он убрал руку с колена Винсента, выпрямился и оглядел комнату, будто искал кого-то в толпе. — Ты же без машины? — спросил он, и в голосе его впервые прозвучала нотка того, что можно было назвать беспокойством. — На такси, — ответил Винсент, искренне не понимая, с чего вдруг это важно именно сейчас. Валентино кивнул, поднялся и одернул пиджак, возвращая себе прежнюю уверенность, но в глазах его все еще горела настороженность. — Пойдем, я провожу тебя до выхода. Сегодня мы закончили. — он протянул руку, но Винсент уже чувствовал, что происходит что-то неладное. В дверях клуба, когда Винсент уже собирался выходить, мимо него проскочил незнакомец — молодой парень в кепке и слишком большой длинной куртке, с конвертом в руке. — Вам записка, мистер Уиттман, — сказал он и исчез в толпе, прежде чем Винсент успел спросить, от кого. В конверте лежал листок бумаги, на котором было написано всего одно слово: «Норман». Почерк был странным и неестественным — нервным, с наклоном влево, как будто писавший левша или очень спешил. Винсент сжал бумагу в кулаке, шумно выдохнув. Зрачки забегали по буквам повторно. В такси, по дороге домой, он снова достал записку и перечитал ее несколько раз, безуспешно пытаясь понять, что это значит. Предупреждение? Угроза? Или просто чья-то идиотская шутка, которая должна напомнить ему, что мертвые иногда возвращаются? Он сунул записку в карман и закрыл глаза, чувствуя, как внутри, под слоями усталости и адреналина, растет что-то, злость в перемешку с унизительным страхом. Уиттман нервно перевел взгляд на окно, стараясь успокоиться от созерцания мелькающих пейзажей. В пентхаусе он прошел в спальню, не раздеваясь, и упал на кровать, глядя в потолок. Через минуту он услышал треск. Подняв голову, он увидел сгустившуюся в углу комнаты тьму. — Ты знаешь, кто прислал эту записку? — спросил он, не отводя взгляда. — М-м, я много чего знаю! — ответил Аластор из темноты. Голос его звучал не так, как обычно, без игривости. — Но делиться информацией с тем, кто не умеет ею распоряжаться, я не буду. Винсент приподнялся на локтях и посмотрел на демона — тот стоял у кровати возле стены, прислонившись к ней плечом, и его улыбка была узкой, почти незаметной. — Да ну? Раз так заговорил, сказал бы: «не знаю», — ответил Винсент, чувствуя, как раздражение перерастает в злость. — Ах, но я действительно не знаю. — Аластор пожал плечами — в этом жесте было что-то человеческое, что редко прорывалось наружу. — Одно понятно: кто-то явно хочет, чтобы ты понервничал. И, судя по твоему лицу, у этого человека получается. Демон исчез так же внезапно, как появился, оставив после себя легкое шипение, которое быстро растворилось в тишине. Винсент остался один, сжимая в руке записку, которая пахла дешевым табаком и чем-то еще — чем-то, что напоминало запах клуба «Velvet Needle», где он убил человека.