Участь марионетки

Пепел от записки еще не осел на дне камина, когда Винсент понял, что совершил ошибку. Уничтожив улику, он лишил себя возможности найти отправителя, и теперь оставалось только полагаться на память — на то, как выглядела бумага, как пахла, как дрожали линии, складывающиеся в имя мертвеца. Он достал из бара новую бутылку виски, на этот раз дорогую, ирландскую, которую хранил для особых случаев, и налил себе полный стакан, не разбавляя. Горячая жидкость обожгла горло, но не принесла облегчения — только тупое, тяжелое тепло, которое разлилось по груди и застряло там, не желая двигаться дальше. Винсент откинулся в кресле, потер переносицу и подумал, что, возможно, он слишком рано принял версию о том, что отправитель был в здании телерадиокомпании. Решение пришло неожиданно, как удар током — там, где пахнет наркотиками и больничными растворителями, там же могут быть и ответы. А где, как не в клубе Валентино, собираются все, кому есть что скрывать? Несмотря на то, что Валентино уверял его, что в клубе нет ни одного человека, который мог увидеть их в тот день, следовало все же самому проверить обстановку. Да и что сейчас может быть ближе к правде?

***

Винсент проснулся в шесть утра от того, что кто-то настойчиво стучал в дверь пентхауса — стучащий явно не отличался терпением, поскольку звук, судя по всему, нарастал с каждой секундой. Ему и так не удалось достаточно выспаться из-за мыслей по поводу записки. Он накинул голубой халат, прошел через гостиную, где за окнами все еще висела темень, и, открыв дверь, увидел сонного Дэйва и папкой, которую тот прижимал к груди, как щит. — Вы сказали проверить всех, кто работает на этаже, — выдохнул помощник, переступая порог без приглашения, — я не спал всю ночь. Вот списки, фотографии, всё, что смог найти. Винсент раздраженно выдохнул, одной рукой взяв папку, а второй смахнув с лица остатки сна. Он пролистал страницы, задерживаясь на фотографиях, на графах с доходами, на пометках о семейном положении, и чем дольше смотрел, тем сильнее понимал, что это пустая трата времени. Никто из этих людей не походил на того, кто мог бы сидеть в закутке клуба и наблюдать, как ведущий новостей сворачивает шею известному телевизионщику. — Этого недостаточно, — сказал он, закрывая папку и отодвигая ее к Дэйву, который стоял, заложив руки за спину, как солдат перед генералом. — Мне нужны люди, которые бывают в клубе Валентино. Дэйв замялся, переступив с ноги на ногу, и Винсент заметил, как дрожат его пальцы, сжимающие блокнот. — Мистер Уиттман, я не уверен, что смогу... это же неофициально, такие запросы требуют особых полномочий… — Дэйв, — Винсент подался вперед, врезавшись рукой в стену, и посмотрел помощнику прямо в глаза, заставляя красные спирали зажечься в глубине зрачков. — Разве я когда-нибудь просил тебя о том, чего бы ты не смог сделать? Дэйв замер на секунду, его глаза расширились, потом сузились, и он кивнул, быстро, часто, как болванчик. — Понял, сэр. Я все устрою. Когда дверь за ним закрылась, Винсент прошел несколько шагов к дивану и плюхнулся на мягкую поверхность. Он уставился в потолок, чувствуя, как клеймо на правой ладони снова мягко пульсирует в такт сердцу, будто ободряя. Ему не нравилось, как легко он использовал гипноз на Дэйве — это становилось привычкой, которой он пользовался, когда лень было объяснять. Слабые умы поддавались без сопротивления, и Винсент теперь точно понимал, что Аластор имел в виду, когда говорил о глине и скале. Подчинять себе слабых — немного скучно. До сегодняшней ночи, пока Аластор не появлялся, Винсент подозревал, что демон просто развлекался где-то в аду. Аластор всегда появлялся так неожиданно, но никогда не пропадал надолго, и это начинало раздражать — не потому, что Винсенту не хватало его общества (слишком много чести этому оленю), а потому, что он привык к голосу, который комментировал его решения. Внезапно он поймал себя на мысли, что скучает по этому голосу, и тут же одернул себя — какая глупость, скучать по демону, который смеется над тобой и воспринимает не серьезнее ребенка. Но мысль зацепилась где-то под ребрами и не отпускала, даже когда он закрыл глаза.

***

К вечеру он не стал вызывать такси, а прошел пешком несколько кварталов, разминая затекшие ноги и пытаясь собрать мысли в кучу. Ноябрь выдался промозглым, и Винсент начал замечать, как город меняется вместе с погодой — становится серым, злым, подозрительным, и люди на улицах смотрели друг на друга так, будто ждали удара в спину. Он не знал, связано ли это с убийством Нормана, или просто зима наступала, и Нью-Йорк всегда становился жестче в холода, но где-то на периферии скользнула мысль, что равновесие нарушилось, и теперь мир качается на тонкой грани между привычным порядком и чем-то новым, неизведанным. Сегодня он не ждал приглашения и не собирался полагаться на любезность Валентино — он хотел осмотреть место своими глазами, найти что-то, что упустил в прошлый раз, какой-то след, какую-то деталь, которая объяснила бы, откуда взялась эта чертова записка.

***

Винсент толкнул тяжелую дверь в половине десятого, и его встретила стена теплого, влажного воздуха, пропитанного дешевым виски, потом и той сладкой дрянью, которую курили в углах, где свет не доставал до лиц. Клуб «Velvet Needle» по субботам выглядел так, будто сам дьявол решил устроить здесь вечеринку в честь своего дня рождения. Он прошел мимо сцены, где полуголая девушка с алыми губами обвивала шест, и направился на второй этаж, не обращая внимания на любопытные взгляды, которые провожали его. Он без труда прошел через охрану к VIP-комнате, где убил Нормана, и остановился у портьеры, вслушиваясь в тишину. Ни звука. Он отодвинул ткань и вошел. Комната была пуста. Диваны стояли на тех же местах, столик был чист, ковер — без пятен. Никто не сказал бы, что здесь неделю назад погиб человек, его кровь пропитала ткань и дерево, а предсмертный хрип отражался эхом от стен. Винсент провел рукой по бархатной обивке дивана, чувствуя под пальцами холод, и подумал, что люди Валентино, должно быть, умеют заметать следы не хуже профессионалов. — Выглядит как новая, да? — раздался голос от двери, и Винсент резко обернулся, не удивившись. Может он и ожидал его увидеть, подозрительность никуда не делась. Валентино стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку, и курил длинную тонкую сигарету в серебряном мундштуке. Сегодня он был в темном — черный пиджак, черная рубашка с декольте, черно-белая шубка на плечах и черные перчатки без пальцев. — Забыл что-то, lindo? — спросил Валентино, выпуская дым в потолок. — Да. Хочу знать, кто еще бывает в этом клубе, кроме твоих VIP-гостей. Валентино усмехнулся, оттолкнулся от косяка и медленно прошел в комнату. Он грациозно устроился на диване, касаясь пальцами бархатных спинок, как пианист, пробующий клавиши перед концертом. — Я же сказал: не знаю. Сюда тысячи людей приходит, за всеми я глаз не держу. Ты мне не веришь? — Нет, — отрезал Винсент. — Не верю. Твой клуб, твои люди, твоя территория. Кто-то видел, как я выходил из комнаты. Или заходил. Или, может, собственными глазами видел убийство. Валентино затянулся длинным мундштуком, выпустил клуб дыма вверх, к потолку, где кружились пылинки в свете цветных ламп, и скучающе пожал плечами. — В моем клубе все заняты своими делами, amorcito, — Валентино наклонил голову, и в глазах его на секунду мелькнул холод, который он тут же спрятал за привычной ленивой полуулыбкой. — Люди приходят сюда не для того, чтобы следить за другими, а за тем, чтобы забыться. Ты должен это знать — тоже ведь не в церковь ходишь по вечерам. Винсент сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — У тебя в клубе работают люди, которые, должно быть, не слишком довольны жизнью. В их распоряжении всевозможные вещества, и забрести туда, куда не следует соваться трезвым, легче легкого. Значит, в ту ночь здесь проскочил кто-то, кто очень вовремя унюхал происходящее. Следовало бы принять этот факт серьезнее. Сегодня Винсент не был настроен на любезности. Он не сел, а остался стоять, глядя на демона сверху вниз, и в этом взгляде было столько холода, что даже Валентино, кажется, заметил. — О, я воспринимаю это очень серьезно, — голос Валентино стал тише, и он отложил мундштук в сторону. — Но я не вижу проблемы. Маленькая записка и одно имечко. Зачем тратить на это нервы? — Потому что это только начало, — ответил Винсент, медленно закипая от злости. — Сейчас записка, завтра звонок, послезавтра шантаж. Я не собираюсь сидеть и ждать, пока кто-то решит, что пришло время свернуть мне шею. Валентино молчал несколько секунд, глядя на Винсента с нечитаемым выражением лица, а потом вздохнул. — Ты слишком много думаешь, Винсент, — сказал он, прикуривая, и вдохнул глубоко, так что кончик мундштука засветился алым. — В этом твоя проблема. Ты привык контролировать каждый шаг, каждую секунду, каждую мелочь. Мир, знаешь ли, не всегда поддается этому. — Что ты хочешь этим сказать? — Уиттман в недоумении уставился на него. Серьезно? То, что он сказал, недостаточно веская причина, чтобы тотчас заняться поиском свидетеля? И кто тут обещал, что поможет в случае чего? — Тебе не помешает капелька кайфа, — Валентино с легкой ухмылкой подался вперед, положил свободную руку на щеку Винсента — пальцы были горячими, слишком горячими, — и мягко, но настойчиво повернул его голову так, чтобы они смотрели друг на друга. — Бизнес подождет, и враги тоже никуда не денутся. Ты сейчас здесь, со мной, и мог бы провести вечер с пользой. — Я не для этого пришел, — Винсент резко попытался отстраниться, но Валентино держал крепко, не больно, но настойчиво, и его глаза — темные, с красным отливом, который становился ярче с каждой секундой, — не отводили взгляд от жертвы желаемого перед собой. — Ты мне обещал приватность, а теперь какая-то левая сука шлет мне записки, и я понятия не имею, кто это и что ей надо. Ты не понимаешь, в каком положении я теперь нахожусь? Если кто-то узнает, что это я убил Нормана — и если этот кто-то пойдет в полицию или, что еще хуже, в газеты — моей карьере конец. Так что ты либо ищешь, кто это сделал, либо мы с тобой больше… Кха-кха..! Какого хрена, Вал, — он закашлялся, отмахиваясь рукой, но уже успел вдохнуть — странное тепло разлилось по груди, расслабляя мышцы. — Я... — Винсент попытался отойти, но ноги стали ватными, и мир вокруг поплыл, расплываясь в цветные пятна, в которых розовый бархат сливался с золотом ламп. — Что за…? Валентино медленно выпрямился и выдохнул красный дым в сторону. Струя потянулась к лицу Винсента, как живая, обвивая шею, касаясь щёк, заставляя сделать еще один вдох. Лицо растянулось в улыбке, от которой Винсента всегда передергивало. — Всего лишь табак, amor. Как я и говорил — последние дни ты ходишь как натянутая струна. Иди ко мне. — Вал протянул к нему ладонь, поманив его изящным жестом. Винсент хотел ответить что-то резкое и развернулся, чтобы уйти, но тело не слушалось — ноги стали ватными, мысли растекались, как масло, и он с ужасом понял, что его тело расслабляется против его воли. «Только не это, — в ужасе подумал он, чувствуя, как внутри поднимается злость, но даже злость будто накрывали ватным одеялом. — Я теряю контроль…!». Он попытался подняться, но колени подогнулись, и Винсент рухнул бы на пол, если бы Валентино вовремя не подхватил его за руки, притянув к себе и усадив на одно колено с нечеловеческой ловкостью. Красный дым все еще витал вокруг, и Винсент дышал им, потому что не был в силах даже задержать дыхание, и с каждым вдохом его тело становилось все более податливым, а разум — все более мутным. — Пусти, — выдохнул Винсент, но голос звучал непривычно слабо, без стальных ноток, и он ненавидел себя за эту слабость: за то, как легко его тело снова поддалось чужому воздействию, и как быстро сознание начало плыть, теряя границы между реальностью и сном. — Не сейчас, — Валентино провел пальцами по его щеке, по подбородку, по губам, задержался на уголке рта, где оставил свой маленький подарок, и Винсент почувствовал, как это прикосновение вновь обжигает, как внутри что-то откликается, тянется навстречу демону. «Он нужен мне. Сейчас.» — Видишь, ничего страшного, — прошептал Валентино, и в голосе его звучало удовлетворение. — Тебе же на самом деле нравится, правда, amor? — мужчина с ухмылкой провел большим пальцем по его щеке. Винсент бы соврал, если бы сказал, что ему правда нравилось, как дым против его воли растекается по венам, разглаживая каждую складку напряжения, стирая каждую тревогу, оставляя только тепло и покой. «Это не мои мысли…!». Он слышал музыку, но она не раздражала, а убаюкивала. «Я могу отдохнуть.» Он видел лица, но они не казались чужими и враждебными, а наоборот, знакомыми и почти родными. Где-то на границе сознания, там, где ещё теплилась искра здравого смысла, мелькнула очередная мысль: «Я не в безопасности. Я должен уйти, сейчас же, сейчас же…!». Но страха не было. Было только желание сделать ещё один вдох, ещё один, ещё. Винсент краем глаза заметил движение у дальней стены — кто-то прошел мимо комнаты. Женщина выходила из-за портьеры в дальнем конце зала — высокая, стройная, с копной белых кудрей, в облегающем платье, которое оставляло мало места для воображения. Она прошла к бару, не глядя по сторонам, заказала что-то у бармена и, пока тот наливал, обернулась — и Винсент, сквозь дым и пелену, успел заметить её глаза, обрамленные черными густыми ресницами, прежде чем она заметила его и замерла. На секунду — всего на секунду — их взгляды встретились, и в глазах незнакомки мелькнуло что-то, что Винсент не успел прочитать: испуг? узнавание? А потом она отвернулась, схватила стакан и быстрым, почти бесшумным шагом скрылась за колонной, растворилась в полумраке, и Винсент уже не был уверен, что видел её наяву, а не в наркотическом бреду. — Ищешь кого-то, м? — голос Валентино вернул его в реальность, и Винсент моргнул, понимая, что упустил момент. «Это все не имеет значения.» — Нет, — ответил он, но в голосе не было уверенности. — Показалось. «Меня это не касается.» Валентино говорил что-то, но слова терялись в сладком тумане, и Винсент улавливал только отдельные фразы: «не переживай», «я всё улажу», «никто тебя не тронет». Он кивнул, не понимая, чему именно кивает, и почувствовал, как чужая рука ложится на его затылок, массируя кожу, вызывая мурашки, которые бежали по позвоночнику и рассыпались где-то в области солнечного сплетения. Хорошо. Так хорошо, что хотелось закрыть глаза и никогда не открывать. Валентино наклонился, и Винсент понял, что сейчас произойдет что-то, о чем он потом пожалеет, но не мог пошевелиться, не мог сказать ни слова, потому что губы больше не слушались, а сердце билось где-то в горле, как пойманная птица. «Я нЕ хОчу-». И в этот момент динамики над их головами взорвались треском. Звук был такой силы, что Винсент вздрогнул всем телом, и красный дым в его легких словно выдохнули силой — он закашлялся, заморгал, и туман в голове начал рассеиваться, хотя и не так быстро, как хотелось бы. В наступившей тишине раздался голос — с помехами и с легкой хрипотцой, которую Винсент узнал бы где угодно. — Ах, какая идиллия. Прошу прощения, что вмешиваюсь в столь интимный момент, — раздался голос из ниоткуда, и Валентино замер, а Винсент открыл глаза и увидел, как из тени в дальнем углу комнаты появляется знакомый силуэт — высокий, с рогами, с улыбкой в голосе, которая появлялась перед тем, как он говорил что-то особенно уничтожающее. — Право слово, я бы даже поаплодировал, если бы меня хоть немного впечатлила эта сцена. — Ты, — выдохнул Валентино, и в голосе его прозвучала нотка, которую Винсент раньше не слышал — смесь ярости и страха. — Я знал, что ты… — Избавь меня от почестей, — Аластор шагнул из тени, и свет ламп замигал, задрожал, будто боялся коснуться его лица. — Я всего лишь пришел проведать ma poupée préférée. А нахожу его в весьма компрометирующем положении на коленях у тебя! Как грубо с твоей стороны совсем не спрашивать согласия. — Он сам пришел, — Валентино с недовольством убрал руки от Винсента, но тот не смог встать самостоятельно — лишь откинулся на спинку дивана, чувствуя, как комната кружится вокруг. — Я никого не приглашал. — О, я не сомневаюсь, что он пришел по своей воле, — Аластор сделал шаг вперед, и тени за его спиной зашевелились, потянулись к Валентино длинными черными щупами. — Но ты, мой друг, всегда используешь обстоятельства в свою пользу. Не так ли? Винсент попытался что-то сказать, но язык не слушался, и из горла вырвался только сдавленный хрип. — Забери его, — сказал Валентино, поднимаясь и отступая на шаг. — Все равно он ничего не вспомнит. — О, как бы не так, — Аластор наклонился к Винсенту, и его лицо — серое, с горящими красными глазами и вечной улыбкой — оказалось в дюйме от лица Винсента. — Я приложу все усилия, чтобы он хорошенько запомнил. А ты, Валентино... будь осторожнее. И научись читать души, прежде чем прикасаться к частной собственности. Аластор выпрямился, щелкнул пальцами, и тьма сомкнулась вокруг Винсента, унося его прочь из клуба, прочь из этого вечера, который он уже начинал забывать.

***

Очнулся Винсент на полу своей гостиной — лицом вниз, на холодном паркете, с головной болью, которая пульсировала в висках. Всё его тело отзывалось странной болью, мышцы неприятно тянули. В голове каша. Он с трудом перевернулся на спину, посмотрел в потолок, где люстра из муранского стекла качалась, хотя окна были закрыты и сквозняка не было, и попытался вспомнить, как он здесь оказался. Ничего. Только смутные образы: красный дым, сладкий вкус во рту, чьи-то руки, держащие его, и голос Аластора, который звучал где-то далеко. Точно, Аластор! — Аластор? — позвал он, и голос прозвучал хрипло, как у больного. — М-м-м, — ответил демон из кресла, стоящего в углу, и Винсент, приподнявшись на локтях, увидел его — сидящего с ногой на ногу, с руками, сложенными на подлокотниках, с улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. — Как твое самочувствие? Голова не болит? Руки-ноги слушаются? — Не понимаю, — признался Винсент, садясь и прислоняясь спиной к стене. — Что это было? — Урок, я полагаю, — Аластор поднялся, и одно из его щупалец — темных, блестящих, с острым концом — выскользнуло из-за спины и обвилось вокруг щиколотки Винсента, не больно, но ощутимо. — Ты пришел в клуб к демону, который, напомню, уже тебя травил, позволил ему обкурить себя новой дрянью, и, возможно, если бы я не вмешался, сделать то, о чем бы ты потом явно пожалел! Теперь всё встало на свои места… Что ж, он потерпел неудачу, потеряв бдительность. Не следовало ожидать чего-то другого от демона. — О, не надо, — Винсент попытался отодвинуться, но щупальце держало крепко. — Я знаю, что был идиотом. Ты предупреждал, и все такое. — Ах, он знает, — Аластор шагнул ближе, и тени побежали по стенам, сворачиваясь в причудливые узоры. — Это делает ситуацию лучше? Или хуже? — Хуже, — хмуро ответил Винсент, чувствуя, как в груди поднимается злость — на Валентино, на себя, на Аластора, который смотрел на него сверху вниз с выражением, похожим на разочарование. Из-за спины Аластора снова вырвались щупальца — три, четыре, пять, — и прежде чем Винсент успел отшатнуться, они обвились вокруг его рук и шеи, сжимая. — Ах, мой дорогой Винсент, — голос Аластора прозвучал ровно, но в этой ровности было что-то более пугающее, чем крик. — Ну почему же с тобой нужно обходиться, как с собакой? Всякий раз говоришь – и никогда не бываешь услышанным! Винсент сжал челюсть и почувствовал, как клеймо на правой ладони снова нагревается, обжигая кожу. — Я не потерплю, чтобы моя инвестиция шла ко дну из-за желания пощекотать нервы, — голос Аластора стал тише, почти шепотом. Щупальце сжалось сильнее, и Винсент издал сдавленный звук. Больно и унизительно. — Отпусти, — прохрипел Винсент, пытаясь отодрать щупальце от шеи, но пальцы скользили по гладкой холодной субстанции. — Ты не имеешь права... — Я имею любое право на тебя, — Аластор подошел ближе, и его лицо оказалось совсем близко к Винсенту — мало приятного, снова запах крови. — Сделка есть сделка, Винсент. И пока ты жив, я не хочу, чтобы моя собственность расходовалась неэффективно. Щупальце исчезло, и Винсент, освободившись, как смог отполз назад, потирая ребра, которые ныли от сжатия. — Я предлагаю тебе договор. Я, так уж и быть, помогаю тебе в поимке этого никудышного отправителя, — сказал Аластор, и в голосе его прозвучало что-то, похожее на обещание. Он проходился по комнате, медленно касаясь своего микрофона-трости. — Но вот мое условие: ты больше не ходишь в клуб один и не встречаешься с Валентино без моего ведома. Я настоятельно рекомендую вписать этот пункт как обязательный и не поддающийся оговоркам.