Шалфейный гербарий

Рев вертолетных лопастей заглушал все остальные звуки. Военный борт несся над потемневшими лесами на предельной скорости, направляясь к западным рубежам. ​ Россия сидел в полутемном салоне, до боли сжимая поручень. На нем уже был надет плотный костюм химзащиты, а рядом на сиденье лежал шлем с замкнутой системой дыхания. На тактическом планшете перед ним безостановочно мигала карта. Красная зона, разрастаясь, как опухоль, уже накрыла Германию и неумолимо ползла к Польше. ​ — Подлетаем к Брестскому коридору! — прокричал пилот по внутренней связи. — Внизу настоящий хаос, сэр! ​ Россия прильнул к иллюминатору. Внизу, в свете мощных прожекторов, тянулась многокилометровая очередь из машин, палаток и людей. Беженцы из Европы в панике штурмовали контрольно-пропускные пункты, пытаясь вырваться из зоны заражения. Военные с трудом сдерживали толпу за колючей проволокой. ​ Вертолет с тяжелым гулом приземлился на расчищенную площадку позади основного кордона. ​ Россия натянул шлем, защелкнул фиксаторы и спрыгнул на грязный, подтаявший апрельский снег. Ледяной ветер ударил в лицо, но сквозь фильтры маски он чувствовал лишь стерильный вкус кислорода. ​ Он начал пробиваться сквозь ряды людей в военной форме. Ему нужна была только она. Беларусь отказалась эвакуироваться еще утром, заявив, что не бросит на границе женщин и детей, бегущих от неизвестной угрозы. Тогда они еще не знали, что от этой угрозы невозможно убежать. ​— Маша! — голос России искажался через динамики шлема, утопая в криках толпы и вое сирен. — Беларусь, где ты?! ​Он заметил ее у одной из медицинских палаток. Ее невозможно было спутать ни с кем: знакомое бежевое пальто, перепачканное грязью, и растрепавшиеся светлые волосы. Она стояла на коленях перед плачущим подростком из Европы, бережно укутывая его в термоодеяло. ​Россия выдохнул с облегчением, которое тут же сменилось холодной, липкой тревогой. На ней не было ни респиратора, ни защитных перчаток. ​Он бросился к ней, тяжело ступая по снегу, и грубо схватил за плечо, заставляя подняться. Россия (тяжело дыша через фильтры, его голос дрожал от напряжения): — Маша! Какого черта ты сняла защиту?! Воздух заражен! Нам нужно уходить, прямо сейчас. Вертолет ждет, Каз уже готовит бункер! ​Беларусь (медленно поворачивается к нему, в ее движениях нет привычной резкости): — Росс..? Зачем ты кричишь? Ты пугаешь людей. ​Она улыбнулась. Мягко, блаженно и совершенно неуместно посреди этого кошмара. ​ Россия замер. Сердце ухнуло куда-то в пропасть. ​Ее глаза, обычно ясные и тревожные, сейчас были подернуты мутной, стеклянной пеленой. Зрачки были неестественно расширены. Но самое страшное — это то, как она стояла. На пронизывающем ледяном ветру, в распахнутом пальто, она даже не дрожала. ​Россия (ослабив хватку на ее плече, отступая на полшага, словно от удара): — Нет... Нет-нет-нет, только не ты. Маша, посмотри на меня. Тебе холодно? ​ Беларусь (склоняет голову набок, ее голос звучит как шелест листьев): — Холодно? Нет, братик... мне так тепло. Знаешь, этот мальчик из Польши... он подарил мне цветок. Сказал, что нашел его на дороге. Он так красиво светился в темноте... Она слабо кашлянула, прикрыв рот ладонью. ​Россия с ужасом наблюдал, как сквозь ее пальцы на грязный снег упал один светящийся, неоново-фиолетовый лепесток сальвии. Снег вокруг лепестка мгновенно начал таять, словно от раскаленного угля. ​Даже сквозь мощные угольные фильтры своего шлема Россия вдруг уловил его. Тот самый дурманящий, удушливо-пряный аромат шалфея. ​Россия (падая перед ней на колени, судорожно хватая ее за руки): — Врачи! Медиков сюда, живо!! Машка, держись, слышишь? Мы всё исправим, мы выжжем это из твоей крови... ​Беларусь (ее пальцы, сжатые в ладонях России, вдруг показались ему твердыми и шершавыми, как кора дерева): — Не надо врачей, Росс... У меня ничего не болит. Совсем не болит. Только в груди... немного щекотно. Как будто там прорастает весна. ​Она потянулась свободной рукой к воротнику своего свитера и потянула его вниз, словно ей не хватало воздуха. ​Под бледной кожей на ее шее отчетливо виднелась пульсирующая темно-фиолетовая паутина, а на ключице, прорывая плоть без единой капли крови, уже набухал жесткий, граненый бутон сальвии. ​Первая стадия переходила во вторую. Вирус пустил корни. ​Россия зажмурился, не в силах сдержать крик отчаяния, который потонул в реве вертолетных лопастей. Он прижал зараженную сестру к себе, игнорируя протоколы безопасности. В этот момент для него перестали существовать Сверхдержавы, ООН и рушащийся мир. В этот момент началась его личная война.