Звезды, которые не погасли.

Утро в доме Ли встречает холодным светом, просачивающимся сквозь высокие окна столовой. За столом, накрытым белоснежной скатертью, сидят двое: отец и сын. Тишина нарушается лишь звоном вилок о фарфор и редкими короткими фразами о планах на день. Ли Чхансок, как всегда, читает утреннюю газету, и его лицо остаётся бесстрастным. Минхо смотрит в свою тарелку, медленно пережёвывая, но его мысли далеко. Он думает о Джисоне, о вчерашнем дне, о том, как Бан Чан смотрел на них, о том, как они почти провалились. И вдруг вопрос, который он никогда не задавал, поднимается из глубины, как пузырёк воздуха на поверхность воды. Он поднимает глаза на отца и произносит негромко, почти между прочим, но так, чтобы тот услышал: — Отец… у тебя когда-нибудь была возможность любить? Ли Чхансок медленно опускает газету и смотрит на сына. Его взгляд — цепкий, холодный, как обычно, но Минхо замечает: на мгновение он задерживается, будто вопрос задел что-то глубоко внутри, что он давно похоронил. — Что ты имеешь в виду? — переспрашивает он, и его голос звучит ровно, с лёгкой тенью любопытства. Минхо откладывает вилку, делает глоток воды и задумчиво проводит пальцем по краю стакана. Он знает, что переступает границу, но внутри него — странная, тихая решимость. Он хочет знать, есть ли в этом мире хоть что-то, кроме контроля, сделок и планов. И если нет — он хочет понять, почему. — Я просто думаю, — говорит он медленно, — возможно ли вообще в нашем мире быть с кем-то по-настоящему? Или любовь — это тоже просто часть игры? Ты когда-нибудь любил? Не просто партнёра по бизнесу, не просто человека, который подходит по статусу… а по-настоящему? Ты когда-нибудь чувствовал это? Ли Чхансок смотрит на сына долго, слишком долго. Его лицо остаётся неподвижным, но Минхо замечает, как пальцы отца сжимаются на газете, почти незаметно, как судорога. Проходит несколько секунд, и он отвечает — голос его становится тише, холоднее, почти как дыхание над льдом: — Любовь — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. В нашем мире она делает тебя уязвимым. Она создаёт слабости, за которые тебя могут схватить и переломать. Я не позволяю себе чувствовать то, что может быть использовано против меня. И тебе советую делать то же самое. Ли Чхансок медленно откладывает газету в сторону. Он не смотрит на Минхо — он смотрит в окно, на утренний двор, где ветер шевелит ветви старого дерева. Тишина повисает в столовой, и Минхо чувствует, как воздух становится плотнее, тяжелее. Он знает этот взгляд. Он знает, что после таких пауз всегда следует что-то важное. — Минхо, — голос отца звучит ровно, без лишних эмоций, но в нём появляется та стальная нотка, которую Минхо слышал с детства, — вчера мне позвонил Бан Чан. Минхо замирает. Он держит вилку в руке, но не подносит её ко рту. Он знает, что сейчас начнётся разговор, который он не сможет контролировать. Он медленно опускает вилку на тарелку и поднимает глаза на отца, стараясь, чтобы его лицо оставалось спокойным. — Он поделился своими наблюдениями. — Ли Чхансок переводит взгляд на сына, и в его глазах больше нет той отстранённой холодности — теперь в них появилось что-то новое, жёсткое, как лёд, который не тает даже под солнцем. — Ему показалось, что вы с Джисоном… слишком близки для того, чтобы просто учить его. Он считает, что между вами есть что-то, чего не должно быть. Минхо сидит неподвижно. Его дыхание остаётся ровным, но внутри всё сжимается. Он знает, что сейчас нельзя показывать слабость. Он встречает взгляд отца, стараясь, чтобы голос звучал уверенно: — Бан Чан ищет повод для подозрений. Он не доверяет никому, тем более мне. Он видит то, чего нет, потому что он привык контролировать всё вокруг. Между мной и Джисоном — только работа. Я выполняю то, что ты велел: я учу его. Всё остальное — его паранойя. Ли Чхансок смотрит на сына несколько долгих секунд. Он не моргает. Он сканирует его лицо, как читает документ, в котором ищет ошибки. Его голос становится чуть тише, холоднее: — Я знаю тебя, Минхо. Ты не врёшь мне в лицо так же уверенно, как врёшь другим. — он делает паузу, и его следующие слова падают, как ледяные гвозди: — Если Бан Чан заметил что-то, значит, там действительно что-то есть. Я не знаю, что именно, но я не позволю этому угрожать нашим отношениям с семьёй Бан. Ты понял меня? Минхо молчит. Он чувствует, как внутри закипает что-то горячее, но он не позволяет этому вырваться. Он просто кивает и произносит ровно: — Я понял. Ли Чхансок поднимается из-за стола, поправляет пиджак и смотрит на сына сверху вниз. Его голос становится ещё жёстче, почти как приговор: — Я не хочу, чтобы ты видел его сегодня. И завтра тоже. Ты скажешь Бан Чану, что я отправил тебя по делам в другой город на несколько дней. Это даст время, чтобы всё улеглось. И когда ты вернёшься — ты будешь держать дистанцию. Никакой близости. Никаких «случайных» взглядов. Ты будешь делать то, для чего тебя туда отправили. Иначе я сам разберусь с этой ситуацией. И тебе это не понравится. Минхо сидит, глядя перед собой, и чувствует, как внутри всё холодеет. Он не может спорить. Он не может сказать, что отец не прав. Он просто кивает ещё раз, не произнося ни слова. Ли Чхансок выходит из столовой, оставляя Минхо одного за столом. Тишина в комнате становится абсолютной, и Минхо слышит только собственное дыхание, которое становится глубже, чем он хотел бы. Он закрывает глаза на мгновение, сжимает кулак под столом и тихо выдыхает. — Джисон, — думает он, — я не могу прийти к тебе сегодня. Но я вернусь. И я найду способ всё исправить. Минхо не поднимается из-за стола. Он сидит неподвижно, глядя в пустую тарелку, чувствуя, как слова отца врезаются в него, оставляя холодные следы. Он знает, что спорить с отцом — бесполезно, но внутри него просыпается тихое сопротивление. Он поднимает глаза, когда Ли Чхансок уже берётся за дверную ручку, и его голос звучит спокойно, но с той ноткой, которая заставляет отца остановиться. — Отец. Ли Чхансок замирает, не оборачиваясь. Минхо делает паузу, подбирая слова, чтобы они не звучали как бунт, но чтобы отец услышал. — Я понимаю твою позицию. Но если я просто исчезну на несколько дней, Бан Чан поймёт, что его слова возымели действие. Он будет знать, что мы испугались. И он использует это — он станет ещё более подозрительным, потому что поймёт, что его слова нас задели. — он замолкает на мгновение, затем добавляет мягче, почти доверительно: — Я не прошу тебя менять решение. Я прошу тебя подумать, что будет, если я уеду сейчас, не закончив обучение. Он поймёт, что я отступил. И тогда он начнёт давить сильнее, потому что увидит, что это работает. Ли Чхансок медленно поворачивается к сыну. Его лицо остаётся непроницаемым, но в глазах мелькает что-то — уважение? Задумчивость? Он смотрит на Минхо, и его голос звучит чуть мягче, но всё ещё холодно: — Ты думаешь, что я не понимаю этого? Ты думаешь, я не знаю, как работают такие люди, как Бан Чан? — он делает паузу. — Я знаю. И я знаю, что если ты останешься, ты сделаешь только хуже. Чем дольше вы будете вместе, тем больше он будет видеть. И в конце концов он найдёт то, что ищет. У тебя нет права ошибаться, Минхо. Это не просто игра. Он подходит ближе, и его голос становится тише, почти как предупреждение: — Но знай, что я не хочу, чтобы ты страдал из-за этой семьи. Я не такой, как Бан Чан. Я не буду ломать тебя, чтобы доказать свою правоту. Но если ты ослушаешься меня и продолжишь видеться с ним — даже если ты думаешь, что делаешь это тайно, — я узнаю. И тогда мне придётся вмешаться. А когда я вмешиваюсь, я не останавливаюсь до конца. Ты меня понял? Минхо встречает его взгляд. Внутри него — холод и тишина, но он не опускает глаза. Он делает короткий вдох и отвечает ровно, уважительно, но с той твёрдостью, которая показывает, что он слышит и принимает: — Я понял. — он делает паузу, затем добавляет, уже почти шёпотом: — Но я прошу тебя только об одном. Если я уеду, дай мне слово, что ты не тронешь его в моё отсутствие. Что Бан Чан не использует меня как предлог, чтобы сделать ему больно. Он не виноват в том, что происходит между нами. Он просто оказался в этом всём. И если ты примешь решение защитить меня, я хочу знать, что он будет в безопасности. Ли Чхансок смотрит на сына долго, почти изучающе, и в его взгляде мелькает что-то похожее на удивление. Он никогда не видел Минхо таким — готовым рискнуть ради кого-то. — Ты действительно заботишься о нём, — говорит он тихо, и в его голосе нет осуждения, только констатация факта. — Ты не просто играешь роль, да? Минхо не отводит взгляд. Он не говорит «да» и не говорит «нет». Он просто молчит, и в этой тишине — всё, что он не может сказать вслух. Ли Чхансок выдыхает, и на его лице появляется едва заметная тень, которую Минхо редко видел. Он подходит к столу, кладёт руку на спинку стула и говорит — тихо, почти как обещание: — Я не трону его, пока тебя нет. Но когда ты вернёшься… я хочу увидеть, что ты сможешь держать дистанцию. Потому что, если ты не сможешь — мне придётся сделать это за тебя. А этого я не хочу. Минхо кивает, чувствуя, как внутри него разливается странное облегчение, смешанное с тяжестью. — Спасибо, — говорит он коротко, и его голос звучит почти как шёпот. Ли Чхансок разворачивается и выходит из столовой, оставляя Минхо одного за столом. Он сидит в тишине, сжимая край скатерти, и в его голове уже начинают формироваться новые планы. Как быть рядом, когда тебя держат на расстоянии. Как защитить того, кто становится важнее правил. И как выжить в мире, где даже любовь может стать оружием. Ли Чхансок выходит в коридор и бесшумно закрывает за собой дверь столовой. Он не спешит. Он идёт медленно, заложив руки за спину, и его лицо остаётся таким же спокойным, как всегда — ни одна эмоция не проступает на его лице. Но внутри него — тишина, которая гудит напряжением, как струна, натянутая до предела. Он доходит до своего кабинета, закрывает дверь, и только тогда позволяет себе выдохнуть — медленно, контролируя каждую секунду. Он подходит к окну, смотрит на утренний сад, но его мысли далеко. Мысли о сыне, о том, как изменился его взгляд за последние недели. О том, как он заговорил о любви за завтраком, как будто это было нормально. О том, как он защищал Джисона, как ставил его безопасность выше собственной — и выше их семьи. — Мой сын теряет голову. Он думает, что я не вижу этого? Вижу. Он смотрит на этого мальчишку так, будто тот — смысл его существования. Он готов рисковать всем — своим положением, своей безопасностью, своей будущей ролью в семье — ради кого? Ради приёмного сына семьи Бан. Ради человека, который ничего не значит в этом мире, кроме как пешка в их игре. Ли Чхансок сжимает пальцы на подоконнике, и его лицо становится чуть жёстче. Его мысли текут ровно, холодно, как вода в замёрзшей реке: — Почему он так заботится о нём? Почему он стоит на его стороне, защищает его, даже когда я говорю ему, что это опасно? Я знаю своего сына. Он не из тех, кто привязывается просто так. Если он готов рисковать — значит, там действительно что-то есть. Что-то большее, чем дружба. Больше, чем уважение. Я видел его взгляд, когда он говорил о Джисоне. Я знаю этот взгляд. Я сам когда-то смотрел так на человека, который в конце концов разрушил всё, что я строил. Он отворачивается от окна и медленно проходит к своему столу, садится в кресло, сложив руки перед собой. Его лицо остаётся неподвижным, но внутри него — тихая, холодная ярость, которую он не показывает никому: — Мне это не нравится. Это мне очень, очень не нравится. Минхо — мой наследник. Он должен быть сильным, хладнокровным, способным видеть только выгоду. Он не должен позволять себе чувства, которые могут быть использованы против него. А этот мальчишка… этот Джисон… он становится его слабостью. И это делает их обоих уязвимыми. Он закрывает глаза на мгновение, и его дыхание становится чуть глубже. Он чувствует, как внутри него поднимается что-то холодное, что он научился контролировать много лет назад: — Если это будет продолжаться, я вмешаюсь. Я не позволю своему сыну разрушить себя из-за человека, который не стоит даже его взгляда. Если он не сможет отпустить его – я отпущу его сам. Уберу с дороги. Сделаю так, чтобы Джисон просто исчез. Без следов. Без объяснений. Минхо будет страдать, но он выживет. А если он будет с ним — он погибнет. Ли Чхансок открывает глаза и смотрит перед собой, его взгляд становится холодным, как сталь. Он не знает, что он сделает в итоге. Но он знает одно: он не позволит любви разрушить то, что он строил всю жизнь. Даже если для этого придётся разрушить всё, что касается Джисона. Он медленно поднимается, берёт телефон со стола и набирает сообщение — короткое, без подписи, которое должно быть отправлено одному из его людей. Оно звучит просто: «Присматривайте за приёмным сыном Бан. Все его передвижения. Каждый день».

***

Вечер опускается на город, когда Минхо закрывается в своей комнате. Он достаёт из-под матраса старый телефон — тот, который никто не знает, тот, который он прячет даже от отца. Несколько секунд он смотрит на экран, затем набирает сообщение коротко и тихо, словно слова можно прошептать через экран: «Я должен увидеть тебя сегодня. Не спрашивай, просто открой окно в полночь. Я приду». Он отправляет сообщение, убирает телефон в карман и подходит к окну. В доме Бан зажигается свет в комнате Джисона. Минхо видит, как тень скользит по стене, и чувствует, как внутри разливается тихое тепло. Он знает, что сделает всё, чтобы сегодняшняя ночь стала самой лучшей ночью в их жизни. Даже если завтра его уже не будет рядом. Проходит несколько часов. В доме Бан всё стихает. Бан Чан уходит в свой кабинет, не замечая, как Джисон тихо выглядывает в коридор, проверяя, свободен ли путь. Он дожидается, пока в доме воцарится тишина, затем бесшумно открывает окно и ждёт. Ровно в полночь раздаётся лёгкий стук — три коротких, пауза, два. Джисон открывает окно шире и видит Минхо. Тот стоит в темноте, в тёплой куртке, без капюшона, и его глаза чуть мерцают в лунном свете. Джисон видит — он улыбается той самой лёгкой улыбкой, которую прячет от всех остальных. — Ты пришёл, — шепчет Джисон, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — Я думал, ты не сможешь. — Я всегда приду, — отвечает Минхо, перелезая через подоконник и бесшумно ступая на пол комнаты. — Даже если для этого придётся обойти весь город. Он подходит ближе, смотрит на Джисона, изучает его лицо, и на его губах появляется короткая, почти светлая улыбка: — У меня есть только одна ночь. Завтра я уезжаю. На несколько дней. Отец сказал, что это нужно. Но я не мог уехать, не увидев тебя. Не проведя эту ночь с тобой. Джисон чувствует, как внутри всё замирает. Он знает, что это значит — он слышал, что Бан Чан говорил про болезнь Минхо. Но сейчас, глядя на него, он понимает: это не болезнь. Это вынужденное расставание. И эта ночь — их прощание. — Тогда сделаем её самой лучшей, — говорит Джисон, и его голос звучит тихо, почти как обещание. — Что ты хочешь? Мы можем остаться здесь или пойти туда, где небо видно иначе. Минхо улыбается шире, и его рука слегка касается плеча Джисона: — Я знаю одно место. Оно лучше, чем то, где мы были. Мы можем пойти туда. Там тихо, там никто не найдёт нас. Я хочу, чтобы эта ночь осталась с тобой, даже когда меня не будет рядом. Джисон смотрит на него, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, почти забытое. Он кивает, и на его губах появляется улыбка — светлая, настоящая: — Тогда веди. Я пойду за тобой куда угодно. Они бесшумно выбираются через окно. Ночной воздух обнимает их, пока они идут по пустынным улицам, минуя фонари и переулки. И кажется, что этот город принадлежит только им. Им и этой ночи, которая станет их лучшим воспоминанием, когда наступит разлука. Ночь стоит тихая и прозрачная. Луна висит над крышами, разливая серебристый свет по пустынным переулкам. Джисон идёт рядом с Минхо, чувствуя, как прохладный ветер касается лица, и каждый шаг отдаётся в груди тихим, почти невесомым счастьем. Они не говорят — слова сейчас кажутся лишними. Просто идут, плечом к плечу, и кажется, что этот город принадлежит только им. Им и этой ночи. Они сворачивают в узкий переулок, где с одной стороны — старые гаражи, с другой — глухая стена, покрытая граффити. Минхо ведёт уверенно, как человек, который знает здесь каждый камень, каждый поворот. Он останавливается у неприметной двери, достаёт ключ и открывает замок. За дверью — лестница, ведущая на крышу старого здания. — Идём, — говорит он тихо, почти шёпотом, и протягивает руку Джисону. — Там, наверху, небо выглядит иначе. Я хочу, чтобы ты это увидел. Джисон берёт его руку и поднимается за ним, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в груди тихим волнением. Они выходят на крышу, и перед ними открывается город — раскинувшийся внизу, усыпанный огнями, как звёзды, упавшие на землю. Джисон замирает, глядя на это, и на его лице появляется лёгкая, почти невесомая улыбка. — Это… невероятно, — шепчет он, не отрывая взгляда от города. — Я никогда не видел ничего подобного. Минхо стоит рядом, смотрит не на город, а на Джисона, и его улыбка становится чуть теплее, мягче. Он садится на край крыши, свешивая ноги вниз, и похлопывает по месту рядом с собой: — Садись. Я хочу, чтобы ты запомнил этот момент. Даже когда меня не будет рядом на несколько дней, ты сможешь приходить сюда и вспоминать, как всё было. А в это время в доме Ли Чхансока тишина нарушается коротким, почти незаметным звуком уведомления. Телефон на прикроватном столике мягко вибрирует, и Ли Чхансок, который только начал засыпать, открывает глаза. Он медленно тянется к телефону, его лицо остаётся спокойным, но внутри что-то сжимается — он знает, что в это время ему не пишут просто так. Он читает сообщение. Его взгляд становится холодным, когда он видит текст: «В 00:07 к окну приёмного сына Бан подошёл человек. Он вошёл в дом. Через несколько минут они вышли вместе и направились в сторону старого района. Потеряли их из виду у переулка на третьей линии». Ли Чхансок медленно опускает телефон, и его пальцы сжимаются вокруг корпуса. Он сидит неподвижно несколько секунд, затем поднимается с кровати, бесшумно накидывает халат и выходит в коридор. В доме тихо — слуги спят, и только его шаги звучат почти неслышно, как дыхание ночи. Он доходит до двери комнаты Минхо и останавливается. Его рука задерживается на ручке, и он чувствует, как внутри него поднимается холодная волна — не гнев, не ярость, а что-то более глубокое, более опасное: осознание, что его сын предал его доверие в ту же ночь, когда он предупредил его. Он открывает дверь. Комната пуста. Кровать аккуратно заправлена, но на ней никто не спал. Окно приоткрыто, занавеска колышется от лёгкого ночного ветра. Ли Чхансок стоит на пороге, глядя на пустую комнату, и в его голове постепенно складывается картина. Он знает, что Минхо не просто заболел. Он знает, что его сын сейчас с Джисоном. Он знает, что они вместе, нарушая все правила, которые он установил. Ли Чхансок медленно закрывает дверь и остаётся в коридоре. Он не спешит. Он стоит в темноте, сложив руки за спиной, и его дыхание становится глубже. Внутри него — не гнев, не разочарование, а тихая, холодная решимость, которая формируется постепенно, как лёд, покрывающий поверхность воды. — Он ослушался меня. Он ушёл к нему, зная, что я предупреждал. Он выбрал его — вместо меня, вместо семьи, вместо всего, что я строил для него. И теперь я должен исправить это. Не потому что я злюсь. А потому что если я не остановлю это сейчас, он потеряет всё. И я потеряю его. Я не позволю этому случиться. Он медленно возвращается в свою комнату, садится на край кровати и смотрит на телефон, который лежит в его руке. Он не звонит Минхо. Он не ищет его. Он просто ждёт, и в его голове уже начинают формироваться планы, которые он не собирается никому показывать, пока они не будут готовы. Ночь продолжается. Над городом, на старой крыше, двое смотрят на звёзды, не зная, что этот момент — последний, который они могут провести в покое. А в доме Ли Чхансока уже начинается новая игра, где ставки станут слишком высокими для всех. Ли Чхансок сидит в темноте своей комнаты, сжимая телефон в руке. Его лицо остаётся неподвижным, но внутри него — холодная решимость, которая нарастает с каждой секундой. Он не колеблется ни мгновения. Он знает, что сейчас не время для эмоций. Сейчас время для действий. Он находит номер Бан Чана в списке контактов и нажимает вызов. Гудки звучат долго, но Ли Чхансок терпеливо ждёт. Наконец, на том конце поднимают трубку, и голос Бан Чана звучит с лёгким раздражением: — В таком часу? Что случилось? Ли Чхансок делает короткую паузу, давая словам осесть в воздухе, затем произносит ровно, почти холодно: — У меня плохие новости. Мне доложили, что мой сын и твой приёмный сын шляются по ночному городу. Вместе. Прямо сейчас. Я только что проверил комнату Минхо — его нет. Окно открыто. Угадай, в каких целях они могут гулять в такое время? На том конце повисает тишина. Бан Чан не отвечает сразу, но Ли Чхансок слышит его дыхание, которое становится чуть глубже, тяжелее. Затем голос Бан Чана звучит — ровный, но в нём слышится та сталь, которая появляется, когда он понимает, что его контроль дал трещину: — Я знал, что между ними что-то есть. Я видел, как он смотрит на него. Я чувствовал это. — Этого следовало ожидать, — продолжает Ли Чхансок, и его голос становится чуть тише, жёстче. — Нам нужно остановить это, пока не стало слишком поздно. Если они будут продолжать, это разрушит всё, что мы строили. Бан Чан делает паузу, и в его голосе появляется что-то новое — почти довольное, холодное, как лёд: — Знаешь, я не просто так подозревал их. В тот вечер, когда мы ужинали, я кое-что сделал. Я подложил Джисону в карман миниатюрный диктофон. Он до сих пор не знает об этом. Я слушаю его записи каждый день. Он даже не проверяет карманы. Идиот. Ли Чхансок замирает на мгновение, осознавая смысл его слов. Он не ожидал такого хода, но внутри него мелькает что-то похожее на уважение: — Ты серьёзно? Ты подложил ему диктофон? И он до сих пор не нашёл его? — Он даже не подозревает, — отвечает Бан Чан с лёгкой усмешкой. — Я слушал их разговоры. Они смеются над нами, называют нас старыми параноиками. Думают, что умнее всех. Но у меня есть запись их разговора сегодняшнего вечера. Они обсуждали, как встретиться ночью. Я слышал, как он сказал: «У меня есть только одна ночь». И теперь, если у них есть хоть капля ума, они будут двигаться по тому маршруту, который я могу отследить. Ли Чхансок медленно сжимает телефон в руке. Его голос становится тише, почти шёпотом, но в нём слышится металл: — У тебя есть его голос. Мы можем отследить, где они сейчас? По движению, по звуку, по чему угодно? — Я уже думал об этом, — говорит Бан Чан. — Диктофон записывает звук. Если они выйдут на открытое пространство, я могу определить, где они находятся. Городские звуки, транспорт, отголоски улиц — это даст нам ориентир. Нужно только время. Я запущу это сейчас. Ли Чхансок замолкает на мгновение, затем его голос становится холодным, как сталь: — Тогда действуй. Отследи их. Я хочу знать, где они находятся, и я хочу знать это прямо сейчас. Мы не можем позволить им продолжать. Сегодняшняя ночь должна стать последней. Бан Чан усмехается, и в его голосе слышится холодная, почти предвкушающая нотка: — Я найду их. Не волнуйся. И когда я найду их, мы решим, что делать дальше. У нас есть их голоса, их планы, их глупость. И у нас есть время, чтобы использовать это. Он заканчивает разговор, и Ли Чхансок остаётся сидеть в темноте, сжимая телефон в руке. Внутри него — холодная тишина, и только одна мысль пульсирует в его голове: «Минхо, ты выбрал неправильную сторону. И теперь я должен исправить твою ошибку. Даже если это будет стоить мне тебя». Бан Чан сидит в своём кабинете, сжав телефон в руке так, что побелели костяшки. Он не повышает голоса — он никогда не повышает голоса, когда по-настоящему зол. Вместо этого он медленно переводит взгляд на окно, за которым ночной город мерцает огнями, и в его голове прокручиваются картины одна за другой: Джисон, его растерянное лицо за столом, его улыбка, которую он прятал, его шаги, когда он слишком легко поднимался по лестнице. Джисон, который принёс в его дом только проблемы. Джисон, который осмелился смотреть на сына Ли иначе, чем на врага. — Ты принёс мне только проблемы, — говорит он вслух, обращаясь к пустоте, но его голос звучит так, будто он обращается к самому Джисону. — Я взял тебя из детдома, дал тебе крышу над головой, дал тебе имя, которого у тебя не было. А ты платишь мне тем, что водишься с врагами? Тем, что врёшь мне в лицо и строишь планы за моей спиной? Он поднимается из-за стола и подходит к окну, глядя на пустую улицу, по которой когда-то прошёл Джисон с Минхо. Его голос становится холоднее, тише, почти шипением: — Я мог бы выбросить тебя на улицу. Мог бы вернуть тебя в тот детдом, откуда забрал. Но я держал тебя. Я дал тебе шанс. А ты использовал его, чтобы предать меня. Ты думаешь, что я не узнаю? Что я не вижу? — он усмехается, коротко и без тепла. — Но я вижу. Я вижу всё. Он замолкает, и в кабинете повисает тишина. Бан Чан смотрит в темноту, и его лицо становится каменным. А в это время на крыше старого здания, в нескольких кварталах от дома Бан, Джисон сидит на краю, свесив ноги вниз, и смотрит на огни города. Рядом с ним, так же легко и спокойно, сидит Минхо. Между ними — тишина, но не та, что давит, а та, что согревает. Джисон наконец поворачивается к нему и говорит, стараясь, чтобы голос звучал легко: — Значит, завтра тебя уже не будет. А я останусь здесь, в этом доме, с этим взглядом отца, который сверлит меня насквозь. Ты правда думаешь, что я смогу продержаться несколько дней без тебя? Минхо усмехается, откидываясь назад и опираясь на руки: — Ты справишься. Ты уже научился делать вид, что ты не боишься. Осталось научиться делать вид, что ты не скучаешь. Джисон фыркает, качая головой, и лёгкая улыбка появляется на его губах: — Я не умею притворяться, когда дело касается тебя. Я пробовал. Не получается. Я смотрю на тебя, и всё внутри кричит. А должен молчать и смотреть в пол. Это невозможно. Минхо поворачивается к нему, и в его взгляде появляется короткая, почти тёплая искра: — Тогда не смотри в пол. Смотри на меня, когда никто не видит. Запоминай. Я вернусь, и мы продолжим. Наше обучение. Наши ночи. Всё, что мы начали. Джисон смотрит на него, и в его глазах — странная смесь тишины и тепла: — А если он узнает? Если он поймёт, что мы не просто учитель и ученик? Минхо не отводит взгляд. Его голос становится ровным, спокойным, почти как обещание: — Тогда мы просто будем бежать быстрее, чем он успеет нас догнать. Они замолкают, глядя на город, который спит под ними. И в этой тишине — всё, что они не говорят вслух. Всё, что они сохранят для себя до следующей встречи. Тишина между ними становится особенно глубокой, когда Минхо вдруг поднимается, бесшумно и плавно, и встаёт прямо перед Джисоном. Его силуэт заслоняет свет луны, и Джисон видит только очертания его лица, выделяющиеся на фоне ночного неба. — Ты сказала «бежать», — тихо говорит Джисон, поднимая на него глаза, чувствуя, как внутри закипает что-то странное. — Но куда бежать, если они везде? Минхо молчит. На мгновение он склоняет голову, смотрит на Джисона сверху вниз, затем вдруг медленно поднимает руку и касается его подбородка, приподнимая его голову. Джисон чувствует, как мир вокруг сужается до его лица. Он смотрит в глаза Минхо и видит в них что-то новое — тихое, решительное. Сердце начинает биться быстрее, и Джисон почти слышит его гул в собственных ушах. — Минхо… — шепчет он, и голос его звучит неуверенно, но в нём нет страха — только замешательство. — Что ты делаешь? Это… не здесь… я не… Он не успевает договорить. Минхо наклоняется и целует его. Легко, почти невесомо, но так, что Джисон чувствует каждую секунду этого прикосновения. Это мягкий, медленный поцелуй, который заставляет забыть всё: холод ночного ветра, шум города внизу, страх перед тем, что ждёт их внизу. Только этот момент. Джисон замирает на мгновение, и его руки поднимаются, касаясь плеч Минхо — почти невесомо. Он не знает, что делать, но его тело отвечает само: он прикрывает глаза, чувствуя, как этот поцелуй проникает в него, согревает изнутри. Когда Минхо отстраняется, Джисон смотрит на него, и его дыхание сбивается. Голос звучит тихо, почти как шёпот: — Это был мой первый поцелуй, — говорит он, и его голос дрожит от лёгкой неловкости, смешанной с чем-то тёплым. — Я… не думал, что это будет так. Что он будет таким. Минхо остаётся стоять перед ним, его рука всё ещё касается лица Джисона, и он улыбается чуть заметной улыбкой: — А я хотел, чтобы ты его запомнил. Чтобы у тебя был хотя бы один момент, который никто не сможет у тебя отнять. Даже если мы убежим. Даже если нас поймают. Этот поцелуй останется с тобой. Джисон смотрит на него, чувствуя, как тепло разливается по всему телу, и на его губах появляется лёгкая, почти светлая улыбка: — Я запомню. Я запомню всё. Эту ночь. Этот город. И этот поцелуй. Особенно его. Они не знают, что внизу, за углом старого здания, уже стоит чёрная машина. Бан Чан и Ли Чхансок сидят в ней, глядя в окно на крышу. В наушниках — каждый звук их голосов, каждое слово. И Бан Чан медленно сжимает кулак, чувствуя, как внутри него закипает холодная ярость, которую он больше не может сдерживать. Ли Чхансок сидит рядом, и его лицо остаётся неподвижным, но его мысли уже далеко — там, где он решает, что делать с этой ситуацией. И как наказать сына, который осмелился любить того, кого не должен был. Минхо снова наклоняется — медленно, будто пробуя момент на вкус. Он целует Джисона ещё раз, чуть дольше, чуть глубже, и Джисон чувствует, как его пальцы сжимают ткань куртки на плечах Минхо. Третий поцелуй — почти невесомый, лёгкий, как обещание. Минхо прижимается к нему ближе, и в этот момент его пальцы касаются кармана Джисона. Он чувствует что-то твёрдое, маленькое, почти незаметное, но оно там. Немного металлическое, с лёгким шероховатым краем. Минхо замирает. Он отстраняется на мгновение, прислушиваясь. И вдруг его лицо становится напряжённым. — Стой… — говорит он тихо, почти шёпотом. — Джисон, не двигайся. Джисон замирает, чувствуя, как внутри пробегает холод. Он не понимает, что происходит, но видит лицо Минхо — сосредоточенное, жёсткое, с той тенью, которую он видел только когда что-то шло не так. Минхо медленно запускает руку в карман куртки Джисона и нащупывает предмет. Он вынимает его осторожно, как будто боится сломать. Маленький металлический кружок, с едва заметным отверстием. Миниатюрный диктофон. Он лежит на ладони Минхо, и свет луны отражается от его холодной поверхности. Минхо смотрит на него несколько секунд, затем его лицо становится мрачным. Он поднимает взгляд на Джисона, и в его глазах — смесь гнева и вины. — Твою мать, Джисон, — говорит он срывающимся голосом. — Это прослушка. У тебя в кармане. Нас прослушивали. Всё это время. Джисон смотрит на диктофон, и его лицо бледнеет. Он чувствует, как земля уходит из-под ног. Его голос звучит тихо, почти беззвучно: — Я… я не знал… я не заметил, как он положил его… это был тот вечер, когда… Он замолкает, не в силах договорить. Минхо сжимает диктофон в кулаке, чувствуя, как холодный металл впивается в кожу. Его голос становится ниже, глубже, в нём слышится что-то, чего Джисон почти не слышал раньше — стыд, смешанный с гневом. Но гнев направлен не на Джисона. Он направлен на себя. — Это моя вина, — говорит он. — Я должен был проверить тебя. С первого дня. Я должен был научить тебя проверять карманы, одежду, обувь. Это одна из баз. Это то, с чего начинается всё обучение — проверять себя и свои вещи. А я… я был слишком сосредоточен на том, чтобы просто быть рядом с тобой. Я думал, что у нас есть время. Я думал, что мы в безопасности. Он отворачивается на мгновение, сжимая диктофон в руке, и его голос становится тише, почти как шёпот: — Я должен был проверить тебя, когда мы встретились на лестнице. Я должен был проверить тебя, когда ты первый раз пришёл ко мне на чердак. Я должен был научить тебя этому в первый же день. Но я не сделал этого. И теперь они слышали всё. Каждое слово. Каждый смех. Каждый поцелуй. — он замолкает, затем поднимает глаза на Джисона, и в его взгляде — странная смесь боли и твёрдости. — И я не знаю, как это исправить. Джисон смотрит на него, и в его глазах появляется что-то новое — не паника, а твёрдость. Он берёт Минхо за руку, сжимает его пальцы и говорит тихо, но отчётливо: — Ты не виноват. Это они — они сделали это. А мы — мы просто хотели быть вместе. И мы не дадим им отнять у нас это. Мы что-нибудь придумаем. Мы ведь всегда что-то придумывали, правда? Минхо смотрит на него, и на его губах появляется короткая, почти усталая усмешка: — Ты самый смелый человек из всех, кого я встречал, Джисон. Он убирает диктофон в карман, прежде поломав, и протягивает руку, помогая Джисону подняться с крыши. Их пальцы смыкаются на мгновение, и они оба чувствуют, что эта ночь перестала быть просто ночью. Она стала точкой невозврата. Они спускаются вниз, не зная, что их ждёт за углом. Но знают одно: они сделают всё, чтобы остаться вместе. Даже если для этого придётся бежать от всего мира. Минхо замирает на мгновение, когда его взгляд падает вниз, на тёмный переулок. Там, у старого фонаря, он замечает отблеск чёрной машины. Слишком гладкий, слишком правильный, чтобы быть случайностью. Внутри него всё сжимается, и он знает — это не просто машина. Это они. Он не слышит их шагов, но чувствует их присутствие — холодное, как утренний туман, который опускается на город. Он не говорит ни слова. Он просто хватает Джисона за запястье, сильно, до боли, и голос его становится резким, почти грубым: — Беги, Джисон! Джисон не успевает ничего спросить. Минхо уже тянет его за собой, и они срываются с места, как будто за ними гонится сам ветер. Их шаги грохочут по пустым переулкам, эхом разлетаясь по ночным улицам, и они бегут, почти не дыша. Джисон чувствует, как воздух режет горло, как ноги начинают гореть, но он не останавливается. Он не оглядывается, но слышит позади шаги — тяжёлые, быстрые, приближающиеся. Голоса, которые он узнаёт. Голос отца, резкий и холодный, как удар хлыста: — Стоять! Остановитесь! Но они не останавливаются. Они бегут. Сворачивают за угол, ныряют в проход между двумя старыми зданиями, перепрыгивают через ящики. Минхо сжимает его руку так крепко, что кожа белеет, и Джисон чувствует, что если он отпустит — он упадёт. Но он не отпускает. Они не останавливаются. Позади, в темноте, раздаётся голос Бан Чана — злой, срывающийся на крик: — Ты думаешь, я не поймаю тебя? Я поймаю тебя, и ты пожалеешь, что вообще родился на свет! Он бежит за ними, размахивая руками, и его лицо искажено гневом. Он почти теряет самообладание, что бывает с ним редко. Он не привык к тому, что его ослушиваются. Он не привык к тому, что кто-то убегает от него. И это бесит его больше, чем он может сдержать. Рядом с ним — Ли Чхансок. Он бежит ровно, молча, без лишних движений. Его шаги мерные и целенаправленные, как будто он не гонится, а просто двигается к цели, зная, что рано или поздно она будет достигнута. Его лицо остаётся каменным, но в глазах — холодная, абсолютная уверенность. Он не кричит. Он не размахивает руками. Он просто бежит за ними, сокращая расстояние, шаг за шагом. Минхо бросает быстрый взгляд назад и видит их: Бан Чан, вспотевший и злой, с красным лицом, Ли Чхансок — спокойный, как лёд, но его взгляд… этот взгляд заставляет кровь застывать в жилах. Минхо знает: если они остановятся — будет поздно. Они бегут, как будто от смерти. И это правда: если их поймают, они умрут — не сразу, но медленно, ужасно. Потому что в мире, где правят такие люди, как их отцы, любовь — это приговор. И они оба это знают.