Звезды, которые не погасли.

После долгой беготни Минхо и Джисон влетают в посторонний отрытый гараж, захлопывая за собой тяжёлую металлическую дверь. Снаружи — тишина. Только их дыхание, рваное, горячее, заполняет всё пространство. Минхо прислоняется спиной к холодной стене, закрывает глаза на секунду, пытаясь отдышаться. Джисон стоит рядом, согнувшись, держась за колени, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Минхо выпрямляется, его голос становится ровным, хотя он всё ещё тяжело дышит. Он поворачивается к Джисону и смотрит ему прямо в глаза. В его взгляде — тихая, холодная решимость, которую он редко показывает. Он говорит быстро, чётко, как отдаёт приказ: — Слушай меня. Мы не можем позволить им поймать нас обоих. Если они поймут, что это было обоюдно, что ты хотел этого так же, как и я – они уничтожат тебя. Бан Чан не простит. Ты для него – вещь, которую он потерял контроль над. А вещи не имеют права выбирать. — На мгновение Минхо притих. — Извини, я не в прямом смысле. Он делает шаг ближе и сжимает плечо Джисона, привлекая его внимание. — Я скажу им, что это я. Что я втянул тебя, что я манипулировал тобой, что ты просто подчинялся. Ты будешь молчать. Ты будешь кивать и выглядеть испуганным. Ты не знал, что я задумал. Ты не знал, что я веду тебя туда, куда не надо. Ты — жертва. Понял? Джисон поднимает на него глаза, и в них мелькает что-то — протест, смешанный с отчаянием: — Я не могу позволить тебе взять всё на себя. Я не позволю тебе умереть за меня. Это нечестно. — Честность не спасёт нас, — перебивает Минхо, и его голос становится жёстче. — Я знаю своего отца. Если я скажу, что это я во всём виноват — он будет зол, но он не убьёт меня. Я его сын. Я его наследник. Я ему нужен. А ты — ты просто приёмный сын Бан Чана. Ты ему ничего не должен, кроме подчинения. Если он решит, что ты предал его доверие — ты труп. Мёртвый или живой — неважно. Тебя не станет. Джисон смотрит на него несколько секунд, затем медленно опускает голову, чувствуя, как внутри всё сжимается. Его голос становится тихим, почти неслышным: — А если он не поверит? Если он подумает, что я притворяюсь? Что я всё знал и всё равно шёл с тобой? Минхо наклоняется, заглядывая ему в глаза, и его голос становится мягче, почти как обещание: — Тогда мы убежим. Мы снова будем бежать. Но сначала я попробую этот путь. Ты должен мне доверять. Джисон поднимает взгляд на Минхо. В его глазах — тишина. Он медленно кивает, чувствуя, как внутри разливается странное спокойствие, смешанное с болью: — Я верю тебе. Но если что-то пойдёт не так, я вмешаюсь. — Ты глуп, Джисон. Они замолкают, глядя друг на друга, и в тишине этого гаража слышно только их дыхание, смешивающееся с запахом машинного масла и страха. Джисон переводит дыхание, медленно опускаясь на корточки, опираясь спиной о старую покрышку. Минхо стоит рядом, прислушиваясь к ночной тишине за дверью. Кажется, они оторвались. На мгновение внутри разливается облегчение. И вдруг с противоположной стороны гаража раздаётся звук. Шаги. Тяжёлые, медленные, почти торжественные. Сначала тихие, затем громче. Джисон поднимает голову и застывает. Откуда-то из тени другого входа — того, который они не заметили, того, который считали закрытым, — появляются две фигуры. Бан Чан и Ли Чхансок. Они идут спокойно, неторопливо, как будто знали, что добыча загнана в угол. В руках у них ничего нет, но сама их походка, осанка, даже тишина, с которой они входят — она говорит больше, чем оружие. Бан Чан делает несколько шагов вперёд и встаёт прямо перед дверью, через которую Джисон и Минхо могли бы выбежать. Он не смотрит на Минхо. Он смотрит на Джисона — так, что кровь стынет в жилах. Его голос звучит ровно, но в нём — металл, который нельзя не узнать: — И куда вы собрались? Минхо делает шаг назад, инстинктивно прикрывая Джисона плечом, но он знает: это конец. Оба выхода закрыты, пространства для манёвра нет. Он сглатывает и поднимает руки, показывая, что не сопротивляется, но его взгляд остаётся жёстким: — Пусть Джисон уходит. Это я всё заварил. Он не виноват. — Уходит? — перебивает Бан Чан, и в его голосе появляется лёгкая, почти насмешливая нотка. — Ты думаешь, я не вижу, что происходит? Ты думаешь, я не слышал ваши шёпоты, когда вы думали, что я далеко? Я знаю больше, чем вы можете себе представить. — Джисон. Подойди ко мне. Минхо сжимает зубы, и его тело напрягается. Он не двигается с места. Его рука слегка касается руки Джисона, удерживая его на месте, и он смотрит прямо на Бан Чана, в его глазах — холодная решимость: — Не подходи. Он не сделает этого. Бан Чан усмехается. Коротко, почти беззвучно, но в его глазах мелькает что-то опасное: — Ты будешь указывать мне, что делать с моим приёмным сыном, Минхо? Ты забываешься. — Я не забываюсь. Я просто говорю, что он не подойдёт к тебе, пока я не пойму, что ты не сделаешь ему больно. Ли Чхансок молчит, стоя чуть в стороне, и наблюдает за этим разговором с бесстрастным лицом. Он не вмешивается, но его присутствие ощущается, как холодное дыхание. Бан Чан переводит взгляд с Минхо на Джисона, и его голос становится почти вкрадчивым, но от этого он звучит ещё более угрожающе: — Ты спрятался за его спину, Джисон? Ты думаешь, что он сможет защитить тебя? — он делает паузу, затем его глаза сужаются. — Ты ошибаешься. Рано или поздно тебе придётся ответить за свои поступки. И я хочу, чтобы ты запомнил этот момент. Запомнил, что я даю тебе шанс подойти ко мне добровольно. Пока я ещё не принял решения, которое тебе не понравится. Джисон чувствует, как воздух становится плотным. Он смотрит на Минхо, потом на отца, и внутри него всё замирает. Он знает, что если подойдёт — это будет конец. Но если не подойдёт — возможно, будет ещё хуже. Минхо сжимает его руку чуть крепче, но не говорит ни слова. Он просто стоит рядом, готовый принять любой удар на себя. Тишина в гараже становится абсолютной. Слышно только, как где-то вдалеке капает вода, и дыхание Джисона, которое сбивается от напряжения. Ли Чхансок делает шаг вперёд, его голос звучит ровно, почти спокойно, но в нём слышится та сталь, которую Минхо знает с детства: — Минхо. Отпусти Джисона. Минхо не двигается. Его пальцы сжимаются на запястье Джисона, и в его голове проносится мысль: если он отпустит, всё будет кончено. Но он знает отца. Он знает, что спорить с ним сейчас — значит сделать только хуже. Он медленно разжимает пальцы, делая шаг назад, и его руки опускаются вдоль тела. Он не смотрит на Бан Чана, но его взгляд остаётся на Джисоне, пока он отступает. Ли Чхансок делает ещё один шаг и его голос становится чуть тише, но от этого он звучит только жёстче: — Если ты не отпустишь его — будет хуже. Я не хочу делать тебе больно, Минхо. Но я сделаю это, если ты заставишь меня. — Нет. Ли Чхансок приподнимает бровь. Его голос становится жёстче, в нём появляется та нотка, которая обычно не терпит возражений: — Я сказал, отпусти его. Не заставляй меня повторять третий раз. Минхо молчит. Он не отпускает. Его пальцы сжимаются на запястье Джисона чуть крепче, и он стоит неподвижно, как каменное изваяние. Джисон чувствует его тепло и слышит биение его сердца — оно такое же быстрое, как и его собственное, но Минхо не двигается с места. Ли Чхансок поворачивается к Бан Чану, и его голос становится чуть мягче, но в нём по-прежнему слышна сталь: — Я извиняюсь за поведение моего сына. Он не должен был переходить границы, которые мы установили. Бан Чан усмехается – коротко, почти беззвучно. Он скрещивает руки на груди, глядя на Джисона поверх головы Минхо, и его голос становится вкрадчивым, почти мягким, но от этой мягкости становится только страшнее: — Джисон. Выйди вперёд. Джисон чувствует, как внутри всё замирает. Он переводит взгляд с отца на Минхо, который всё ещё держит его за запястье, и видит, как его пальцы сжимаются ещё крепче. Минхо не смотрит на него, но Джисон чувствует его молчаливое сопротивление. В темноте гаража повисает тишина. Никто не двигается. Никто не говорит. Только три пары глаз смотрят друг на друга, и воздух становится плотным, как перед грозой. Минхо отпускает запястье Джисона. Медленно, с усилием, будто каждый сантиметр отрывает от себя часть. Его руки опускаются вдоль тела, и он делает шаг назад, чувствуя, как внутри всё обрывается. Джисон делает шаг вперёд. Один. Второй. Он не смотрит на отца — он смотрит на бетонный пол, на трещины, на пятна масла, которые расплываются в глазах, потому что он не хочет видеть, что будет дальше. Он слышит шаг отца, тяжёлый, уверенный. Он слышит, как тот приближается, и внутри него всё замирает в ожидании. Удар приходит внезапно. Не пощёчина — удар кулака, в скулу. Голова Джисона дёргается в сторону, и он чувствует, как во рту появляется солёный привкус крови. Его ноги подкашиваются, но он не успевает упасть — второй удар прилетает в живот, заставляя его согнуться пополам, выбивая воздух из лёгких. Затем пинок под колено — он не удерживается, и его тело с глухим стуком ударяется о бетонный пол. Он падает лицом вниз, чувствуя, как острые частицы бетона впиваются в кожу, как в ушах звенит, как мир вокруг становится расплывчатым и холодным. Бан Чан не останавливается. Он подходит ближе, наклоняется, и его голос разносится по гаражу — спокойный, почти будничный, как будто он обсуждает погоду: — Ты думал, я шучу? Ты думал, я позволю тебе делать то, что ты хочешь? Он поднимает Джисона за волосы, заставляя его встать на колени, и его лицо оказывается в сантиметре от лица Джисона. В его глазах — холодная, ледяная злость: — Я дал тебе всё. Шкуру, имя, место в этом доме. А ты предал меня. Ты предал меня ради врага. Ты думаешь, я прощу это? Он отпускает волосы, и голова Джисона падает вниз. Но Бан Чан не уходит. Он поднимает руку, сжимает её в кулак, и ещё один удар прилетает в ребра. Джисон чувствует, как резкая боль пронзает грудную клетку, как внутри что-то хрустит, и его дыхание становится прерывистым. Он пытается подняться, но ноги не слушаются, и он снова падает на пол. — Встань, — говорит Бан Чан холодно. — Я сказал, встань! Джисон пытается подняться, но его руки дрожат. Он опирается на одну руку, пытаясь выпрямиться, но удар ногой прилетает в бок, сбивая его обратно. Он ложится, прижимая руки к животу, пытаясь защититься, но удары продолжают сыпаться один за другим: в плечи, в грудь, в рёбра. Он почти не чувствует боли — её заменяет онемение, разливающееся по всему телу. Только глухие удары, звук собственного дыхания и холодный голос отца, который продолжает говорить, но смысл слов ускользает. Минхо стоит в метре от них, сжав кулаки до боли, до крови. Его тело напряжено, как струна, но руки отца держат его за плечи, не давая двинуться. Он чувствует, как руки отца впиваются в его плечи, как сталь, как тиски. Он смотрит на Джисона, на его согнувшееся тело, на то, как он падает снова и снова, и чувствует, как внутри него что-то разрывается. Он не может дышать. Он не может моргнуть. В его глазах — пустота, которая постепенно заполняется чем-то тёмным, горячим. Он сжимает зубы, и на его скулах ходят желваки. Он чувствует, как внутри него закипает что-то, что он никогда не чувствовал раньше — ярость, смешанная с абсолютным бессилием. — Отец, — голос Минхо срывается, становится хриплым, почти умоляющим, — пожалуйста… хватит… Ли Чхансок не отпускает его. Его голос звучит ровно, холодно, как всегда: — Ты не вмешиваешься. Ты смотришь. И запоминаешь, что случается, когда ты переходишь границы. Минхо смотрит на Джисона, на его трясущиеся руки, на то, как он пытается подняться и снова падает, и чувствует, как внутри него всё рушится. Он не может помочь. Он не может бежать. Он не может даже крикнуть. Он может только смотреть, как единственный человек, который стал для него смыслом, разбивается об этот бетонный пол. Он смотрит и чувствует, как его собственное сердце разбивается вместе с ним. Минхо рвётся из хватки отца. Его тело напрягается, он дёргается вперёд, пытаясь высвободить плечи, но руки Ли Чхансока смыкаются на нём с нечеловеческой силой — сухие, железные пальцы впиваются в мышцы, не давая двинуться. Минхо бьёт ногой по полу, пытаясь найти точку опоры, но отец просто держит его, как стальной капкан, и голос его звучит ровно, почти безучастно, будто он не держит собственного сына, а просто наблюдает за чем-то скучным: — Не рыпайся. Ты только сделаешь хуже. — Пусти меня! — голос Минхо срывается на крик, хриплый, надорванный. — Пусти, отец, ты слышишь?! Я убью его! Я убью его, если он не остановится! Но Ли Чхансок не отпускает. Он молчит, сжав зубы, и его лицо остаётся каменным, как маска. Минхо чувствует, как его собственные руки дрожат от напряжения, как мышцы горят, но он не может освободиться. А Бан Чан продолжает. Он медленно, почти с наслаждением опускается на корточки рядом с Джисоном, хватает его за волосы — жёстко, до хруста, и натягивает их так, что Джисон вынужден поднять лицо. Его глаза стеклянные, он почти не видит, только чувствует, как рука отца сжимает его волосы, как холодный воздух касается разбитых губ, как кровь смешивается со слюной и стекает по подбородку. — Смотри на меня, — говорит Бан Чан тихо, почти ласково. — Я хочу, чтобы ты запомнил моё лицо. Потому что это лицо ты будешь видеть даже в своих кошмарах. Он не ждёт ответа. Он просто берёт голову Джисона и с силой, сухой и точной, бьёт её о бетонный пол. Раз. Второй. Третий. Глухой удар — и капли крови разлетаются по серому бетону, как брызги дождя. Четвёртый удар — и лицо Джисона впечатывается в бетон так, что слышно, как что-то хрустит. Пятый — его тело обмякает. Каждый удар становится глуше, но его слышно так отчётливо, что Минхо кажется, будто эти звуки врезаются в его череп, как гвозди. Он видит, как кожа лица Джисона начинает разрываться, как на щеке появляется глубокая ссадина, из которой сочится кровь и смешивается с бетонной крошкой. Он видит, как левый глаз начинает заплывать, как скула деформируется от удара, как из рассечённой брови течёт тёплая кровь, заливая веко, делая его почти неживым. Он видит, как рот Джисона приоткрывается, и из него вытекает струйка крови, смешанная со слюной, как его пальцы слабо дёргаются, пытаясь за что-то ухватиться — но не находят. Лицо Джисона вдавливается в бетон снова. Снова. Снова. Бетонный пол становится мокрым. Из разбитых губ, из рассечённого носа, из ссадины на щеке, из уголка глаза — кровь течёт ручьём, заполняя трещины в полу, растекаясь тонкими тёмными ручейками по серому камню. Она собирается в лужицу, которая медленно расширяется, впитываясь в поры бетона, оставляя тёмный, влажный след. Она стекает по щелям между плитами, заполняя каждую неровность, каждую трещинку. Она капает с волос Джисона, падая на пол тяжёлыми, тёплыми каплями. И тишина. Джисон не двигается. Его тело обмякает, становится безвольным, и он больше не пытается подняться. Его лицо — разбитое, залитое кровью — лежит на бетоне, и кажется, что он перестал дышать. Только лёгкое, почти незаметное движение грудной клетки говорит о том, что он ещё жив. Минхо смотрит на это. Он видит каждую секунду. Каждый удар. Каждую каплю крови. И его крик, который рвётся из груди, становится почти звериным — он хрипит, он захлёбывается словами, он бьётся в руках отца, пытаясь вырваться, но Ли Чхансок держит его так, что его тело перестаёт слушаться. — НЕТ! НЕТ! ПРЕКРАТИ! ОТЕЦ, ОТПУСТИ МЕНЯ! Я УБЬЮ ЕГО! Я УБЬЮ ЕГО, СЛЫШИШЬ?! Он бьёт ногами, он пытается ударить отца затылком, но Ли Чхансок только сильнее сжимает его плечи и, развернув, начинает тащить к выходу. Минхо сопротивляется, он хрипит, он пытается зацепиться за что угодно, но отец тащит его с нечеловеческой силой. Ли Чхансок открывает дверь машины и с силой заталкивает Минхо внутрь. Тот пытается вырваться, но отец уже захлопывает дверь, и замок щёлкает. Минхо бьёт кулаком по стеклу, кричит, но его голос уходит в пустоту, заглушённый металлом и тишиной ночи. — Сиди и молчи, — говорит Ли Чхансок, садясь за руль. — Ты ничего не изменишь. Ты только сделаешь хуже. И если ты не успокоишься, я вернусь туда и закончу то, что начал Бан Чан. Не испытывай моё терпение. Минхо сидит на заднем сиденье, прижавшись спиной к двери, и смотрит в окно на закрытую дверь гаража. Его руки дрожат, дыхание сбито, и он чувствует, как слёзы — горячие, злые — начинают застилать глаза. Но он не плачет. Он просто смотрит туда, где остался Джисон, и внутри него — только одно желание, которое становится смыслом его существования: вернуться и вытащить его оттуда живым. А в гараже на бетонном полу расплывается лужа крови. Джисон лежит неподвижно, его лицо повёрнуто в сторону, и он не двигается. Бан Чан стоит над ним, молча смотрит на своё творение, и в его глазах — ни капли сожаления. Только холод, который останется с ним навсегда. Машина трогается. Гул мотора заполняет тишину салона, но Минхо его почти не слышит. Он сидит на заднем сиденье, прижавшись лицом к холодному стеклу, и его дыхание всё ещё сбито, плечи дрожат. Он смотрит назад — на гараж, который постепенно исчезает за поворотом. И когда он становится совсем маленькой точкой, Минхо резко поворачивается к отцу. Его голос срывается, хрипит, он почти кричит, но внутри него столько боли, что слова вылетают, как осколки: — Зачем? Зачем мы уехали?! Он убьёт его! Ты слышишь?! Он оставил его там! Он умрёт, отец! Он умрёт! Ли Чхансок молчит. Его руки спокойно лежат на руле, лицо остаётся непроницаемым, как каменная маска. Он не смотрит на сына. Минхо продолжает, его голос становится тише, но от этого только острее: — Ты… ты хуже него. Ты хуже Бан Чана. Он хотя бы злой открыто, он бьёт и не скрывает этого. А ты… ты знал. Ты знал, что это произойдёт. Ты дал этому случиться. Ты держал меня, пока он разбивал его лицо о бетон. Ты не дал мне его остановить, не дал мне его защитить. Ты просто стоял и смотрел. Он замолкает на мгновение, затем его голос становится почти шёпотом, но в этом шёпоте слышно столько боли, что воздух в машине становится плотным: — Ты — монстр. Ты хуже любого из них. Потому что ты делаешь это с холодной головой. Ты знаешь, что делаешь, и тебе всё равно. Ли Чхансок на мгновение переводит взгляд на зеркало заднего вида. Он смотрит на сына, и в его глазах — не гнев, не злость. Только холод, который не тает даже в тишине. Его голос звучит ровно, почти спокойно, но в нём слышится та сталь, которая не гнётся: — Я сделал это, чтобы спасти тебя. Если бы ты вмешался, он убил бы тебя. Не сегодня, так завтра. Ты думаешь, я не знаю, что такое любовь? Ты думаешь, я не понимаю, что ты чувствуешь? — он делает паузу, и его голос становится чуть тише, но от этого не мягче. — Я понимаю. Но я также знаю, что любовь делает тебя слабым. А слабость в нашем мире — это смерть. Я не позволю тебе умереть из-за него. Даже если для этого мне придётся смотреть, как он страдает. Минхо отворачивается, прижимаясь лбом к стеклу. Он чувствует, как слёзы начинают застилать глаза, но он не плачет. Он просто смотрит в пустоту ночной улицы и шепчет, почти беззвучно: — Ты не спас меня. Ты просто сломал меня. И я никогда тебе этого не прощу. Машина едет в тишине, но внутри Минхо — гул, который не утихнет, пока он не вернётся за Джисоном. Пока он не узнает, жив ли он. Пока он не вытащит его из этого ада. Минхо резко подаётся вперёд, ударяя ладонью по переднему сиденью. Его голос срывается, становится хриплым, почти надорванным: — Останови машину. Останови свою грёбаную машину, я сказал! Я сам вернусь за ним. Я не оставлю его там умирать! Ли Чхансок не реагирует первые несколько секунд. Его лицо остаётся неподвижным, руки лежат на руле, как будто он не слышит. Но машина медленно тормозит, съезжая к обочине. Она останавливается с глухим звуком, и в салоне повисает тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Минхо. Ли Чхансок поворачивается к сыну. Медленно, как будто давая ему возможность осознать, что происходит. Его лицо по-прежнему каменное, но в глазах появляется что-то новое — холод, который становится почти осязаемым. — Ты уверен, что хочешь этого? — спрашивает он тихо. Минхо открывает рот, чтобы ответить, но не успевает. Рука отца взлетает в воздух и с силой опускается на его щёку — пощёчина, громкая, сухая, от которой голова Минхо дёргается в сторону, а на коже остаётся красный отпечаток. Он замирает на мгновение, чувствуя, как щека начинает гореть, но он не отворачивается. Он смотрит на отца в упор, и в его глазах — такая же холодная решимость. Ли Чхансок смотрит на него сверху вниз, его голос остаётся ровным, но в нём слышится металл, который не гнётся: — Доволен? Ты сам этого захотел. Я не хотел причинять тебе боль, но ты не оставил мне выбора. — он делает паузу, затем продолжает, и его голос становится тише, но от этого он звучит только опаснее: — А теперь сиди и выкинь его из головы. Умрёт — так умрёт. Нет — так нет. Ты больше никогда его не увидишь. Никогда. И я сделаю всё, чтобы это случилось. Он замолкает, и его глаза сужаются, когда он видит, как Минхо сжимает кулаки, как его челюсть напрягается. — Ты назвал меня монстром? — продолжает Ли Чхансок, и его голос становится почти вкрадчивым. — Будь благодарен, что ты не был размазан по бетону вместе со своим дружком. Я дал тебе шанс остаться живым. Не испытывай моё терпение. Он отворачивается, снова берётся за руль, и машина трогается. Минхо сидит неподвижно, глядя перед собой. Пощёчина всё ещё горит на его щеке, но он почти не чувствует её. Он чувствует только одно — холод, который разливается внутри него. Холод, который говорит ему, что он не остановится. Что он вернётся. Что он сделает всё, чтобы спасти Джисона. Даже если для этого придётся идти против всего мира. Даже если для этого придётся идти против собственного отца.