Шаг от страха до культа

Озеро Джордан в тот вечер было особенно ярким. Небо украшала россыпь красных порезов заката, создавая неповторимый пейзаж, и Уилл, вдохновившись работами импрессионистов, старательно смешивал нужные оттенки, чтобы перенести их на небольшой холст, который заранее смастерил при помощи картона с акриловым грунтом, и разместил на своём этюднике, что они сделали вместе с Джонатаном. Ещё год назад Байерс-младший бы сильно расстроился тем, что они проводят вместе совсем мало времени, но теперь Уилл был поглощён тревогой, а она, как известно, вытесняет подобные размышления То было почти параноидальное чувство; казалось, дай ему волю — оно тебя тут же уничтожит. — Экспериментируешь со стилем? Знакомый голос отвлёк от ощущения вечернего холода. Уилл вытер измазанную краской ладонь и обернулся. Генри смотрел на него в привычной манере пристально, а затем перевёл взгляд на набросок. — Я уже говорил, что у тебя хорошо получается. — Да, наверное... — Уилл почувствовал замешательство и, если честно, был напуган таким внезапным появлением мужчины. Поэтому у него секунду назад дрогнула рука и на ней осталось оранжевое пятно. Уилл уже его убрал, но зачем-то снова взял серый лоскут и продолжил тереть то место. — Ты почему здесь? Генри подошёл ближе. Юноша заметил, как тот улыбнулся уголками губ. Уилл на мгновение подумал, что темно-бежевый цвет рубашки был ему к лицу, но не успел уловить мысль о том, что такая одежда слишком лёгкая для холодного ноября. — Я живу неподалёку, — ответил Генри, — если пройти немного вниз по Морхед-стрит, можно увидеть мой дом. Уилл в моменте не смог вспомнить ни одного дома в указанном направлении. Он хотел отложить лоскут с пятнами краски, который держал, но ему необходимо было чем-то занять ладони. Уилл нервничал, находясь наедине с Генри в этом холодном закате, но не мог понять почему. Мужчина тем временем продолжил: — Ты, видимо, пытаешься повторить технику Моне. Но я думаю, ты будешь как Гойя. Никогда не хотелось создать свои мрачные картины? — Генри посмотрел прямо в глаза Уиллу, и в его взгляде вновь читался прежний искренний интерес. Это располагало к себе. Уилл старался не прерывать зрительный контакт, чтобы не выдать беспокойство, вновь спровоцированное его вниманием. Обычно он рисовал в одиночестве, полностью погружаясь в процесс и представляя, что не существует мира за пределами его листа. Он создавал собственный, безопасный мир. — Гойя умер в одиночестве и сумасшествии. Думаешь, я закончу так же? — Уилл едва не рассмеялся, потому что его сарказм прозвучал слишком реалистично в условиях того, что ему пришлось пережить за последние пять лет. Генри хмыкнул в ответ на эти обнадёживающие слова. — Нет, Уильям. Ты выглядишь напряжённым, а эмоциям нужно давать выход. Искусство — лучшая форма сублимации. Ты не похож на человека, который любит  делиться чувствами вслух. Уиллу вдруг показалось, что мужчина знал его слишком хорошо, и было даже немного обидно, что его так легко прочесть, даже если он не говорит ни слова. Вслед за "обидно" находилось "тревожно". Уилл не хотел чувствовать себя уязвимым, но, видимо, от этих небесных глаз ничего не утаить.   Генри кивнул, указывая на стоящую поодаль лавку и приглашая Уилла сесть. Тот сперва замешкался, однако самая сложная часть работы, заключавшаяся в подборе нужных оттенков, была уже завершена, а остальное он все равно планировал доделать дома: масляные краски высыхают несколько дней. Он взглянул на стремительно темнеющее небо, на котором начали собираться тяжёлые облака, и все же отошёл, присаживаясь рядом. Долгих несколько секунд Уилл сомневался, однако спросил: — Можно у тебя одолжить? — он указал на коричневый портсигар, который Генри держал в руках. — Сигарету? О, конечно, — мужчина протянул ему одну, — только не говори родителям, что я поощряю дурные привычки. Не хочу портить имидж, — его голос звучал так тепло и расслабленно, что Уиллу показалось, словно он лукавит: Генри совершенно не похож на того, кого беспокоило бы чужое мнение. Уилл обнаружил свою зажигалку в кармане куртки, и это его обрадовало, ведь прошлым вечером он не мог вспомнить, где оставил ее. Он поджёг сигарету и закурил. — Скажу маме, что беру с неё пример, — Уилл коротко усмехнулся, представив, как это выглядело, если бы Джойс начала его отчитывать за такое недопустимое поведение, — а отец... не думаю, что его беспокоило бы что-то, связанное со мной, — он не заметил, как его брови сдвинулись к переносице в печальном выражении, а знакомая тягучая грусть вновь принялась гладить его плечи. Он не любил вспоминать Лонни. Точнее говоря, у него не находилось в памяти ни одного совместного счастливого воспоминания. Небольшие облака горького дыма быстро терялись в порывах осеннего ветра.  Будь он сильнее — смог бы уносить с собой еще не осыпавшийся пепел. Зрелище было тоскливым, настроение тоже, едва уловимый шелест падающей неподалёку листвы только добавлял грустных красок в окружающую обстановку. Генри наклонил голову (по-птичьи, думает Уилл) и вновь посмотрел на юношу. Внимательно. Изучающе. Уилл уверяет себя, что чувствует мурашки по предплечьям от холода, но не от взгляда напротив. — Мой отец, — Генри выдерживает паузу, подбирая нужные слова, — боялся меня. Он никогда не говорил об этом вслух, но я всегда это чувствовал. Я долгое время жил с убеждением, что со мной что-то не так. Прости, мне немного сложно, я раньше никому об этом не рассказывал. Он потушил окурок и бросил в стоящую рядом урну. —  Почему? — спросил Уилл. — Я так до конца и не понял, но не могу ему этого простить, хоть и прошло много лет. — Наверное, тебе было тяжело с этим справляться. До фильтра оставалось чуть меньше половины. Уилл намеренно растягивал свой расслабляющий ритуал. — Человек может привыкнуть ко многому, даже если условия кажутся невыносимыми, — произнёс Генри. Ветер едва-едва взъерошивал его светлые волосы. Красиво. — А что было с тобой? — Что? — Уилл поймал себя на том, что, задумавшись, уже несколько секунд смотрел сквозь чужие глаза, и это вызвало чувство неловкости. — Ты говорил о безразличии в свой адрес, — напомнил ему Генри. Картинки из почти забытого пошлого пронеслись перед Уиллом подобно стоп-кадрам из фильма, который нельзя выключить. Он старательно бежал от этих образов несколько лет, но теперь, когда никто не собирался его прервать, когда создавалось ощущение настоящего взаимопонимания, он позволил себе вновь на них взглянуть. Джонатан, достающий зелёные осколки из его ран. Ещё более тревожная Джойс, не находившая в себе сил, но так долго остававшаяся в этом горьком мраке, который слегка отдавал терпким запахом успокоительных. Иные раны, чередующиеся с физическими. Общие, отталкивающие. И вечный сигаретный дым. Уилл был ещё ребёнком, однако тогда пообещал себе, что никогда в жизни не станет приобщаться к этой зависимости. Не получилось. А новый запах (кажется, у Генри были "Мальборо") ощущался для него совершенно иначе. Будто и зависимость была новая. То ли с возрастом он позабыл о наивных детских клятвах, то ли обстановка, пережитые травмы и компания Генри заставляли его думать иначе. Дым постепенно стал успокаивающим. — Ему... всегда было плевать. Наверное, лучше бы был страх с его стороны, чем вечные упрёки и смешивание с грязью, — Уилл постарался взять контроль над своим дыханием, ощутив едва уловимое покалывание в уголках глаз, — а в детстве все слова... ну, знаешь, цепляют тебя, как рыболовные крючки. И из них очень сложно выпутаться.  — Может, тебе и не надо, — Генри медленно закурил вторую, отводя взгляд от Уилла, чтобы не вызвать в нем стеснения и нового желания спрятаться: он заметил, как изменилось движение его век, а пальцы стали нервно сжимать фильтр. — Может, в этом твоя сила. — Что ты имеешь в виду? — недоумевающе спросил Уилл. — Знаешь, однажды я принял то, что возненавидел, и сделал это частью себя. Это помогло мне выжить. Уилл отмечает, что ранее у него не возникало подобных идей. Мысль звучит как спасение от вечной колючей мешанины страхов и воспоминаний в его голове, хоть и крайне ненадёжное, немыслимое и почти метафизическое. Он так давно ведёт свою внутреннюю борьбу, что взгляд со стороны оказывается уместным. Долгожданным. Он был знаком с Генри совсем недолго, и тем не менее этот человек вызывал у него парадоксальное интуитивное доверие. Уилл выдерживает продолжительную паузу, осмысливая сказанное ему, пока во взгляде отражается надвигающаяся на город беззвездная ночь. — Думаю, это невозможно, — и Уилл верит в свои слова, ведь действительно невозможно принять то, что ты хочешь выдрать из себя живьём, дабы наконец ощутить, что с тобой всё в порядке. — В нас гораздо больше силы, чем мы предполагаем. В голосе Генри звучит цепкая уверенность, будто он тысячи раз лично убеждался в правдивости своих слов. — Нет. Нет, точно не во мне, — произнёс Уилл, — я не из тех людей, кто силен внутри, ты не знаешь, о чем говоришь. — Что ж, вернемся к этому в другой раз, если захочешь. И поверь, я знаю, о чем говорю. Уилл тоскливо стряхивает пепел ловким движением пальцев. Ему не хочется дальше погружаться в диалог. Там, где недавно плечи гладила грусть, появляется неприятное ощущение неуместной уязвимости, от которого хочется избавиться, и оно заставляет слитным движением подняться с лавки. Было уже достаточно поздно. Ладони стали холодеть. — Ладно, может быть, — он уверяет себя, что не боится сейчас показаться невежливым, но ему действительно хочется уйти и побыть в одиночестве. — Мне пора идти. Если бы тщательно заклеенную станицу дневника удалось спустя годы разорвать, собрать заново, прочесть и превратить это в чувство — то Уилл сейчас испытывал именно его.  — Доброй ночи, Уильям. Генри подарил ему все ту же тёплую улыбку на прощание и отправился в сторону Морхед-стрит. Уилл принялся складывать кисти и тюбики с краской. Если бы Уилл не был занят наведением порядка, а обернулся бы на секунду, он бы мог заметить, что Генри не уходил: его фигура растворилась во тьме наступающей ночи; гораздо быстрее, чем его шаг позволял покинуть окрестности озера. Уилл не хочет занимать лишним свою голову, но в нее стучится мысль о чужой красоте, светлой и магнетической. Резкое желание создать новый портрет, та самая идея, которую нужно немедленно хватать за хвост, не отпускать и скорее воплощать, пока образ достаточно яркий. Воспоминания сами нашли к Уиллу дорогу, пока он возвращался домой. Два года назад, когда творчество не являлось для него единственным способом почувствовать себя живым, у него был синий блокнот с изображенным на обложке парусником. Он отличался от остальных блокнотов и холстов тем, что Уилл открывал его в моменты необходимости выразить свое восхищение чужой красотой. Майк. Бесчисленные попытки запечатлеть его и так выученное до мелочей лицо. Веснушки. Карие, почти чёрные глаза, что всегда глядят в сторону. Волосы, глубину цвета которых мог изобразить только уголь. И вечно, вечно измазанные этим углем пальцы. Уиллу сейчас наивно вспоминать об этом, однако всего пару лет назад в его жизни был период, когда он искренне считал, что наступит день, у него будет достаточно уверенности, силы и доверия, чтобы всю эту галерею чувств, ограненных в картонную обложку на кольцах, подарить самому источнику его вдохновения. Уилл думал, что какой бы ответ не последовал на его жест, он никогда не станет сожалеть. Он молчал, потому что образы на бумаге всегда говорят гораздо больше. Потому что признание в любви через картины — последняя надежда быть понятым, замеченным и принятым на пороге полного отчаяния, и она обязательно встретит теплоту в ответ, ведь люди ценят, когда ими восхищаются, или стесняясь, отказываются принимать, что они такого восхищения достойны. Это казалось не страшным. Правильным. Уилл с детства любил дарить Майку рисунки, многие до сих пор оставались на стенах его комнаты. Майк даже говорил шутя, что скоро соберёт настоящую коллекцию и сможет открыть галерею, предсказывая, что Уилл станет всемирно известным художником, и его детские работы будут оцениваться на миллион. Но время шло, и изменилось слишком многое. Уилл не помнит точно, в какой момент делиться творчеством отодвинулось в его голове за черту допустимого во взаимодействии с Майком и обрело ярлык странного и неуместного. Именно поэтому Уилл не решился подарить ему картину сразу в аэропорту. А в фургоне Аргайла, когда, казалось, вся жизнь летела в пропасть и могла оборваться в преддверии конца света, страх уже не был так силен. А когда ты возвращаешься в родной город, будучи напуганным и растерянным, и видишь на его месте пепелище и карикатурно-свинцовое небо над ним, подобные страхи перестают иметь смысл. Уилл не был уверен точно, замолкнет ли когда-нибудь чудовищное внутреннее напряжение, что сопровождало все его мысли изо дня в день. Однако теперь у него, кажется, появился новый человек, черты коего во внезапном порыве вдохновения захотелось запечатлеть с помощью штрихов механического карандаша.